Бесплатный звонок из регионов: 8 (800) 250-09-53 Красноярск: 8 (391) 987-62-31 Екатеринбург: 8 (343) 272-80-69 Новосибирск: 8 (383) 239-32-45 Иркутск: 8 (3952) 96-16-81

Худ. книга "Весьёгонская волчица" Б. Воробьев

10 июля 2013 - RomaRio
Худ. книга "Весьёгонская волчица" Б. Воробьев Худ. книга "Весьёгонская волчица" Б. Воробьев

Борис Воробьев

Весьёгонская волчица

 

Часть первая – НЕНАВИСТЬ

 

Глава 1

 

…Тяжело прошумел в верхах ветер, сорвал с веток снег, осыпав радужной пылью спины лежащих внизу волков. Ель покачнулась, и Егор еще теснее прижался к стволу, запоздало пожалев о том, что не догадался взять из дровней веревку. Сейчас привязался бы и ни о чем не думал. Уж лучше бы замерзнуть, чем волкам в зубы…

Вот ведь как все повернулось! Какой год охотится на этих самых волков, перестрелял и переловил незнамо сколько, а надо же – самого загнали на дерево! Эх, жизнь‑жестянка, не знаешь, где и упадешь… Разве думал, когда ехал на делянку, что волчица выследит его и здесь? Другое дело – подстерегла бы у себя на болоте, так нет же, сюда принесло, окаянную!

Часов у Егора не было, но он и без них определил, что сидит уже больше часа. Правда, пока сидеть было можно – сквозь полушубок и ватные брюки ни ветер, ни мороз не проникали, тепло и ногам в валенках, и все же никакая одежда не поможет, если придется ждать долго. Но верить в это не хотелось. По прикидкам выходило, что волки не догнали лошадь – больно уж быстро вернулись, – и сейчас она уже в деревне, и там идет суматоха.

Егор представил себе, как бегают деревенские мужики и бабы, как распоряжается всем председатель, и ему стало радостно на душе от нарисованной картины. И только мысль о жене и дочке приглушала радость. Ладно, дочка, три годка только, ничего еще не понимает, а жена небось ревмя ревет, небось думает, что его и в живых уже нет. Он вспомнил, что, уезжая, наказал жене истопить к его возвращению баню, и она, наверное, истопила, а он сидит тут, как цуцик. Одна радость – табак.

Махорка и спички были в кармане, и Егор покурил, а окурок бросил на головы волкам – приятно было хоть чем‑нибудь досадить зверям.

Мысли вернулись к старому. Ну надо же, как все сошлось! Приехал, называется, за бревнами! А ведь мог бы додуматься, что дело добром не кончится, ведь все шло к этому. Сначала Дымка сожрали, а потом волчица к дому приходила – мало тебе этого? Нет, заладил, как дурак: ничего ему волки не сделают! Сиди теперь, кукуй, раз такой смелый, да моли бога, чтобы в деревне поскорее хватились… А все волчица. И откуда только взялась такая курва? Вишь чего надумала – за выводок рассчитаться! Сколько раз брал выводки, и ничего, а эта взбеленилась. Полгода прошло, а все не забыла…

Прошло и верно полгода, волчиный выводок Егор взял в мае, а вообще‑то охотничьи дела его были давние, такие, что не сразу и вспомнишь.

 

Глава 2

 

Охотиться Егор начал рано, мальчишкой еще. Да и как по‑другому, когда все Бирюковы испокон веку были охотниками? И не какими‑нибудь, а волчатниками. Волчатником был и отец Егора, и дед, и прадед, Тимофей Бирюков, известный на всю округу тем, что охотился с ручным волком. Как этот волк попал в дом к прадеду – взял ли его Тимофей Бирюков волчонком или подранил взрослого зверя, а потом приручил, – никто из Егоровой родни не знал. Даже дед ничего не помнил про то время, потому что был совсем мальцом, когда отец пропал в лесу. Без следа пропал и без слуха – ушел и сгинул вместе со своим волком. Пропасть в дремучем лесу – дело нехитрое, там с человеком всякое может случиться, однако молва не связывала гибель Тимофея с дикостью здешних мест. Не такой был человек Тимофей, чтобы взять да и заблудиться или ненароком свернуть шею в каком‑нибудь буераке. Нет, не по своей оплошности пропал Тимофей – никто другой, как волк, погубил охотника. Видать, навел на него стаю, и звери загрызли Тимофея.

После такого случая в самый раз остерегаться Бирюковым, держаться подальше от леса, да где там! Завзятого нрава были все, с ружьем не расставались, передавая один другому опасную науку волчьих облав и выслеживаний.

Лет с двенадцати стал охотиться и Егор. Сначала было вроде забавы, а потом пристрастился по‑настоящему. Стрелял из дедовой берданки зайцев да боровую дичь. Добывал немного: не хватало ни силенок, ни сноровки, ни огневого припаса, но и то, что приносил, было приварком для стола, где, кроме картошки и молока, других разносолов не водилось. Время стояло трудное, шла война, и на отца уже получили похоронку, а у Егора были еще две малые сестренки. Тут каждый лишний кусок был к месту.

Нехватка пороха и дроби, понятно, беда для охотника, зато это приучило Егора стрелять редко, но метко. И годам к шестнадцати он стал первым стрелком в деревне, а к двадцати решил больше не гоняться за мелочью и взялся за волков. Их в том глухом углу Калининской области, под Весьёгонском, всегда хватало, а после войны развелось видимо‑невидимо. Стрелять зверье было некому, мужиков в деревнях повыбило войной, и волки окончательно обнаглели. Собакам и скотине от них не было никакого спасу. Чуть зазевается какая дворняга, глядишь, волки уже тащат ее в лес; стоит пастуху отвернуться, как уже нет овцы или телки. Да что скотина – ребятишек боялись отпускать по грибы. Поэтому никто не удерживал и не отговаривал Егора от того, чтобы стать волчатником. Все знали о его меткости и удачливости, к тому же и выгода получалась немалая, поскольку за каждого убитого волка в заготконторе платили по пятьсот рублей. Дело, конечно, опасное, не каждый решится идти на волка, но Егор‑то вон какой вымахал. Да и пятьсот рублей на дороге не валяются.

Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Волк – зверь серьезный, тут старая берданка плохая подмога, а еще и картечь нужна, и капканы. А где взять? Спасибо председателю сельсовета, выручил. Вместе с Егором ездил в район, хлопотал о ружье и капканах. Ручался за Егора, говорил, что тот все затраты на него оправдает. Уважили председателя, как‑никак фронтовик, две «Славы» имеет, и вручили Егору в счет аванса новенькую «тулку» двенадцатого калибра и три волчьих капкана, густо смазанных солидолом. Отвесили пороху и дроби с картечью.

Вроде все устроилось, однако скоро начались нелады. Сходив раз с охотничьей бригадой на облаву, Егор заявил председателю сельсовета, что будет промышлять один, потому как мотаться по лесу без толку он не согласен. Разве это охота, когда все галдят, как вороны, курят и гремят разными железяками?

Председатель, всю войну провоевавший в разведчиках, в душе был согласен с Егором, но положение обязывало его не допускать партизанщины, и он долго увещевал Егора, просил не идти против коллектива. В бригаде и так мало охотников, а уйдет Егор, вообще некому будет работать. Ну не получилось один раз, получится в другой, а бригадиру он скажет, чтобы подтянул у мужиков дисциплину.

Но Егор настоял на своем, хотя и хлебнул потом лиха. Бригада, какая она ни есть, все бригада, в ней каждый помогает другому и работает для всех, а один – он один и есть. Все делай и соображай сам, никто тебе ничего не подскажет. Пока до какой‑нибудь волчьей хитрости докумекаешь – мозги набекрень сдвинутся. Потому так и получилось, что за первую зиму Егор с грехом пополам добыл одного волка. Ох и смеялись охотники! Костили Егора на чем свет стоит, обзывали единоличником и куркулем, но Егор сопел в свои две дырочки и целыми днями пропадал в лесу.

Трудно давалось знание волчьих повадок. Взять хотя бы тропы. Это только кажется, что волки бегают по лесу без разбора, а на самом деле у них для всякого случая своя дорога. А какая и для чего – тут Егору пришлось поломать голову. Зато многое прояснилось, и Егор, наткнувшись на волчью тропу, уже не гадал, куда это направились волки, на охоту или на лежку, а мог сказать об этом в точности. А сами следы? Здесь тоже нужен был глаз да глаз, потому что глянешь – вроде прошел один волк, а приглядишься – пробежала стая. Волки, когда их не гонят, бегают не врассыпную, а друг за дружкой, след в след, поэтому и кажется, будто прошел один зверь.

Мало‑помалу разобрался Егор и с волчьим воем, научился отделять голоса молодых от матерых, распознавать, о чем они воют. И сам стал подражать вою, вабить, как говорят охотники. Но и здесь тоже было много такого, что не лезло ни в одни ворота. Вот, скажем, завыл ты. Воешь, стараешься, даже голову задираешь по‑волчьи кверху, а сам думаешь: да неужто волк, дикий зверь, не отличит этот вой от своего, волчьего? Так не отличали ведь! Стоило завыть, и вот уже откликнулся один, другой, третий. И уж тут не хлопай ушами: вой, подманивай зверя под выстрел. Егор и подманивал, дивясь волчьему неразумству.

Правда, не все волки поддавались обману, а уж волчицы, особенно старые, – те совсем редко. Ухитрялись, неизвестно как, отгадывать, что дурачат их, и ни за что не отзывались.

Словом, со временем дело у Егора пошло, и все насмешники прикусили языки. Да и о чем было говорить, если Егор за зиму меньше десятка волков не брал? В заготконторе с ним теперь здоровались за ручку и величали по имени‑отчеству, а портрет Егора из года в год так и висел в сельсовете на Доске почета.

Чего бы не жить, спрашивается, но судьба рассудила по‑своему, свела, как будто нарочно, с этой стаей на болоте. Гиблое место, всем болотам болото. Деревенские называли его Верховым, оно начиналось километрах в пяти от деревни, а где кончалось – не знал никто. Егор, не раз забредавший туда, был уверен, что, если идти болотом, никуда не сворачивая, упрешься прямым ходом в тундру – настолько обширными представлялись ему эти владения кикимор и леших. Верно, ни тех, ни других Егор там никогда не встречал, а вот одного болотного жителя знал, как говорится, в лицо.

Прошлой весной, в мае, Егор возвращался из леса. За целый день ходьбы портянки сбились, и Егор присел перемотать их. Разувшись, он разгладил портянки на коленке и уже начал было обертывать ногу, как вдруг увидел волка. Держа в зубах зайца, тот не спеша трусил совсем недалеко от Егора. День был безветренным, в неподвижности воздуха запах человека не долетал до волчьих ноздрей, и зверь не чуял Егора. Однако Егор замер: не учуял, так услышит, только шевельнись. Волк, что кошка, чуть какой шорох, он уже тут как тут. А Егору не хотелось спугивать зверя. Во‑первых, волк нес зайца, а во‑вторых, бежал прямехонько на болото. Уж не к деткам ли? Заяц‑то для какого хрена?

С того раза Егор стал все чаще кружить возле болота и даже углубляться в него, надеясь обнаружить волчьи тропы или встретить самих волков. Но те как в воду канули, зато тропы отыскались вскоре. Изучив следы, Егор попробовал определить, велика ли стая. Получилось – четыре волка. И только зимой, когда звериные следы читались на снегу, как буквы на бумаге, выяснилось, что в стае семеро зверей. Это было то, что нужно, и Егор стал готовиться к охоте. Но все сорвалось из‑за дурацкого случая: как‑то, коля дрова, Егор попал по ноге и всю зиму просидел дома. Нога зажила лишь к апрелю, но в апреле какая охота, время упущено. Оставалось одно утешение – дожидаться, когда ощенятся волчицы. Стая жила на болоте, тут и гадать было нечего, и требовалось отыскать логово и взять волчат – хоть и половинная, а все же выгода. А там, глядишь, и до стаи руки дойдут.

 

Глава 3

 

…Егор покурил еще раз и опять бросил окурок в волков. А между тем мороз стал донимать не на шутку. Сначала защипало щеки и нос, а потом холод проник и под полушубок. Как Егор ни подтыкал и ни запахивал полы, ветер находил в них щели, добирался до поясницы и спины. А тут еще и ноги затекли, и Егор вытягивал их и так, и сяк, ворочался и трещал сучьями, а волки, словно чувствуя, что ждать осталось недолго, задирали морды вверх и смотрели на Егора. Он показывал им фигу и матерился.

В лесу посинело, тени укоротились, а никто так и не ехал, и Егор подумал, что волки, видать, догнали кобылу. Конечно, догнали, разве убежит лошадь с дровнями от зверей? Потому и не едут, не знают ни о чем. В выходной у всех полно своих забот, кому какое дело, куда уехал Егор. Даже и конюх навряд ли вспомнит, потому что Егор обещал ему, что сам поставит лошадь в конюшню. Жена – та, конечно, дожидается, так ведь ни о чем таком и не думает. И представить себе не может, что волки его на дерево загнали. Топит себе баню да ждет. Дай бог, к вечеру догадается, что дело неладно, так не просидишь до вечера на суку‑то. Не петух, лапки не подожмешь да голову под крыло не спрячешь.

От этой мысли Егора взяла злость, и он, увидев над головой сухой сук, отломал его и швырнул в волков. Но те лишь отбежали подальше. Егор невесело усмехнулся: нашел, чем пугать – палкой. Их бы сейчас картечью хлестануть, особенно эту сучку волчицу. У‑у, тварь хитрющая! Все чует. Уж как он караулил ее после той ночи, когда она к дому приходила, и все впустую. Как сквозь землю провалилась. А логово? Лучше всякой лисицы упрятала. Чуть не месяц искал, с ног сбился и, если бы не бинокль, не нашел бы…

 

Глава 4

 

Самое время искать логова – май. Волки щенятся в конце марта – начале апреля, и выводки надо брать до июня. Не возьмешь – волчата подрастут и не дадутся в руки. Услышат, что подходишь к норе, убегут и спрячутся. И тут ты хоть разыщись их.

Такой случай у Егора был, поэтому нынешней весной он не хотел упускать сроки, и, как только справили праздники, Егор наладился на болото.

«Кто рано встает, тому бог дает» – об этом всегда твердил дед‑покойник, к этому приучил и внука, и Егор вышел из дому чуть свет. Солнце только‑только выкатилось из‑за частокола елок и по крутой дуге поднималось на небо, где, как белье на веревках, висели чистые, подсиненные облака. В избах топились печи, мычали во дворах коровы, а собаки от калиток провожали Егора незлобливым, с ленцой, брехом. Ночью прошел дождь, сильно пахло водой и распустившимся березовым листом, и Егор подумал, что, раз береза пошла в лист, холодов больше не будет.

Шел Егор налегке – нож в кожаном чехле на поясе, рогожный мешок под мышкой да ломоть хлеба с салом в кармане телогрейки, чтобы было что пожевать, когда захочется. Кепку начиная с весны Егор не носил, надевал только в августе, когда в лесу появлялся клещ, или лосиная вошь, как называли его деревенские, а из всех обувок предпочитал в летнее время одну – бахилы. Самая подходящая для охотника обувка – длинные, выше колен чулки, сшитые из толстого брезента и пропитанные какой‑то мазью, которая не пропускала сырость, хоть стой в воде с утра и до ночи. Легкие и прочные – ни одна змея не прокусит – бахилы были незаменимы в лесных скитаниях, и Егор удивлялся, почему их не продают в магазинах. Сам он доставал бахилы у сезонников на торфоразработках – выменивал за тетеревов и глухарей. С портянкой или с шерстяным носком бахилы были лучше всяких сапог.

Легко дышалось Егору в это теплое майское утро. Две недели назад, как раз на Пасху, ему исполнилось двадцать шесть, он был три года женат, души не чаял в маленькой дочке, а охоту не променял бы и на златые горы. Конечно, лето – пора не охотничья, летом зверь и птица выводят потомство, и бить их в это время запрещено, но для дела, которым занимался Егор, запретных сроков не устанавливалось – волка разрешалось истреблять круглый год. И какими хочешь способами. Хочешь – стреляй, хочешь – лови капканами, а желаешь – мори отравой. Егор так и делал, правда, отравой не пользовался, брезговал, считая, что морить ядом кого‑никого, пусть даже волка, – не охотничье занятие. Волк – не клоп и не таракан, а животина умная и хитрая, вот и добудь его по правде, ежели ты охотник.

Забота на зиму у Егора была – стая на болоте. Но это – на зиму, до нее еще дожить надо, а вот волчата, которые растут где‑то в логове, – неплохой надбавок. Волки помалу не приносят, шесть‑семь волчат, как пить дать, бывает и больше, но Егор на много не замахивался. Пусть будет хотя бы пяток, вот тебе и полторы тысячи в кармане. За волчонка платят по три сотенных, а полторы тысячи – это полкоровы.

В голове все складывалось куда как складно, однако Егор знал: отыскать логово – не гриб найти. Конечно, волки далеко в болото не полезут, там им прокорма не хватит, устроятся где‑нибудь поближе к лесу да к деревне, но где? С любого края могут окопаться, и будешь неделю ходить вокруг да около, пока не наткнешься. Да еще как сказать, наткнешься ли…

Болото встретило Егора тяжелым запахом испарений, сыростью и той особенной тишиной, какую хранят тайные, дремучие места. Словно некая завеса отделяла болото от остального мира, от его привычных звуков и проявлений жизни; здесь против воли хотелось ступать неслышно, а говорить шепотом, как будто и шаги, и слова были запретны среди этих трясин и зыбей.

Ярко‑зеленый весенний мох пружинил под ногами, как губка, процеживал сквозь себя коричневую торфяную воду, которая до краев наполняла глубокие вмятины следов. Множество островков, поросших частой березовой молодью и невысокими кривыми соснами, были разбросаны по болоту вперемежку с окнами открытой воды, огороженными, как частоколом, зарослями рогоза и осоки. Такие окна могли скрываться и подо мхом, когда посмотришь – вроде безобидный зеленый лужок, а наступишь – и поминай как звали, и Егор остановился, чтобы подобрать шест – будет чем прощупать подозрительное место. Всяких лесин валялось вокруг множество, и нужно было только обрубить у подходящей сучки.

Топора у Егора не было, он никогда не брал с собой топор, который в лесу вечно за что‑нибудь да цеплялся; не хуже топора ему служил нож, изготовленный деревенским кузнецом Гошкой. С ручкой из лосиного рога, с широким и тяжелым лезвием, нож годился для любого дела. Им Егор снимал шкуры, рубил лапник для подстилки и валежник для костра, а на спор перерубал даже гвозди.

Пригодился нож и теперь. Через пять минут шест был готов, и Егор, опираясь на него, как на посох, двинулся в глубь болота. Каждый островок в нем мог быть тем самым местом, где устроились волки, и Егор не пропускал ни одного, тыча шестом во все щели. Ноги то и дело проваливались в колдобины, но хуже всего было в чащобе, сквозь нее приходилось продираться согнувшись, и скоро Егор взмок. Отыскав во мху бочажок, он напился из пригоршни, обмыл лицо. После воды потянуло курить, но Егор, жалея время, пересилил себя и пошел дальше.

Солнце, повисев над головой, медленно покатилось к закату, когда Егор решил: на сегодня хватит, и так забрался черт‑те куда, пора выбираться. Найдя место посуше, он расстелил мешок и сел. Полез было за махоркой, но вспомнил о сале и достал из кармана сверток. Развернул тряпицу, разломил хлеб, нарезал сало ломтями. На теплой погоде оно потеряло твердость, но от одного только чесночного духа у Егора потекли слюнки. Он ел сало со шкуркой и между делом посматривал по сторонам.

Болото на глазах меняло свой облик. Воздух над ним чуть заметно посинел, и эта синева, смешиваясь с зеленью мха, осок и листвы, как туман, окутывала все вокруг, перемещалась и пульсировала, словно живая, странным образом изменяя формы и очертания. Повсюду мнилось чье‑то движение, слышались какие‑то вздохи, какое‑то клокотанье и шипенье, а время от времени на поверхность темных окон вырывались громадные пузыри и тут же лопались, чтобы освободить место новым. Казалось, что на всем болоте происходит какая‑то невиданная варка, что кто‑то, загрузив этот огромный котел, удалился до поры до времени и где‑то ждет результатов своего опыта. Сгущаясь, испарения стояли над болотом, как чад, и лучи низкого солнца, пронизывая его под косым углом, вспыхивали и переливались крошечными разноцветными искрами.

Пора было выбираться из этих душных и обманчивых хлябей. Свернув напоследок цигарку, Егор с удовольствием покурил. Он не считал, что день прошел зря. Начало сделано, и это главное. Завтра надо поглядеть с другого края, а понадобится – и с третьего. Ни в какое везение на охоте Егор не верил. Везет только дуракам – это точно сказано. А охота терпения требует. Здесь одним махом да наскоком шиш чего добьешься. Но и зря волынить тоже нечего. До конца месяца, кровь из носа, а надо найти логово. Не найдешь – накрылись твои полторы тысячи.

Но и следующие дни ничего не дали. Егор приходил домой затемно и, даже не поев, валился на постель. Жена подбирала за ним разбросанные по всей избе вещи и в который раз принималась уговаривать Егора бросить охоту. Мало ли в колхозе других дел? Мужиков не хватает, везде примут с радостью. И не надо будет с утра и до ночи таскаться по этому проклятущему лесу, мерзнуть и мокнуть и рвать без конца одежду. Она и так не успевает чинить. Всех денег все равно не заработаешь, проживут и на трудодни. Живут же другие.

Егор в разговоры не вступал. Они велись неоднократно, и он знал, что жена поворчит‑поворчит и отстанет. Слушая ее вполуха, Егор незаметно засыпал, а утром снова снаряжался и уходил на болото. Он уже признался себе, что дело оказалось труднее, чем думалось. Поиски затягивались, время уходило, а он как был ни с чем, так ни с чем и оставался. Громадная протяженность болота путала все карты, и, чем дальше Егор проникал в него, тем яснее сознавал, что так можно проискать и до морковкина заговенья. Он не знал главного – хотя бы примерного направления на логово.

Верно: троп много, а по какой идти? Все так и так не облазить. Тут сам господь бог не разберется.

Бог, может, и разобрался бы, а Егору отступать было некуда, и он в конце концов придумал выход из положения. Правда, здесь ему требовалась помощь, но Егор надеялся, что ему не откажут. С этим он и отправился ближайшим вечером в дом председателя сельсовета.

Там ужинали – ели жареную картошку. Большая сковорода стояла посередине стола, за которым сидело все семейство.

– А‑а, Егор! – сказал председатель. – В самый раз поспел, присаживайся к нашему шалашу.

Егор только что отужинал дома, но обижать отказом председателя не стал.

– Ну как, нашел? – поинтересовался председатель, освобождая Егору место рядом с собой. Он был в курсе всех его охотничьих дел и, видно, подумал, что Егор зашел поделиться с ним очередной удачей.

– Нет еще, – ответил Егор.

– Что так? Чай, вторую неделю ходишь.

– Так болото, Степаныч. Прорва.

– Выходит, не найдешь?

– Найду, никуда не денутся.

– А не опоздаешь? Они к концу месяца уже шустрыми станут, черта с два дадутся в руки.

– Раньше возьму. Ты мне помоги только, дай бинокль денька на два.

– А на кой он тебе? – удивился председатель.

– Есть одна мысля. Гриву возле Сухого ручья знаешь? Сделаю на сосне засидок – никакой волк мимо не проскочит. А мне бы только узнать, в какую сторону они бегают.

– А что, верно! Мы на фронте так делали. Залезешь, бывало, куда повыше, а оттуда в бинокль все как на ладони. – Председатель прошел за перегородку и через минуту вернулся с биноклем. – На, дарю. – И, видя удивление Егора, рассмеялся: – Бери, бери, у меня он все равно без дела лежит!

Бинокль был немецкий, трофейный, и увеличивал так сильно, что когда Егор однажды смотрел в него, то видел всю деревню насквозь до мельчайших подробностей. Имей он такую технику, не бегал бы по лесу, высунув язык. Но взять бинокль за просто так Егор не мог. Поэтому и предложил:

– Давай баш на баш, Степаныч.

– Это как же? – прищурился председатель.

– А очень просто. Ты мне бинокль, а я тебе – нож.

– Гошкин? И не жалко?

– Подумаешь! Сам вон чего отдаешь, а мне нельзя? Егор знал, что его предложение пришлось председателю по душе. Тот не раз любовался ножом, и Егор был доволен, что все получилось честь по чести.

 

Глава 5

 

…С каждой минутой сидеть становилось невмоготу. Насквозь промерзшие валенки сделались как деревянные, полушубок стоял колом. От ледяного ветра у Егора ломило лоб, замерзшие пальцы не сгибались, и он, чтобы не упасть, привалился боком к стволу. Стало как будто легче, и Егор устало закрыл глаза…

 

Глава 6

 

Утром Егор ушел в лес ни свет ни заря. Всю охотничью амуницию он на этот раз оставил дома, взяв с собой лишь бинокль, гвозди и топор. Нож, хотя он и оставался пока у Егора, для сегодняшнего дела не подходил. Рубить хворост или лапник – это совсем не то, что строить засидок. Здесь без топора не обойдешься.

В целом же план Егора выглядел так.

Грива возле Сухого ручья, о которой он говорил председателю, была песчаной косой, глубоко вдававшейся в болото и заросшей столетними соснами. На одной из этих сосен Егор и намеревался соорудить засидок, а проще говоря, помост, чтобы с него рассматривать в бинокль все, что делается на болоте. Волки не могли целыми днями сидеть возле логова, им надо было кормить волчат, бегать туда‑сюда, и Егор надеялся рано или поздно засечь в бинокль какого‑нибудь волка, а уж тот наведет его на логово. Но осложнения могли возникнуть и здесь. Попадись на глаза переярок – он не помог бы делу. Летом переярки держатся сами по себе, матерые их близко не подпускают к логову, так что засекать требовалось взрослых, волка или волчицу. Только они знали, где логово, и могли показать след.

Егор быстро отыскал то, что ему было нужно, – высокую сосну, росшую на самом краю гривы. Дерево было старое, кора на нем задубела и растрескалась, а нижние сучья давно высохли и отвалились, и, чтобы добраться до крепких лап, пришлось ладить лестницу. Делать настоящую Егор не собирался, проще было прибить к стволу метровые поперечины, и он, свалив две сушины, через час управился с делом. Оставалось забраться повыше и смастерить помост. На это ушел еще час, и когда Егор наконец устроился на лапнике как на полатях, то вслух обругал себя: не мог додуматься до простого дела сразу, целую неделю потерял зазря.

С высоты засидка болото и в самом деле просматривалось далеко, каждый островок на нем, каждое окно виделись по отдельности, а в бинокль различались и рябь от ветерка на поверхности окон, и колыхание травы и кустов на островах. Чтобы было совсем хорошо, Егор снял телогрейку, свернул ее поплотнее и подложил под локти. Потом достал из чехла бинокль, подрегулировал резкость и повел окулярами из стороны в сторону, прикидывая, откуда лучше всего начать.

Первыми, кого увидел Егор, были две цапли. Будь Егор на земле, он ни за что не заметил бы их – заросли тростника и рогоза скрывали цапель с головой, но с помоста, приближенные сильным увеличением, птицы гляделись, как на картинке. Серые, с темными крыльями, с хохлами на голове, они расхаживали взад‑вперед по залитой водой низине, временами замирали на секунду и вдруг делали быстрый выпад длинными шеями. Как ножницы, раскрывались клювы, и цапли, запрокинув голову, заглатывали добычу. Егор даже рассмотрел, какую – лягушек. У бедолаг был в разгаре любовный сезон, ошалев от избытка чувств, они потеряли всякую осторожность, и цапли ловили их без всякого труда. Они глотали лягушек с необычайной легкостью, и Егор не удивлялся этому – он не раз видел, как цапли с такой же легкостью заглатывали на речке язей величиной с ладонь.

Слева на берегу зашевелились кусты, и Егор сильнее прижал к глазам бинокль, готовый вот‑вот увидеть среди нежной зелени темно‑серое волчье тело. Но вместо этого из кустов вышел лось. Постоял, как лошадь, поводя в разные стороны ушами, и не спеша пошел вдоль закраины. Он явно не собирался заходить на болото, и Егор, разглядывая лося, подумал: уж не тот ли это, которого в позапрошлое лето он с мужиками вытаскивал из трясины? Похож, да и на болото косится, как собака на палку, как будто знает, что туда лучше не соваться. Если тот, тогда все понятно. В тот раз его ребятишки увидели. Пошли за камышовыми шишками и наткнулись. Бегом в деревню. Ну мужики и снарядились. Веревки взяли, топоры. Как раз поспели, лось уже увяз, одна голова торчала. Еле вытащили веревками да вагами…

Время шло. Давно улетели по своим делам цапли, затерялся среди лесных дебрей лось, а никаких признаков того, что где‑то, может быть по соседству, затаились волки, не было. Чтобы как‑то развеяться, Егор несколько раз покурил в кулак. Он не опасался, что волки учуят махорочный запах на такой верхотуре, но за время лесной жизни курение в кулак стало привычкой. Береженого бог бережет, говорил, бывало, дед, тоже охотник, приучавший Егора ходить в лесу тихо, не балаболить попусту языком и не оставлять после себя разных едких запахов. И Егор помнил дедовы наказы, но сегодня был не тот случай, когда следовало соблюдать всякие хитрые правила. Засидок засидку рознь. Вот если бы караулить на лабазе медведя, ворующего овсы, – дело другое. Тут сиди тихо, не дыши, а уж о куреве и не вспоминай лучше. Выкуришь «гвоздик» – все испортишь. А нынешняя засада – и не засада вовсе. Просто надо подглядеть, куда да откуда бегают волки, и одна‑другая цигарка здесь не помеха. Здесь главное – не шуметь. Так ведь он и не шумит, а если и споет какую частушку со скуки, то потихоньку, а не на всю ивановскую.

Волк, как и всегда, появился неожиданно. Крупный, лобастый, с прямым, как бы струящимся по воздуху хвостом, волк легко перепрыгивал выворотни и завалы, все дальше углубляясь в болото. Никакой добычи он не нес, но это ничего не значило. Волк мог проглотить мясо, а потом отрыгнуть его у логова.

Егор сразу узнал волка – это был он, его прошлогодний знакомец. Раньше, когда Егор еще не имел дела с волками, он числил их всех на одно лицо. Да по‑другому и не получалось. Волков нельзя было различить, как собак, по масти, все они серые, поди разберись, кого из них ты встречал, а кого не видел ни разу. Но, столкнувшись с волками поближе, Егор убедился, что среди них нет ни одного похожего, все они были разными и для опытного человека запоминались с первого взгляда. Как люди, которые по‑разному ходят, по‑разному что‑то делают, разговаривают и смеются, так и волки по‑разному бегали, различались статью и привычками. Охотник, встретивший волка один раз, уже не путал его с другими.

До зверя было метров триста, не больше, и Егор хорошо видел его – матерого, мощного, но еще не кончившего линять и оттого казавшегося тощим. Особенно впалы были волчьи бока, не успевшие обрасти новой шерстью, старая же лезла вовсю, образуя на шкуре целые проплешины.

Егор прикинул направление, которого держался волк, и рассудил, что тот скорее всего метит к видневшемуся вдали сосновому островку, темная зелень которого, как пятно, выделялась среди весенней зелени остального болотного мелколесья. На островке наверняка было повыше и посуше – чем не место для логова?

Между тем волк добежал до островка и скрылся в кустах, Егор с нетерпением ждал, что будет дальше. Если он ошибался и логово было в другом месте, волк мог с минуты на минуту объявиться на противоположном конце островка. Но если логово там, зверь выйдет не скоро. Пока волчат накормит, пока сам отдышится. Небось километров сто отмахал за день. А если на островке не логово, а лежка? Хоть и волк, а не круглые же сутки ему бегать, надо и отдохнуть.

Волк не появлялся. Логово или лежка? Выяснить это сегодня Егор не мог по одной простой причине – он не захватил с собой мешка. Подумал: чего таскать лишний груз, когда сначала нужно узнать, где окопались волки. Не рассчитывал, что в первый же день повезет. А вот поди ж ты, кажись, повезло. Но идти без мешка нельзя. Если логово – волчат за пазуху не положишь. И на ночь не оставишь, потому что за ночь волки перенесут детишек куда подальше. У них для таких случаев запасные квартиры имеются. Так что пусть подождут до утра, как говорят, утро вечера мудренее.

 

Глава 7

 

…Привалившись боком к стволу, Егор устало закрыл глаза. И тут же ему показалось, что он запрокидывается и падает, и он закричал, как в страшном сне, и ухватился за ствол. Был ли это миг краткого забытья или он действительно чуть не упал, Егор так и не понял, но смерть в волчьих зубах представилась ему с такой ужасающей реальностью, что он ощутил и боль от клыков, рвущих тело, и смрад, идущий из разинутой волчьей пасти.

И впервые в жизни Егор подумал, что, может быть, такая смерть ему и назначена. Быть у воды и не замочиться? Все время с волками, когда‑нибудь да промахнешься. Вот и дождался. Сожрут, как ту дохлятину, какой сам же прикармливал их…

 

Глава 8

 

Логово, неглубокая яма, оборудованная по волчьему обыкновению без всякой подстилки и боковых ходов, было вырыто среди корневищ двух сросшихся между собой сосен. Вокруг валялись обглоданные кости и остро пахло волчьей мочой.

Волчата, сбившись в тесную кучку, поглядывали на Егора скорее с любопытством, чем со страхом. Страх еще сидел в самой глубине звериных душ, высвободить его оттуда мог только опыт, а какой опыт у волчат, которые совсем недавно были голыми и слепыми?

И все‑таки они почувствовали опасность, и, когда Егор стал вытаскивать их из ямы, огрызались и норовили вцепиться острыми зубками в руку. Егор отвлекал их внимание и, хватая за шиворот, тут же совал в мешок. Волчата ползали по его дну, тыкались носами в углы и потихоньку скулили.

На все ушло не больше десяти минут, и, завязывая мешок, Егор в который уже раз подивился странному свойству волков, которые даже и не думали спасать потомство. Все звери и птицы защищают свои выводки, на что уж клуша – и та глаза выклюет за цыплят, а волки – нет. Убегают и смотрят на все издали, и Егор не мог объяснить себе, в чем тут дело.

Но коли речь зашла о странностях, то и сам Егор слыл среди остальных охотников человеком с причудами. А как сказать по‑другому, когда все, кто занимались добыванием волчьих выводков, всегда убивали волчат – палкой, прикладом, кто как умел, а Егор не убивал? Он без всяких раздумий стрелял взрослых волков, ловил их капканами, но волчат приносил живыми. Живыми сдавал и в заготконтору, чем поначалу вызвал там полный скандал. На него смотрели как на дурачка, спрашивали: «Ты что, парень, того?», но, когда Егор молча сложил волчат обратно в мешок, заготовители притихли. План есть план, за каждую лишнюю шкуру им шли премиальные, и они рассудили, что какая разница, от кого принимать шкуры – от умного или дурака. Егор со своей стороны поплевывал на то, как о нем думали в заготконторе. Давали бы порох и другие припасы, а больше от них ничего не требуется. И ему давали. И даже больше, чем другим, потому что никто не приносил за сезон столько шкур, сколько Егор.

Неплохой почин был сделан и нынче. До зимы еще ждать да ждать, а пять шкур вот они, в мешке. Те самые полторы тысячи, которые чуть не уплыли из‑под носа, не придумай он номер с биноклем. И ведь что интересно, рассуждал Егор. Ведь загадывал, что пусть будет пять волчат, пять и получилось. Как по заказу! А выпадет снег, он и до всей стаи доберется.

 

Глава 9

 

…Его все сильнее удивляло, почему так долго никто не едет, но, представив себе ход событий, он понял, что по‑другому не может и быть. Если даже лошадь и убежала от волков, в деревне не сразу раскачаются. Сперва пойдут к конюху узнавать, кому и по какому делу тот давал кобылу, а уж потом кинутся к председателю.

Но больше всего надежд у Егора было на жену. И конюх, и все другие могли и не вспомнить о нем, но жена не могла. По времени догадается, что что‑то случилось. Баня, чай, давно остыла, а ведь он обещал к бане. Да не в этом даже и дело. Сердце женское обо всем скажет, голубиная Машина душа. Хорошо, что он ничего не сказал ей тогда про волчицу, пусть лучше думает, что запозднился мужик, приедет…

 

Глава 10

 

Хотя Егор брал выводок не первый раз, он не считал себя специалистом в этом деле. Так же как и в охоте с флажками. Отказавшись от нее с самого начала, он потом все же попробовал себя два раза на облавах, но так и не прикипел к ним душой. Самое интересное в облавах, к чему Егор имел расположение, было выслеживание стаи. Здесь требовались сметка, знание звериных повадок и терпение, а настоящих помощников у Егора так и не нашлось, и он окончательно поставил на облавах крест.

Капканы – вот это по нему. Здесь он один выступал во всех лицах – сам выслеживал, сам приваживал волков и ставил капканы, сам добывал из них зверей. Никто не мешал ему, не советовал и не кричал под руку, но зато никто и не помогал, когда приходилось брать волка. Все делалось один на один, с риском, и этот риск придавал делу особую остроту, горячил кровь.

Одно было плохо: капканный промысел был занятием сугубо сезонным. На него в году падало в лучшем случае три‑четыре месяца, в остальное же время приходилось перебиваться с хлеба на квас. Была, правда, отдушина – выводки, но Егор занимался ими без особой страсти. Не велика заслуга – брать беспомощных волчат. Мальчишка и тот сможет. Проще простого дело: пришел, сложил, как дрова в мешок, и вся недолга. Даже ружья не надо. Зачем, спрашивается, ружье, когда обороняться все равно не от кого – ты только чихнешь, а волки уже и пятки смазывают.

Однако с некоторых пор Егор стал замечать, что вокруг него закрутилась какая‑то непонятная кутерьма. Начать с того, что по ночам стал лаять Дымок. Ничего особенного в этом вроде бы и не было, Дымок лаял и раньше, на то он и собака, но тогда это был лай как лай, а теперь в нем слышался постоянный страх, что и удивило Егора. Конечно, Дымок был самой обыкновенной беспородной дворнягой, какие жили в каждом деревенском дворе, но трусости за ним никогда не замечалось. Наоборот, он не пропускал случая, чтобы не ввязаться в собачью драку, с яростью изгонял из огорода забредших туда коров и даже порывался ходить с Егором в лес, но там от него было пользы как от козла молока. Волки чуяли Дымка за версту, и Егор раз и навсегда внушил ему, что его место – при доме. Бегай, карауль, делай свои собачьи дела, а куда не просят, не суйся.

И вот Дымок стал бояться. Что ни ночь, он исходил лаем и просился в дом, и Егор не знал, что подумать, чем объяснить такую перемену в собаке. Раньше у Егора не было привычки просыпаться по ночам, теперь же его будил лай Дымка. Стоило выйти из дома, Дымок подбегал, непривычно жался к ногам. Егор садился на завалинку, успокаивая, гладил собаку и всматривался в темноту. Что могло так пугать Дымка? Не волки же, в самом деле! Волки летом не подходят к деревне. Зимой – да, зимой в лесу мало пропитания, и звери наглеют, а сейчас еды хватает везде. Но тогда что же? Не станет же Дымок пугаться ни с того, ни с сего.

Так ничего и не надумав, Егор возвращался в избу, при этом Дымок норовил прошмыгнуть в дверь и устроиться на мосту, но этого Егор, как истый деревенский житель, допустить не мог. Не хватало еще, чтобы собака жила в доме. И он выдворял Дымка обратно на улицу.

– А что, как он взбесился, Егор? – спрашивала жена, которую эта ночная возня тоже будила.

– Еще чего! – отвечая Егор. – А то я не знаю, когда собака бешеная!

Но жена не успокаивалась и просила Егора утром же посадить Дымка на цепь, а то она боится отпускать дочку гулять, вдруг Дымок ее укусит.

– Посажу, – обещал Егор.

Но утром Дымок вел себя смирно, ласкался и вилял хвостом, как будто и не было никаких ночных страхов. А потом вообще все наладилось, Дымок перестал лаять, а если иногда и вспоминал о том, что он все‑таки собака, то лаял, как в старые добрые времена, звонко, с веселой радостью.

«И чего, дурачок, всю неделю с ума сходил?» – недоумевал Егор, еще не подозревая, что суета, в которую он был втянут последние дни, – лишь начало длинной цепи небывалых, можно сказать, событий, что против него уже составился заговор, в котором будут и противоборствующие силы, и кровь, и жертвы, и что первой жертвой станет именно Дымок.

В воскресенье после обеда Егор истопил баню. Уже можно было ломать веники, потому что троица прошла, а после Троицы лист держится крепко, и Егор сходил в лес и связал два свежих березовых веника. И хотя в сарае у него оставались еще прошлогодние, он давно соскучился по свежим. От них дух шел на всю баню, а главное, они были мягче и не так хлестались, как старые, когда выйдешь из бани и не поймешь, то ли парился, то ли тебя драли как Сидорову козу. Конечно, если париться для виду, как делают некоторые, то все равно, с каким веником идти, хоть с голиком, но Егор понимал толк в бане, парился истово, и ему было небезразлично, чем хлестать себя.

Сопровождать хозяина в пределах дома и деревни было для Дымка делом его собачьей чести, и он не мог допустить, чтобы баня готовилась без него. Пока Егор носил воду и нагревал котел, Дымок с деловым видом вертелся рядом и путался под ногами, но, видя, что хозяину не до него, решил наведаться к овинам на лугу. Там было полно мышей, а Дымок был не дурак набить себе брюхо на стороне, чем до глубины души возмущал Егора. Ладно был бы бездомным, а то и дом есть, и кормят, а все равно норовит подобрать что плохо лежит. Еще заразу какую подцепит. Но все попытки отучить Дымка от дурной привычки ни к чему не привели, и Егор плюнул на свои старания. Как плюнул и сейчас, обнаружив, что Дымка и след простыл, и догадавшись, куда его понесла нелегкая.

Закрыв дверь, Егор разделся, поплескал из ковшика на раскаленную докрасна каменку и полез на полок. Первый заход был для него всегда самым блаженным, и он хлестался до изнеможения, подбрасывая время от времени по ковшику, когда замечал, что пар достает не так, как сначала. Окатившись напоследок холодной водой, Егор пошел на улицу отдыхать. Баня стояла на самых задах, здесь никто не мог видеть Егора, и он сел на приступок, подстелив под себя веник.

День был жарким, но после пекла парилки этот жар казался прохладой. От реки дул ветерок, обвевая разгоряченное тело. Егор подставлял ему лицо и, как кот, жмурился от удовольствия.

Хорошо было вокруг. В синем небе с писком носились стрижи, над лугом порхали бабочки и летали стрекозы, а на березах вдоль улицы гомонили грачи. Хотя дом Егора стоял с краю, Егор не променял бы это место ни на какое другое. Чего еще надо? Все рядом, под боком – и распустившийся вовсю лес, и поля, и речка, от которой начинался луг, переходящий за деревней в пустоши. Когда‑то на лугу косили, но постепенно сенокос отодвинулся дальше, луг зарос кустарником, и от прежних времен на нем остались лишь два овина. Они стояли здесь давно, Егор еще сопливым мальчишкой играл в них с друзьями‑приятелями и ловил гнездящихся под крышами ласточек. В косовицу в овины по‑прежнему складывали сено, но сейчас они пустовали, и только мыши вольготно чувствовали себя в прошлогодней сенной трухе.

Егор сходил в предбанник, свернул цигарку и опять сел на приступок, подумав при этом, что давно пора его обновить, доски стали совсем трухлявыми. Да и нижние венцы надо менять, баня‑то сколько уже стоит, того и гляди завалится. Все руки не доходят, хотя бревна еще летом заготовлены и нужно только привезти их из леса. Но до зимы нечего и думать об этом: дорога – колдобина на колдобине. Подмерзнет, тогда и съездим.

Докурив, Егор раздавил пяткой бычок и поднялся с приступка, намереваясь сделать еще один заход в парилку, да так и остался стоять. То, что он увидел, повергло его в совершенное изумление: от овинов к бане мчался сломя голову Дымок, а за ним – Егор не поверил своим глазам – гнался на махах самый настоящий волк! Изумление Егора еще больше усилилось, когда он разглядел его – это был тот самый, которого он уже дважды видел на болоте.

Опешив от неожиданности, Егор продолжал смотреть на все как бы со стороны, словно это не за его собакой гнался неведомо откуда взявшийся здесь волк. А положение на лугу складывалось трагическое. Дымок отнюдь не был гончаком и не мог соперничать в беге с волком, который весь был предназначен для погонь и должен был вот‑вот достать собаку. Дымка пока спасало одно: его гнал ужас, вселявший в несчастного пса силы, но их могло не хватить на такую скачку.

До бани оставалось не больше ста метров, и Дымок, наверное, уже уверился в спасении, но тут из кустов наперерез ему выскочил другой волк, поменьше, в котором Егор тотчас распознал волчицу.

Дымок оказался в «клещах». Это была самая настоящая засада, какую сплошь и рядом волки используют на своих охотах, когда один гонит, а другой поджидает жертву где‑нибудь в укрытии. Спасения в таких случаях нет, потому что загнанный не успевает даже понять, что произошло.

Не понял этого и Дымок, а волчица рассчитала все точно. Прыгнув, она сбила Дымка с ног, сзади налетел второй волк, и Дымок завизжал, но визг сразу же оборвался и перешел в хрип.

И только тут Егор опомнился и осознал, что происходит нечто небывалое: на его глазах волки режут его собаку, а он стоит пень пнем. В руках был только веник, но это не остановило Егора. Закричав во все горло и, как дубину, подняв веник над головой, он кинулся спасать Дымка. Волки, увидев бегущего к ним человека, бросили собаку и скрылись в кустах, но, когда Егор подбежал к бившемуся на траве Дымку, он увидел, что помогать тут бесполезно: шея пса была располосована как ножом, живот разорван. Дымок еще хрипел, но то была агония.

Постояв над собакой, Егор пошел обратно к бане и увидел жену. Испуганная и бледная, она смотрела на него как на сумасшедшего.

– Ты что, Егор?!

– Дымка волки зарезали!

– Господи! – сквозь слезы проговорила жена. – А я думала, с тобой что. Как ты закричал, у меня ноги так и подкосились, еле добежала.

– Ну ладно плакать‑то, – сказал Егор. – Принеси‑ка лучше лопату, надо Дымка зарыть.

Жена пошла к дому, но по дороге обернулась:

– Ты грех‑то хоть прикрой, бегаешь голый. Увидит кто, растрезвонит по всей деревне.

Отправив жену с дочкой мыться, Егор по привычке лег полежать. Он всегда лежал, а то и спал час‑другой после бани, и, хотя сегодня она не удалась, давным‑давно заведенный порядок взял свое.

Укрывшись полушубком, Егор лежал, надеясь, что подремлет хоть немного, но привычного спокойствия не было, мысли вертелись вокруг одного – что же за невиданный случай приключился сегодня?

Если бы Егору кто‑нибудь рассказал о таком, он счел бы это брехней, охотничьей байкой, но это произошло с ним, а потому требовало объяснения. В том, что волчье нападение было не случайным, а заранее подготовленным, Егор нисколько не сомневался, но не находил причин для этого. Что плохого сделал Дымок волкам? Он и в глаза‑то их никогда не видел, а уж тем более ничем не насолил им. Однако – разорвали. А до этого, видать, караулили, к дому подходили – то‑то Дымок и лаял. Но опять же спрашивается: для чего караулили? Конечно, волк при случае от собачины не откажется, но охотиться за собакой у всех на виду не будет. А тут охотились, засаду сделали. Но не для добычи, это точно. Если бы для добычи, не стали бы рвать, унесли. А эти кинули – вроде бы расправились за что‑то, и дело с концом. Но за какие такие грехи расправляться‑то? Ведь ничего не сделал Дымок этим самым волкам, ничего!

Егор встал, принес с моста крынку с молоком, не отрываясь, выпил половину. Катавасия с Дымком получалась интересная. С одной стороны, у волков не было никакого резона охотиться за ним, а с другой – получалось, что они глаз с него не сводили. И выпустили‑таки кишки.

И тут у Егора мелькнула догадка: а что, если волки мстили? До сих пор он не верил в такие басни, хотя и слышал об этом от многих охотников. Но мало ли какие небылицы ходят по деревням. Поживешь – чего наслушаешься. Говорили же о Мироновой бабке, что она, дескать, ведьма и это можно проверить, нужно лишь подследить, когда она пойдет за чем‑нибудь во двор. Тогда и надо воткнуть над дверным косяком нож, и бабка ни за что не выйдет со двора, потому что у ведьм нет силы против ножа.

Егору было лет тринадцать, когда он решил выяснить, ведьма Мирониха или нет. Но идти на такое дело одному было страшно, и Егор взял в помощники братьев Платоновых. Братья должны были стоять на карауле и в случае чего крикнуть: «Шуба!», что означало опасность, а Егор брал на себя главное – воткнуть нож. Он так и сделал, и потом с замиранием сердца ждал, выйдет старуха со двора или начнет просить, чтобы ее выпустили, – это и должно было показать, что она ведьма.

Затея провалилась с треском. Мирониха вышла со двора как ни в чем не бывало, а заодно прихватила с собой и нож. С тех пор Егор не верил ни во что, что не подтверждалось опытом, и, когда ему рассказывали какую‑нибудь загадочную историю, спрашивал, видел ли ее сам рассказчик или говорит с чужих слов. И всегда выяснялось, что никто ничего не видел, но знает об этом от верного человека, который‑де врать не будет.

Не верил Егор и в мстительность волков. Слава богу, он охотился на них не первый год, разные случаи бывали, но чтоб волки стращали? Волки могли злить и даже выводить из себя, потому что были умны и хитры и требовали неотступного внимания, но они не могли угрожать – это Егор затвердил как азбуку. Но тогда что же? Почему волки, которых он всегда презирал за трусость, ни с того ни с сего разорвали его собаку? Или разговоры о волчьей мстительности не сказки?

Похоже, что так оно и было, и стоило лишь согласиться с этим, как все непонятное вполне объяснялось, обнаруживались и причины, и следствия. Волкам было за что мстить – за выводок. И кому мстить – Егору. Вина же Дымка заключалась лишь в том, что он жил в доме ненавистного им человека. Но из этого вытекали вещи, по мнению Егора, совсем уж несуразные. Если Дымок расплатился за чужие грехи, то кому‑то придется расплачиваться за собственные. А кому? Так дураку ясно – Егору. Ведь волки, надо думать, на полпути не остановятся.

Но тут Егор разозлился. Не остановятся? Еще как остановятся! Попробуют картечи – дорогу в деревню забудут. И за Дымка еще наплачутся.

Жене Егор ничего не сказал о своих подозрениях. Скажешь – потом сам не рад будешь. Начнутся всякие бабьи страхи и надоевшие разговоры о том, что давно надо бросить эту охоту, что самостоятельные мужики ею не занимаются, что Егора никогда не бывает дома, вечно он носится по своим лесам да болотам и когда‑нибудь добегается. И снова будет рассказано о прадеде Тимофее, который ушел однажды в этот самый лес да и доныне все ходит где‑то. Всей деревней искали, а толку? Был человек, и нет его, испарился. Нет уж, лучше помалкивать. Кто его знает, как там на самом деле с Дымком. Может, перебежал он все же волкам дорогу, вот они и посчитались. И нечего раньше времени поднимать панику, а надо заводить другую собаку. Как‑то пусто стало без Дымка.

А между тем лето поворачивало на осень. Не успели и оглянуться, как подоспел сенокос, а там и уборка навалилась. Рабочих рук не хватало, и, чтобы управиться до непогод, работали от зари и до зари и, уходившись за день, валились спать как мертвые. Один за другим гасли огни в избах, умолкали звуки, и только лай собак возвещал темным окрестностям, что лают они не на пустом месте, а во дворах земного поселения.

За работой забылись события, которые еще недавно казались важными и живо обсуждались на деревенских крыльцах и завалинках. Теперь они пустовали. Лишь бессонные деревенские деды выкуривали на них цигарку‑другую и снова забирались на печи, чувствуя себя еще более одинокими среди беспредельной тишины и темноты.

Забылся случай и с Дымком. Волки никак больше не проявляли себя, и Егор окончательно утвердился в мысли, что все слухи о них как были брехней, так брехней и останутся.

Но не дожили и до осени, и Егор сделал неожиданное открытие: волки по‑прежнему следили за домом. В нем теперь оставались только Егор с женой, а дочка вот уже месяц жила у бабок. За ней требовался присмотр, а ни Егора, ни жены по целым дням не было дома. Все время в поле. Там и обедали, а вернувшись, ужинали на скорую руку и ложились спать – уставали за день сильно.

В ту ночь Егор, как всегда, спал без просыпу и с трудом очнулся от толчков жены.

– А? – сказал он, думая, что уже утро и надо вставать и собираться на работу. Но в избе было темно, лишь лунная дорожка тянулась наискосок от окон к печке.

– Егор, а Егор, – шепотом сказала жена, – никак в окно кто‑то стукнул.

Егор приподнялся на локте и посмотрел на окно. Оно было задернуто двумя половинками занавесок, доходившими до форточки; сверху спускалась занавеска покороче, оставлявшая в окне неширокую щель, в которой виднелось лиловое ночное небо. Ветерок шевелил листву сирени в палисаднике, и кроме этого привычного шороха Егор ничего не слышал.

– Вечно чего‑нибудь придумаешь, – сказал он недовольно, готовясь снова лечь, но тут до его слуха донесся непонятный, но явственный звук. Словно дотронулись до стекла, и оно чуть слышно задребезжало.

Жена испуганно ухватилась за Егора, но он отстранил ее и спрыгнул с кровати. Бесшумно ступая по половикам, подошел на цыпочках к окну. Звук, настороживший его, не повторялся, но Егор обостренным чутьем чувствовал, что за окном кто‑то есть. Стараясь не делать резких движений, он осторожно раздвинул занавески и чуть не отпрянул от окна: из‑за стекла, освещенный луной, на него в упор смотрел волк. Встав передними лапами на завалинку, зверь всматривался в темную внутренность избы, словно желая удостовериться, пустая она или нет. Лунный свет отражался от стекла, и волчьи глаза горели жутким зеленоватым огнем.

Егор был не из трусливого десятка, да и лесная жизнь приучила его не пугаться неожиданностей и внезапных встреч, но сейчас он почувствовал, как по спине у него побежали мурашки. Чего‑чего, но чтобы столкнуться с волком вот так, нос к носу, да еще у себя под окнами – этого Егор предвидеть не мог.

Несколько секунд волк и Егор смотрели друг на друга. Неизвестно, разглядел ли волк человека в темной избе, но раздвинутая занавеска наверняка спугнула его. Он спрыгнул с завалинки и, перескочив через ограду палисадника, исчез в темноте.

Егор не рассмотрел зверя как следует, но все же ему показалось, что это был не тот волк, который гнался тогда за Дымком. Окно низкое, и если бы тот встал на завалинку, достал бы до форточки. А нынешний ростом не вышел, еле дотянулся до середины окна. Волчица?

– Ну что там, Егор? – окликнула из темноты жена.

– Да нет никого, со сна тебе почудилось, – ответил Егор, стараясь говорить спокойно. Он не хотел, чтобы жена узнала правду. Узнает – ни за что не станет жить в доме, уйдет к матери.

– Так ведь стучали, сам же слышал!

– Мало ли что слышал! Ветер, должно.

Егор прошел в чулан, выпил полковшика воды и вернулся к жене.

– Спи давай, – сказал он, обнимая ее. – А то так и будем колобродить всю ночь.

Утром, перед работой, осмотрев завалинку и землю под окнами, Егор сразу обнаружил волчьи следы. Они были небольшие, и он подумал, что, наверное, прав: ночью приходила волчица. Теперь все встало на свои места. Волки не успокоились и шастают прямо под окнами. Но что еще задумала эта треклятая волчица? Уж не до него ли добирается? Как будто он Дымок, которого можно подкараулить в кустах. Как же, держи карман шире! А вот тебя, стерва, подкараулить следует. Не хватало, чтобы какие‑то волки, которых он переловил и перестрелял невесть сколько, бегали у него под домом!

Итак, война была объявлена, и Егор был готов к ней, но одно обстоятельство его все‑таки тревожило. Начнется сезон, и придется целыми днями мотаться по лесу, а черт ее знает, на что способна эта ненормальная волчица. Раз не побоялась сунуться под самые окна, может и почище номер отчудить. Не дай бог, положит глаз на жену или дочку. Их же не заставишь сидеть дома как на привязи. У жены хозяйство, за тем сходи, туда сбегай, а дочке гулять надо. А ну получится как с Дымком? От таких мыслей Егор распалялся, но поделать ничего не мог. Лето. Не схватишь ружье и не побежишь в лес отыскивать волков. Ночью все кошки серы, а летом что ни волк, то оборотень. То пнем прикинется, то кочкой обернется. Вокруг да около ходит, а никаких тебе следов: и мох, и травка, и кустики – все выпрямится, и не угадаешь, где прошел серый и куда направился.

Только снег мог помочь Егору, но до зимы было далеко, и он, пока суд да дело, попробовал подкараулить волков на засадах, чем сильно удивил жену, которая решила, что Егор окончательно спятил со своей охотой. Она не помнила, чтобы муж охотился по ночам, а тут, что ни ночь – ружье на плечо, и до утра. Может, она в конце концов и заподозрила бы, что дело не чисто, но Егора выручило неожиданное обстоятельство: на неделе в сарай забрался хорек и утащил курицу, и это дало Егору полное право заявить, что, если хорька не выследить, он разорит весь курятник. А поскольку хорь ворует ночью, то ночью его и надо ловить. Все выглядело правдоподобно, и Егор со спокойной совестью поджидал волков то у бани, то на огороде, то возле сарая. Поведение волчицы показывало, что она очень озлоблена, а в озлоблении любой, хоть зверь, хоть человек, теряет голову и решается на крайности.

Но волчица больше не приходила. То ли чуяла затаившегося человека, то ли и думать обо всем забыла, но только и Егору надоели ночные вылазки. Черт с ней, с дурой, сказал он. Не пришла, и не надо. Ей же лучше: повстречаемся на узкой дорожке – ног не унесет.

 

Глава 11

 

…Воспоминание о жене словно бы согрело Егора. И вообще он заметил, что уже не так холодно, как раньше. Это его обрадовало, он подумал, что мороз, должно быть, послабел, и теперь ждать будет легче. Плохо было другое: Егора неудержимо тянуло в сон, и он боялся не совладать с собой и свалиться во сне с дерева. Так хотелось спать лишь после целого дня хождения по лесу, когда усталость наваливалась, как ночью постен. Но с чего было уставать сегодня? Пешком не шел, ехал, а здесь только штабель и откопал. Даже погрузиться не успел – эти вот падлы не дали. Лежат, ждут. Не нажрались за всю осень. Чай, целую телегу схарчили всякой дохлятины, а все, как клячи, тощие. Тьфу!

Егору только показалось, что он плюнул, на самом же деле замерзшие губы не сложились, как надо, и плевок повис на подбородке, с которого и так уже свисали сосульки. В сосульках были и усы, и брови, но Егор не замечал этого. Его почему‑то очень возмутил вид тощих волков, словно это было сейчас самым главным. Утробы ненасытные! Всю осень таскал вонючкам приваду, жрали, сколько хотели, а все не впрок. Тьфу!..

 

Глава 12

 

Привады осенью потребовалось и вправду много.

Кончался сентябрь, а с ним кончались и полевые работы, и можно было отдохнуть и отоспаться, но у Егора и теперь каждый день был на счету. До снега оставалось месяц‑полтора, и нужно было успеть привадить волков к тем местам, где зимой Егор собирался ставить капканы. Приваживание – все равно что пахота: не вспахал – не посеешь и не пожнешь, не привадил волков с осени – зимой останешься с пустыми руками. Вот и приходилось чуть не каждый день разбрасывать на волчьих тропах приваду – дохлых овец или телят, а то и зайцев, если ничего другого не было.

Мяса требовалась уйма, и Егор добывал его, где только мог, где случался падеж скотины – и у своих деревенских, и в других деревнях, и в районном ветпункте, куда привозили всякую животину для вскрытия.

Но самым доходным местом был мыловаренный завод. Там в длинных сараях стояли большие чаны, под которыми всегда горел огонь. Мыло варили из дохлых лошадей, и весь пустырь, на котором размещался завод, был завален лошадиными костями и черепами. На них кучами сидели молчаливые вороны.

До завода было семь километров, не ближний свет, зато мяса там всегда хватало. Мыловары, в основном мужики в возрасте, похожие в своих фартуках на мясников, встречали Егора радушно и, не скупясь, оделяли кониной. Они уважали Егора за то, что он занимается таким опасным, по их мнению, делом, и расспрашивали его про все, что касается волков, не забывая при этом подбрасывать под чаны дрова и пробовать на готовность мыло – густую черную жидкость, которая вполне сгодилась бы в аду в качестве смолы для грешников. Пробу снимали просто: один из мыловаров окунал палец в чан и пробовал варево на язык, после чего и объявлял, готово оно или нет. Егор не был особо брезгливым – свежевать убитых волков тоже кое‑что значило, но даже его передергивало, когда он наблюдал за процедурой. Здесь требовалась особая закалка.

И все же иногда падали не хватало – стая в семь волков могла съесть за один присест и центнер, и тогда Егор стрелял зайцев и ворон. На безрыбье и рак рыба, а волкам все равно, что жрать, было бы побольше.

Работа была тяжелая и грязная, но зато Егор, осматривая время от времени приваду, радовался, видя, что волки вошли во вкус и угощаются регулярно. Это сулило удачу зимой: как бы звери ни осторожничали, голод погонит их к знакомым местам, где они привыкли находить пищу, а тут как раз и капканы. Правда, здесь многое зависело от вожака. Стреляный, тертый волк не подпустит стаю к приваде, пока не убедится, что она безопасна. А в стае, которую держал на примете Егор, хозяйкой была, конечно, волчица. То, что она сейчас ела приваду вместе с другими, еще не уравнивало ее с ними. Сейчас у привады не было капканов, и волки знали об этом. Зимой все изменится. Зимой волк, прежде чем подойти к мясу, семь раз отмерит. И если поставишь капкан кое‑как, на скорую руку, он его не только найдет, но и помочится на него – на, дурак, получай, коли не умеешь ставить.

Именно к такой ядовитой породе принадлежала и волчица, и Егор понимал, что зимой у него легкой жизни не будет.

В тот год ожидание зимы извело Егора. Волчьи выходки не на шутку разозлили его, и ему не терпелось поскорее взяться за дело.

Но погода выделывала кренделя. Снег выпал после Покрова, и Егор было засуетился – ранняя зима была не в диковинку, но старики по каким‑то своим приметам определили, что снег долго не пролежит. И верно – ударила вдруг оттепель, и все развезло.

Октябрь и ноябрь – эти месяцы Егор не любил. В октябре дожди и грязь, в ноябре и того хуже – ветер до костей и тоска зеленая. Нигде ни листика, деревья черные, будто сгнили на корню или обуглились. Лишь на дубах листья еще держатся, гремят, как жестяные.

И все же зиме уже не было удержу, снег должен был вот‑вот лечь намертво, и, чтобы не прозевать срок, Егору оставалось сделать последнее дело – подготовить капканы. Их у него было десятка полтора, и все требовалось очистить от летней смазки и выпарить так, чтобы ни один волк потом не учуял в них ни запаха железа, ни тем паче человеческого духа. Всякий охотник готовит капканы к сезону по‑своему, у каждого есть для этого свои хитрости и секреты; был свой способ и у Егора. Придумал он его не сам – кое‑что показал еще дед, кое‑чему научили другие охотники.

Перво‑наперво Егор сделал щёлок – развел в воде золу и прокипятил в нем капканы, чем избавился от всякой смазки, какая только на них была. А чтобы истребить всякий запах, Егор загрузил капканами, как капустными кочанами, кадку, нарубил туда веников и сосновых веток и залил все кипятком. Продержав кадку закрытой целую ночь, он сложил затем капканы в холщовый мешок и спрятал их под крыльцо.

Там они и должны были лежать до снега, и никто не смел дотрагиваться до них, иначе всю работу пришлось бы делать заново.

Снег наконец‑то выпал, морозы и ветер подсушили его, и Егор поставил капканы. В двух местах – с краю болота и на старой вырубке. Привада лежала и там и там, но где повезет – это уж как судьбе взглянется. Оба места были подходящи – вроде и лес, но не чащоба, не глухомань. В глухом лесу волки не очень‑то идут на приваду, там, как говорится, из‑за деревьев леса не видно, а зверям надо осмотреться. Пока не осмотрятся – не подойдут. Иной раз и три, и четыре дня принюхиваются, прежде чем решатся.

Егор проверял капканы каждый день, но всякий раз они были пустыми, и первый волк поймался лишь через неделю. Он угодил в капкан задней лапой, а когда волки попадаются так, они уходят далеко, хотя к капкану привязана для тяжести чурка. Далеко ушел и этот, но Егор разыскал его по следу, застрелил, снял шкуру, а тушу приволок на старое место – чем не привада? Волки едят все без разбора, им что конина, что свой брат волк – только давай. Еще и подерутся при дележке, и, глядишь, в суматохе какой другой попадется.

Но с другим получилась оказия. Придя на место, Егор нашел в капкане лишь отъеденную лапу, а на снегу – кровь и клочья шерсти. Картина была понятной: попавшего в капкан разорвали. Такое среди волков в обыкновении, особенно когда они приходят к приваде всей стаей. Тут без грызни не обходится, каждый старается отхватить кусок побольше, и в этой голодной жадности волки беспощадны. Но попавшего в капкан разрывают не только с голодухи. Мстят за то, что попался, чтобы другим была наука, чтобы жили и помнили: прибился к стае – гляди в оба, на рожон не лезь. А полез – получай по заслугам.

Но эти правила – волчьи, и Егору они никак не подходили. Не для того он уродовался всю осень с привадой, чтобы из‑за волчьей прихоти лишаться своей законной доли. А вот лишился, пятьсот рубликов улетели в трубу. Фу – и нету. Хорошо, если дальше пойдет без осечек, а пока что сплошное расстройство: дома на правиле сушится всего одна шкура, от другой остались рожки да ножки, а остальные пять по лесу бегают.

Эти «остальные» были у Егора как кость в горле. Канитель с ними могла растянуться на всю зиму, а тут, как назло, домашние дела подпирали. И то нужно сделать, и пятое, и десятое, но больше всего забот было с баней. Она могла завалиться в любой день, а бревна для нее так и лежали в лесу, и привезти их оттуда было волокитным делом. Пока лошадь выпросишь, пока съездишь. За одну поездку все не привезешь, а на два дня лошадь никто не даст, значит, жди до следующего раза. А это – и думать нечего – неделя. Хуже нет откладывать налаженное дело, но и от хозяйства никуда не денешься, и Егор решил в первое же воскресенье съездить за бревнами. Ничего за неделю не случится, свет клином не сойдется, волки не разбегутся, а тянуть с бревнами дольше нельзя.

В субботу Егор сходил в правление и попросил лошадь. Получить ее было не так‑то просто, лошадей не хватало, а каждому что‑нибудь да требовалось – кому за дровами съездить, кому за сеном, да мало ли еще за чем, и Егор настраивал себя на то, что ему могут отказать. Скажут: подожди, подумаешь, приспичило, и весь разговор.

Может, так бы и получилось, не окажись в правлении председателя. Когда другие стали чесать в затылке, он сказал, что кому‑кому, а Бирюкову надо помочь – зря, что ли, его портрет висит у них на Доске почета, – и велел Егору идти на конюшню и передать конюху, чтобы утром лошадь была.

Декабрьский день – что заячий хвост: к девяти только‑только развиднеется, а в четыре уже снова темно, и Егор собрался пораньше. Конюх расщедрился, дал молодую кобылу, еще не уходившуюся от работы, гладкую и нетерпеливую. Пока Егор надевал и затягивал хомут да возился с остальной упряжью, кобыла прижимала уши и норовила схватить Егора зубами за рукав полушубка, но он видел, что она делает это не от злого нрава, а из веселого озорства, и не кричал, не замахивался на нее. Кончив запрягать, он набросал в дровни сена, положил лопату, топор и веревки.

Утро было морозным, сухой, рассыпчатый снег скрипел под полозьями, дровни катились легко, и Егор подумал, что доедет до делянки скорее, чем рассчитывал. У него даже промелькнула мысль попробовать сделать сегодня две ездки, чтобы не просить больше лошадь, но он тут же выкинул затею из головы. Доехать до делянки – это лишь начало дела, а вся работа впереди. Бревна небось завалило так, что не подберешься. Придется расчищать. А там пока погрузишь, пока назад доедешь. Нет, не получится сегодня две ездки.

Рассвело совсем, и лес, казавшийся до того темным скопищем неживых форм, открылся Егору в своем привычном виде, как утром открывается ребенку пугающая его по ночам родная изба. Тихо все было, скрипели лишь полозья, фыркала морозным паром лошадь, падали с деревьев на сугробы тяжелые снеговые шапки. Из‑под куста вырвался белый заяц, ошалело крутнулся и пошел отмахивать впереди лошади, взрывая синий пушистый снег. Егор свистнул, и косого словно сдуло с дороги, только дрогнули и осыпали снег молодые елочки, куда со всего размаха врезался вконец обалдевший заяц. Обалдеешь, подумал Егор. Зайца все едят, а он никого. Только и знает, что прислушивается да боится, что не успеет дать деру. И вся жизнь.

Зарывшись в сено, Егор почти не правил лошадью. Деревенские уже ездили на делянку, дорога была накатана, и кобыла, держа хвост на отлете, бежала резво. Ошметки снега из‑под копыт летели через передок дровней, попадали на лицо, и Егор смахивал их варежкой. Скоро должны были подъехать к оврагу, и этот овраг Егора беспокоил. Он прикидывал, сколько можно нагрузить бревен, чтобы не засесть с ними на подъеме, когда поедет обратно. Больше четырех не выходило. Бревна трехметровые, в каждом пудов по шесть, а то и больше. Маловато, конечно, четыре‑то бревна, штук шесть не помешало бы, но шесть кобыла не потянет. Погрузишь, а у нее пупок развяжется. Для бревен битюг в самый раз, да где ж его взять. А племенного жеребца председатель никому не дает, бережет. В саночки только и запрягает да гоняет по деревне, чтобы не застоялся. А что жеребцу эти саночки? Так, игрушка. Ему нагрузи бревен хоть на две бани, он и ухом не поведет. Зверь, а не лошадь. Против него эта вот кобылка – все равно что жучка против волка.

Как и думал Егор, делянку завалило с верхом, и он еле нашел свой штабель. Развернувшись, он подогнал дровни к штабелю задком, дал лошади охапку сена и принялся откапывать бревна. Полушубок мешал, и Егор снял его, оставшись в одной рубахе. Под верхней коркой сугроб был рыхлым, дело подвигалось быстро, но возле самых бревен снег смерзся и пришлось скалывать его, как лед. Расчистив одно бревно, Егор скатил его со штабеля и, всадив в торец топор, взвалил конец бревна на дровни. Оставалось продвинуть бревно до конца вперед, но лошадь вдруг захрапела и шарахнулась, будто ее оседлал сам домовой.

– Балуй! – закричал Егор, стараясь удержать бревно на дровнях. Но лошадь продолжала храпеть и рваться, и Егор не мог понять, какого шута ее так разбирает. И вдруг увидел: шагах в сорока от них из кустов выглядывали два волка.

Егора нисколько не удивило и не испугало их появление. Подумаешь, волки. А то он никогда их не видел. Небось шли на дневку да и наткнулись, ишь как смотрят.

Но, приглядевшись к волкам, Егор присвистнул: – Волчица, бляха‑муха!

Узнав ее, он сразу понял, зачем она оказалась здесь, где ей делать нечего, и в нем вспыхнула тяжелая злость, какая рождается, когда человеку все время грозят из‑за угла. Если до этого Егор, несмотря ни на что, в глубине души надеялся, что ошибается и волчий заговор есть результат каких‑то нелепых обстоятельств, то теперь все сомнения отпали. Заговор был, и все, что говорилось о волках, – правда. Волчица выследила его и здесь.

От холода и возбуждения Егора начала бить дрожь. Он поднял лежавший на снегу полушубок и оделся. Подошел к лошади, которая тоже дрожала, и стал гладить ее по шее. – Испугалась? Эх ты, дурашка! Да наплюй ты на них! Сейчас погрузимся и домой поедем.

Мысль о том, что волки хотят свести с ним счеты, все сильнее разжигала Егора, и сейчас он ни за что на свете не согласился бы бросить начатую работу и уехать от греха подальше. От кого бежать? От этих вонючих тварей?!

Подбодряя кобылу, Егор шлепнул ее по гладкому крупу и пошел обратно к штабелю, но тут краем глаза уловил какое‑то движение слева от себя. Он посмотрел туда и увидел еще трех волков. Отрезая путь, они стояли в ельнике с другой стороны дороги.

– Ах, сволочь! Всю стаю привела!

Положение сразу переменилось. Два волка не брались Егором в расчет: сунься они к нему, он отбился бы топором, но от пятерых не отмахнешься. Ну одного зарубишь, а остальные? Навалятся скопом, и в клочья.

Егор отбросил лопату и выдернул из бревна топор, соображая, что делать дальше. О защите теперь нечего было и думать, речь шла о спасении, и Егор понял, что оно только в одном – пока не поздно, лезть на дерево. Волки ждать не будут, знают: топор – не ружье.

Егор огляделся. Подходящая ель была шагах в десяти, но, прежде чем лезть, Егор решил сделать еще кое‑что. Он засунул топор за пояс и, стараясь не дергаться, чтобы раньше времени не стронуть волков с места, свалил с дровней бревно, намотал вожжи на оглобли и что есть силы хлестнул лошадь кнутом. Она вскинула задом и понесла. Волки из ельника, как и рассчитывал Егор, бросились вслед, а он побежал к ели, видя, как одновременно с ним кинулись к дереву и волчица с волком. Но снег был глубоким, и звери вязли в нем, рывками выдирая тело и переваливаясь через сугробы, как через волны. Когда они подбежали, Егор был уже наверху и радовался, что догадался схитрить с лошадью: не убеги те из ельника, они не дали бы влезть, рядом были. Молодые, азартные, вот и кинулись. Вернутся – волчица их по первое число вздрючит.

Для начала все как будто и обошлось, ну а дальше? На дереве целый день не просидишь, час‑другой куда ни шло, а там от холода околеешь и свалишься. А этим падлам торопиться некуда, будут караулить хоть сутки.

Волки и в самом деле не спешили. Покрутившись под елью, они легли, а Егор устроился поудобнее на суку и стал думать, как быть дальше. Кричать? До деревни десять километров, хоть разорись, никто не услышит. Была небольшая надежда на то, что лошади удастся отбрыкаться от волков, и она прибежит в деревню. Тогда хватятся и поедут искать. До делянки на хорошей лошади час ходу. Но, рассудив трезво, Егор понял, что надо ставить на кобыле крест. Не убежать ей от волков, завалят. Значит, жди, когда догадаются искать, а пока что забирайся повыше да покрепче устраивайся.

Егор достал из‑за пояса топор, обрубил несколько еловых лап и подложил их под себя – всё не на голом суку. Работать в варежках было неловко, руки в них держали топорище некрепко, и Егор снял было варежки, но голые руки быстро застыли. Внизу, у земли, было тихо, а здесь тянул обжигающий верховой ветер, и варежки пришлось снова надеть.

Волчица и волк, настороженно следившие за Егором, вдруг вскочили, и он увидел, как от дороги к ним бегут те трое, что погнались за лошадью. Надежда вновь ожила в душе Егора. Догнали или нет? Он рассчитывал по виду зверей определить, чем кончилась погоня, но так и не узнал этого: не успели молодые подбежать, как волчица, а за ней и волк с рычанием набросились на них, и под деревом началась потасовка. А вернее, расправа, потому что прибежавшие и не думали сопротивляться. Они лишь визжали, как щенки, а волчица и волк с остервенением шерстили их. Но расправа закончилась быстро, и волки, как будто ничего и не произошло, улеглись вокруг ели всей стаей.

 

Глава 13

 

…Опять прошумел ветер, снова сорвал с веток серебристую снежную пыль. Клубясь, как дым, она запорошила Егору лицо, лезла в нос и глаза, но он даже не стряхивал ее. Тело обволакивала приятная теплота, а сознание – такая же приятная сонная одурь, и было лень поднять руку и стряхнуть с лица снег. Да и зачем стряхивать, когда тепло? Знать, и вправду повернуло на оттепель, и теперь можно ждать хоть до ночи. А отойдут руки, он еще и покурит, и тогда будет совсем хорошо.

Алая полоска мелькнула в лесных просветах – загоралась ранняя зимняя заря, и, глядя на нее, Егор вдруг испытал незнакомое ему досель чувство полнейшей затерянности. Кто мог сказать сейчас, где он и что с ним? Никто. Никто во всем свете. И это всеобщее незнание как бы исключало Егора из сонма живущих: он был и в то же время его не было, как не бывает любого, когда никому не известно о его существовании.

Эта неожиданная мысль сильно поразила Егора и вызвала щемящую тоску в сердце, какая охватывала, наверное, первочеловека, еще беспамятного и безъязычного первожителя, бродившего в смутной тревоге по холмам и равнинам земной юдоли, где не было ничего, кроме одиночества и безвременья.

Безвременье окружало и Егора. Он уже не мог сказать, сколько сидит здесь, и утро или вечер предвещает красная полоска зари: минуты обрели иное значение, иной физический смысл – теперь они не были ни мерой конкретного, ни конкретным понятием вообще, а были всего‑навсего условной величиной, которая могла вместить в себя и сколь угодно мало, и сколь угодно много. Мыслей не стало. В голове проносились одни обрывки, не выстраивавшиеся ни в какую логическую цепь, а составляющие хаотичную картину из образов, которых Егор не знал и не помнил.

А потом Егор увидел деда. Он выглядывал из‑за дерева и манил Егора к себе: в заячьей шапке, в латаном полушубке и с берданкой на плече – точь‑в‑точь такой, каким Егор его помнил. «Слезай, не бойся, – говорил дед. – Не тронут тебя волки. Со мной не тронут». И Егор слез на землю, и волки не тронули его, словно и не видели, и он подошел к деду. – «Пошли», – сказал тот и повел Егора в глубь леса. Егор не спрашивал, куда и зачем ведет его дед, он почему‑то знал, что тот сейчас откроет ему какую‑то тайну. Единственное, чему удивлялся Егор, так это полному незнанию мест, по которым они шли, хотя ему всегда казалось, что он исходил здесь все вдоль и поперек. А дед молчком, как и всегда в лесу, все шел и шел и все, казалось, чего‑то искал. Наконец они вышли на поляну, посередине которой стоял гладко срубленный пень. «Нашел, слава богу, – сказал дед и повернулся к Егору. – Сколько охотишься, а волков не знаешь. Побегай‑ка теперь сам волком. – Дед подвел Егора к пню. – «Втыкай нож». Егор хотел сказать: нет, мол, ножа, не на охоту ехал нынче, за бревнами, но тут увидел, что нож висит на ремне, тот самый, Гошкин, который отдал председателю. «Втыкай», – повторил дед, а когда Егор воткнул, велел: – А сейчас говори за мной: на море на океане, на острове на Буяне, на полой поляне светит месяц на осинов пень – в зеленой лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый». Егор повторил дедов заговор. «А теперь, – сказал дед, – прыгай через пень». Егор разбежался и прыгнул, но ничего с ним не случилось. «Не так, – сказал дед. – Перекувырнуться надо». Егор перекувырнулся, ударился об землю и стал волком. Смотрит, а деда на поляне уже и нет. Да он и не нужен был теперь Егору: у людей дела человечьи, а у волков – свои, волчьи. Отряхнулся Егор от снега и побежал куда глаза глядят. Долго ли бежал, недолго, не знал, а остановился дух перевести, видит: лежат под деревом другие волки, а на дереве человек сидит – в инее весь, то ли живой, то ли уже мертвый. Присмотрелся Егор, а это он сам на дереве‑то. Тут бы и удивиться, а Егору хоть бы что. Подбежал он к стае и лег рядом с волчицей. И они узнали друг друга, и волчица сказала ему по‑волчьи вот что: «Люди думают, что им можно все. Но есть тайна. Тайна совместного проживания на земле, которую люди не знают. Ты взял у меня детей и думаешь, что это забудется. Не думай. И у тебя возьмется, придет время. Вон ты сидишь, видишь? А твоя лошадь валяется на дороге. И хотя сегодня ты спасешься, потому что я уже слышу, как за тобой едут, расплата будет за все…»

 

Глава 14

 

…Далеко‑далеко, как на краю земли, застрекотала сорока, ей отозвалась другая, и вслед за этим Егор услышал слабый хлопок, будто лопнула бумажная хлопушка. Волки вскочили, насторожили уши, и один за другим метнулись в гущу леса. Хлопнуло ещё и ещё, и сердце Егора, пропустив удар, забилось часто и неровно. Стреляют!

Снова застрекотали сороки на этот раз ближе, и сквозь смёрзшиеся ресницы Егор увидел, как из‑за поворота дороги вывернулся окутанный паром председателев жеребец. Стоя в санках на коленях, председатель правил лошадью, а позади него на сиденье сидели конюх и Маша, оба с ружьями, из которых они и палили.

Егор хотел крикнуть, но голоса не было. И не было сил оторвать от ствола заледеневшее тело.

Осадив жеребца у штабеля, председатель выскочил из санок. Следы на поляне показали ему всё, и он, утопая в снегу выше колен, побежал к ели. Увидел скрючившегося на суку Егора и понял, что тот сам не слезет. Обернувшись, крикнул конюху:

– Василий! Давай сюда, здесь он! Егор зашевелился.

– Сиди! – велел ему председатель. – Шмякнешься чего доброго, шею свернёшь. Сейчас мы с Василием тебя снимем.

– Снимешь его, как же! – сказал подошедший конюх. – В нём, борове, пудов шесть, чай.

Председатель, оценив высоту, на которой сидел Егор, рассудил, что конюх прав и на руках им Егора не снять. Но бывший разведчик тут же нашёл выход из положения.

– А вожжи на что? Тащи вожжи, мы его на вожжах спустим.

Подбежала, еле вытаскивая ноги из снега, Маша. Увидев заиндевевшего Егора, заплакала.

– Не голоси, Марья! – остановил председатель. – Жив твой Егор. Сейчас сымем, в тулуп завернём – и домой. Баня‑то у тебя как, не остыла?

– Не должна. Я всё ждала его, не топила. Думала, задержался где на дороге.

– Вот и ладно. Приедем – сразу в баньку его, отойдёт.

Возились с Егором долго. Председатель залез на ель, завязал под мышками у Егора вожжи, а другой конец, перекинув через сук, сбросил вниз, где за него ухватились конюх с Машей. Так, как мешок какой, и спускали.

Перед тем как ехать, председатель вынул из кармана четвертинку. Сковырнул пробку, поднёс бутылку Егору ко рту.

– Ну‑ка разевай. Перцовая. В аккурат сейчас.

Но у Егора челюсти словно свело, пришлось Маше силой разжимать ему зубы и вливать в рот водку. Егор глотал, не чувствуя ни запаха, ни вкуса.

По дороге Егор сомлел и не помнил, как они приехали в деревню, как вносили его в баню, снимали одежду и растирали. Даже боли не чувствовал, когда стали отходить лицо и руки, – провалился в темноту, где не было никакой жизни, как не было её до рождения, когда бесплотный ещё человеческий дух только готовился к исходу из этой темноты…

 

Глава 15

 

Не помогли ни перцовка, ни баня – полторы недели, день в день, Егор провалялся в лёжку. Горел в жару, метался, бредил. Больница находилась в райцентре, и председатель советовал отвезти Егора туда, но жена не согласилась. Какой в больнице уход, сказала. И все полторы недели сидела возле Егора, ставила горчичники и примочки и поила с ложечки. И плакала, глядя на Егорово распухшее чёрное лицо.

Да и сам Егор ахнул, когда, оклемавшись, поглядел в зеркало: кожа на лице отставала клочьями, а под ней проглядывала новая красноватая и блестящая, будто не морозом обожгло Егора, а огнём на пожаре. И хотя говорят, что с лица воду не пить, были бы руки и ноги целы… Ни о какой охоте пока и думать не приходилось: куда с таким лицом на мороз да на ветер! Егор только попробовал выйти на крыльцо, а уж щёки и нос загорелись так, словно на них дохнуло из раскалённого горна, что стоял в Гошкиной кузнице. А в лесу и того хуже будет, там любой прутик хлестанёт по лицу – взвоешь.

Егор проклинал своё невезение. Чёрт его дёрнул с этой баней! До нового года оставалось всего ничего, а там январь, самое время охоты. В январе у волков начинается гон, сплошная грызня из‑за волчиц, и они не так осторожничают, как раньше. Тут и ловить их, а он как дурак на печи сидит да гусиным жиром мажется. Жир, конечно, самое лекарство, если обморозился, так ведь некогда рассиживаться‑то! Волки уже две недели без привады, наверное и ждать перестали, и всё придётся начинать сначала: таскать мясо, приманивать. Вот уж повезло так повезло, съездил, называется за брёвнами! Самого как бревно привезли, а вдобавок и лошадь колхозную загубил – кобыла не убежала‑таки от волков. Может, и убежала бы, да на повороте занесло и перевернуло дровни. И она, как видно, упала, а пока поднималась, тут волки и наскочили. Но жрать не стали, вернулись, потому Егор и подумал, что не догнали.

А спасла его, считай, Маша. Как увидела, что смеркаться стало, а Егора всё нет, забеспокоилась, побежала к председателю. Тот в минуту собрался и велел конюху закладывать жеребца, а Маше сказал, чтобы шла домой и не расстраивалась. Но Маша ни в какую. С вами, сказала, поеду…

Проводили старый год, встретили новый. Этот праздник Егор любил, всегда приносил из леса ёлку и, хотя игрушек было кот наплакал, наряжал ёлку, как мог. Но нынче ему праздник был не в праздник. Мысль о том, что надо за всё рассчитаться с волчицей, накрепко засела в голове. Ни о чём другом Егор и думать не хотел.

Волчица стала ему как враг, но он мечтал застрелить или поймать её не за то, что она покушалась на его жизнь, а за то унижение, которое он перенёс, отсиживаясь от волков на дереве. Это ж надо, как собаки кошку загнали! Теперь хватит подначек на год. Проходу не дадут, будут приставать, как да почему. А уж Петька Синельников – тот посмеётся, позлорадствует. Его всегда завидки брали, всем уши прожужжал, что Егор, мол, деньги лопатой гребёт. А ему кто мешает? Бери ружьё да иди в лес, узнаешь, как деньги‑то добываются.

Как ни подгонял Егор время, а смог вырваться в лес только в середине января. Целый месяц ушёл впустую, и он застал на вырубке и возле болота разор и запустение. Всё завалило снегом, никаких тебе следов. Волки теперь промышляли неизвестно где, и привадить их снова было задачкой мудрёной. И прежде всего требовалось мясо. Егор обошёл старых знакомых, кое‑чем разжился, но это было на одну понюшку, и он, не мешкая, навострил лыжи к мыловарням. Слух о том, что Егора чуть не съели волки, дошёл и до них, и они встретили его как вернувшегося с того света. Им не терпелось узнать подробности, потому что в целом картину нападения они знали. Мало того, им было ведомо такое, о чём Егор не имел ни малейшего представления. Оказывается, волки хотели подгрызть ель, на которой сидел Егор, и чуть было не подгрызли, да не успели.

Егор смеялся, слушая мыловаров, а потом рассказал, как было дело. Но ему не поверили, сказали, что он из‑за холода и страха забыл обо всём, а человек, от которого они всё слышали, знает дело в точности. Чтобы не обижать мыловаров, пришлось согласиться, что волки действительно чуть не повалили ель, поскольку их сбежалось туда со всего леса. И довольные мыловары в долгу не остались, отрубили для Егора целую конскую ляжку.

С этой ляжкой Егор и отправился на следующий день в лес. Положил мясо на вырубке, там в прошлый раз попались оба волка, и Егор подумал, что это место стае больше не по вкусу.

Мясо в лесу никогда не залежится: ни зимой, ни летом. Лесная связь работает безотказно: сначала прилетят птицы, а за ними и другая живность потянется. Так и получилось: при первом же осмотре Егор обнаружил у привады разные следы, и среди них волчьи. Ага, разнюхали! Не терпелось побыстрее поставить капканы, но Егор для верности кормил беспошлинно и бесплатно ещё несколько дней. Пусть думают, что мясцо им с неба валится, доверчивее будут! Но ляжку, какая бы она ни была, на неделю не растянешь, опять иди к мыловарам. И Егор ходил, пока наконец не решил: всё, хватит, пора ставить капканы.

Кто никогда не ставил капканов, тому кажется, что дело это проще пареной репы: вырыл в снегу ямку, положил туда капкан, развёл дужки и опять всё зарыл. Пять минут – и готово. Готово‑то готово, да только такой капкан так и будет лежать, ни один волк в него не попадёт, разве какой полоумный. Нет, ты сначала выбери на волчьей тропке подходящее место, осторожненько, деревянной лопаткой, сними пласт снега, лопаткой же выкопай ямку, да такую, чтобы было ни глубоко, ни мелко, а в самый раз, и только тогда клади в неё капкан и настораживай. Насторожил – засыпь капкан рыхлым снежком, а сверху, тютелька в тютельку, клади тот пласт, который до того вырезал. И снова припуши всё снегом.

Егор исполнял эти правила в точности, и с первого взгляда казалось, что как и в прошлые годы, так и в начале этого сезона он думает только об одном – поймать побольше волков. На самом же деле это теперь его не интересовало. Сколько поймает, столько и поймает, может, ни одного, лишь бы попалась волчица. Эта мысль стала для Егора навязчивой, и только ради неё он всё и делал. Как там будет дальше, поживём – увидим. Будет день, будет и пища. Главное – поймать волчицу, застрелить, сделать что угодно, только сжить её со свету.

Однако, зная ум и нахальство волчицы, Егор понимал, что просто так она не дастся. Куда там! Будет хитрить, изворачиваться, чёрт‑те что выделывать. Но здесь Егор полагался не только на свои опыт и умение, но и на то, что у волков через неделю‑другую начнётся гон. Уж тут шерсть полетит клочьями. Будут бегать, высунув языки, и устраивать такие свары, что только держись. Обо всём забудут, и о капканах тоже. Тогда‑то волчица и может дать промашку. Какая бы она там ни была, пускай хоть бриллиантовая, а прижмёт какой‑нибудь волчара, тоже голову потеряет.

Егору доводилось видеть волчьи свадьбы. Что там стая в пять волков, какая у него сейчас! Вот когда их сразу двадцать бывает, и все рычат, да зубами щёлкают, да за грудки хватаются – вот когда страх‑то! Тут всем достаётся, и волчицам тоже. Некоторые ведь что делают? Пока мужики шерстят друг дружку, иная где‑нибудь в стороне с самым ушлым и повяжется. Другие подбегут, а поздно уже, сделано дело. Обидно! Ты тут своё доказывал, жилы рвал, а на тебя наплевали и забыли. Ну и срывают, случается, злость: хоть того ушлого, хоть волчицу, кто первым подвернётся – на кусочки.

Своей волчице Егор не желал такой участи. Живой или мёртвой, он должен был добыть её сам. С этой мыслью Егор ложился, с ней вставал утром и, надев лыжи, уходил в лес. Всё что нужно, было сделано, сто раз проверено и учтено. Оставалось надеяться и ждать.

 

Глава 16

 

Февраль только начался, а уже замело, завьюжило. В метель в лесу нечего терять, и сам собой получался перерыв. Егору он был хуже острого ножа. Не радовали даже два пойманных до этого волка, шкуры которых сушились на потолке. Что из того, что стая убывала, волчица‑то жива и здорова! Дать ей волю, она на следующий год новую стаю сколотит.

Чтобы ни томиться попусту, Егор, пока метелило, ещё раз наведался к мыловарам и принёс от них полмешка конины. На ближайшее время мяса должно было хватить, но мыловары предупредили: скоро у них ремонт, так что не обессудь, Егор, придётся твоим волкам положить зубы на полку.

Новость не обрадовала, всё шло одно к одному, как масть в картах, когда уж попрёт, так попрёт.

Но, как говорят, бог – не Яшка, видит, кому тяжко: именно в феврале волчица и попалась.

Придя в тот день на вырубку, Егор увидел, что одного капкана нет. Кто‑то из волков сплоховал, но кто? Разобраться в этом по следам Егору не удалось, в рыхлом свежем снегу следы расплывались, и он установил только, что волк защемил переднюю лапу. От привады за деревья уходила снежная борозда, оставленная волочившимся за зверем капканом.

Егор пошёл по следу и через километр увидел залегшего в кустах волка. Издалека было трудно распознать, кто это, переярок или матёрый, и, только подойдя ближе, Егор понял, что наконец‑то дождался своего: перед ним лежала в снегу волчица.

Егор остановился, снял лыжи, достал из‑за спины ружье и осторожно двинулся к волчице. Она, прижав уши, не сводила с него пристальных, немигающих глаз и когда Егор приблизился, рванулась, но не в сторону, как бывает обычно, когда попавший в капкан волк делает последнюю попытку уйти от охотника, а к нему, к Егору, но тот быстро отступил назад и вскинул ружьё. Палец уже потянул курок, когда Егор догадался, что волчица ничего ему не сделает: чурка, привязанная проволокой к капкану, заклинилась в кустах и держала волчицу намертво.

Егор с интересом разглядывал волчицу. Он впервые видел её так близко, можно сказать, вплотную, потому что ни в первый раз, ночью, ни во второй, когда сидел на дереве, не рассмотрел её как следует. Ничего такого в ней не было: средних размеров, серая, с рыжеватыми подпалинами по всей шкуре – словом, обыкновенная, каких в лесу не одна сотня. Однако эта обыкновенная сначала угробила Дымка, потом подкараулила его, да и сейчас кинулась, как бешеная. Если б не чурка, могла бы напоследок оставить отметину.

– Ну, допрыгалась, стерва? – сказал Егор.

Услыхав его голос, волчица ещё сильнее прижала уши и, приподняв верхнюю губу, показала желтоватые острые клыки.

– Скалься, скалься! – усмехнулся Егор. – Недолго осталось!

Да, с виду волчица ничем не брала, но её поведение удивляло Егора. Он даже почувствовал к ней некоторое расположение. Не сосчитать, сколько раз он вот так же подходил к пойманным волкам и убивал их, каждый раз видя в их глазах только страх и злобу. Ни один из них и не думал о сопротивлении, позволяя убить себя, как телёнок. Волчица не только не боялась его, но и попробовала напасть, и Егор представлял, с какой яростью она набросилась бы на него, не держи её чурка.

Егор поднял ружьё – надо было кончать волчицу. Он целился ей точно в лоб, в то место, где сходились её светлые брови, и в душе надеялся, что волчица дрогнет в это последний для неё миг. Все звери чувствуют ружьё, и, когда оно направлено на них, и нельзя убежать и скрыться или кинуться на врага, ужас смерти охватывает зверя.

Но во взгляде волчицы не было ни страха, ни злобы.

Ничего кроме лютой ненависти, от которой жёлтые волчьи глаза потемнели, а зрачки расширились как в темноте.

Егор выстрелил. Волчица ткнулась головой в снег, вздыбленная на загривке шерсть опала, прижатые уши встали торчком. Егор подошёл к ней, перевернул набок, снял с лапы капкан. Чтобы кровь не натекала и не пачкала шкуру, заткнул рану пучком пакли, которую ради такого случая всегда носил в кармане. Осталось подвесить волчицу и снять шкуру, пока туша не застыла на морозе, и Егор уже прикидывал, на какой бы сук её подвесить, как вдруг «мёртвая» шевельнулась. Подумав, что ему показалось, что даже волк, крепкий, как никто, на рану, не может ожить, получив пулю в лоб, Егор тем не менее присел над волчицей и приложил ладонь к её левому боку. Он был тёплым, да по‑другому и быть не могло – после выстрела прошло всего несколько минут, но бьётся ли у волчицы сердце, Егор так и не определил. Тогда он прижался к жёсткой волчьей шерсти ухом и затаил дыхание. Мать честная, сердце билось!

Егор разогнулся, глядя на волчицу в полной растерянности. Происходили самые настоящие чудеса: стрелял шагов с пяти, считай, в упор, кровь льёт как из поросёнка, а эта чумовая дышит! Заколдованная, что ли?

Егор не знал, что делать. Прикончить распластанную неподвижную волчицу вторым выстрелом он просто не мог, рука не поднималась. Была бы раненая, крутилась бы, выла – пристрелил бы не задумываясь, но ведь убил же, вон какая дырка на лбу, и опять убивать? Да что он, живодёр какой? Но тогда как же? Дожидаться, когда сдохнет? А если не сдохнет?

Егор опять приложился ухом к волчице. Дышит, ни дна бы ей ни покрышки! Еле‑еле, но дышит. Егор плюнул с досады: не осталось ничего другого, как только тащить волчицу в деревню. Если и сдохнет, шкура всё равно не пропадёт, а бросать здесь – к утру от волчицы и костей не останется.

Прислонив ружьё к дереву, Егор сходил за лыжами, связал их, чтобы не разъезжались, и взвалил на них добычу. Оставшуюся верёвку разрезал на два конца, одним прикрутил волчицу к лыжам, а из другой сделал лямку. Теперь можно было трогаться, и, покурив на дорожку, Егор впрягся в лямку. Он не верил, что довезёт волчицу живой, но другого выхода у него не было. Выживет, значит, выживет, а на нет и суда нет.

 

Глава 17

 

То ли лоб у волчицы оказался таким крепким, то ли попалась никудышняя пуля, но волчица выжила. Правда, пуля так и осталась у неё в голове, но это никак не отразилось на волчице. Хуже получилось с лапой – капкан перешиб её, и пришлось накладывать лубки. Но все эти заботы давно прошли, и вот как быть дальше, Егор не знал.

Когда он приволок волчицу домой и сказал, что надо лечить её, и пришлось накладывать лубки, жена поднялась на дыбки. Заявила, что Егор совсем сошёл с ума. Лечить волчицу! Да она чуть не съела его, про Дымка и говорить нечего, а он – лечить! Но раз ему это втемяшилось, пусть лечит, только после‑то что делать? А после, сказал Егор, сделаю конуру и пусть живёт. А что чуть не съела, так, если разобраться, сам виноват – выводок‑то взял. У тебя бы взяли дочку, небось по‑другому заговорила бы. Жена от таких слов заплакала, сказала, дожила, родной муж сравнивает её с какой‑то волчицей, и чуть не ушла жить к матери. Егор еле удержал её. Доказывал, что не мог второй раз застрелить волчицу и Маша должна его понять. И потом, что в этом такого – волчица? Та же собака, только не лает. Так это даже хорошо. Вон Дымок, бывало, только и знал заливаться, сама же жаловалась, что спать не даёт.

В конце концов жена поддалась на уговоры, но велела посадить волчицу на другую цепь, потолще, а конуру поставить за дом, на огороде. Егор так и сделал.

Главное вроде бы решилось, но прижимало со всех боков. Во‑первых, как прокормить волчицу? Ей на день подавай кило три, а то и четыре мяса, а где столько взять? Опять ходить попрошайничать по скотным дворам да по ветпунктам? Но приваживание, когда требовалось подкормить волков месяц‑полтора, – это одно дело, и совсем другое – кормить постоянно хотя бы одного волка. Тут не могли выручить даже друзья мыловары, потому что ходить к ним, пусть даже раз в неделю, накладно. Семь километров туда, семь обратно, да ещё с грузом, – ног не напасёшься. Стрелять зайцев и ворон? Это сколько ж надо настрелять, если брать по зайцу в день!

Можно было, конечно, кормить волчицу через день, в лесу волки голодают и дольше, но для чего тогда, спрашивается, он тащил её из леса? Пусть бы там и голодала, коли ей так на роду написано.

Во‑вторых, отношения с волчицей у Егора никак не складывались. Она жила у него в доме уже месяц, а глядела по‑прежнему зверем. Из конуры почти не вылезала, а если и вылезала, то при виде Егора спешила снова спрятаться. Еду, которую он приносил ей, съедала ночью, а Егору оставалось лишь убрать за волчицей объедки.

Конечно, он не рассчитывал, что волчица привяжется к нему как собака, но и такой открытой неприязни не ожидал.

Думал, что как‑нибудь поладят, хотя Егор и сам не знал, зачем ему нужно признание волчицы. Когда в лесу он решил отвезти её домой, у него и в уме не было приручать её, пусть бы она и выжила. Это желание возникло позже, когда он нянчился с ней, залечивая рану на лбу и сращивая лапу. Легко сказать, вылечить дикую волчицу, которая даже близко к себе не подпускает, так и норовит отхватить руку. Одна жена видела, как он мучился с ней. Но ведь вылечил! Тогда‑то и подумалось: а что, как приручить? Ведь приручил когда‑то Тимофей Бирюков своего волка.

Но самым больным был вопрос: что делать с волчицей дальше? Держать её в доме за здорово живёшь не имело смысла, но тогда куда девать? Ответ напрашивался самый простой: отпустить на все четыре стороны. Раз не приручается и кормить нечем, пусть идёт себе.

Но тут‑то и начинались терзания. Отпустить ни за что ни про что волчицу обратно в лес?! Одна только мысль об этом казалась Егору кощунственной.

Отпустить, по его мнению, можно было кого угодно, хоть чёрта, но только не волка. От волков, кроме вреда, ничего. Жрать горазды, и жрут всех подряд, никому в лесу спасения нет. А скотины сколько режут? Ладно бы летом, когда скот пасётся, так и зимой разбойничают. И не уследишь – то через крышу во двор заберутся, то подкопают. Щель сделают – и в неё. Как только пролезают, дьявол их знает. У иных от этого вся шерсть на спинах вытерта. Убьёшь, а у него на спине проплешины, как будто на нём ездили. Вот и скажешь после этого – отпустить.

Нет, переступить через такое Егор не мог. Тогда вешай ружьё на стенку и определяйся, как хочет жена, на другую работу.

В общем неизвестно, как поступил бы Егор с волчицей, оставайся всё по‑старому, но нежданно и негаданно события круто изменили ход.

 

 

Часть вторая – ЛЮБОВЬ

 

Глава 1

 

Ночами волчица выла.

Собака воет, и то тоска, а тут – волк. Тут – мороз по коже, а потому Егор предвидел, что рано или поздно в деревне начнётся недовольство: кому хочется каждую ночь слушать могильное волчье завывание? А вдобавок и собачье, поскольку деревенские собаки начинали сходить с ума, едва вой волчицы докатывался до них. Хорошо ещё, дом стоял на отшибе, и лишь ближайшие соседи Егора могли слышать вой. Но соседи разве не люди? Проснутся раз, проснутся другой, а потом скажут: делай, Егор, что хочешь, а слушать твою музыку мы не желаем. Ты нас с собой не равняй. Думаешь, если сам лесовик, то и другие?

Не думал так Егор и не хотел, чтобы волчица выла, и, как только она заводила свою пластинку, он выходил из дома и цыкал на неё. Но всякий раз не нацыкаешься, и в конце концов Егор дождался того, о чём всё время думал.

Утром пришёл Петька Синельников. Сосед – ближе нет, дома бок о бок стоят. Правда никакой такой дружбы у Егора с Петькой не водилось, скорее наоборот, но здороваться здоровались.

– Егор, у тебя совесть есть? – спросил Петька, не успев войти.

– Есть, – ответил Егор. Раз спрашивает человек, почему не ответить.

– А я так думаю, что нету. Если б была, ты не привязал бы эту волчицу. Чего она каждую ночь воет?

– А твоя собака не воет?

– Сказал тоже: собака! А то ты не знаешь, кто как воет!

Егор молчал. Петька был прав со всех сторон, но Петька, как всегда, лез нахрапом, а Егор этого не любил. Пришёл, давай поговорим по‑человечески, а то сразу про совесть, как прокурор какой.

А Петька видя, что Егор молчит и, значит, озадачен, нажал сильнее:

– Я так тебе скажу, Егор: ты или застрели свою паскуду к такой‑то матери, или я заявлю куда надо. Волк вне закона объявлен, а у тебя он как барин живёт. Противно же глядеть, как ты с этой шелудивой возишься!

– А ты не гляди, – сказал Егор, – я тебя не заставляю. Тебе‑то какое дело, вожусь я с ней или нет?

– А такое, что нечего волчице жить в деревне. У меня, если хочешь, корова молока поубавила. Как завоет твоя стерва, Зорьку аж в пот кидает. Того и гляди совсем перестанет доиться. В общем, Егор, я тебя предупредил, а ты уж сам смотри, как бы хуже не было.

Такой вот получился разговор. Егор знал Петьку и не сомневался, что тот как сказал, так и сделает: либо бумагу куда напишет, либо так нажалуется. Ну и чёрт с ним, пусть жалуется. Пока соберётся, что‑нибудь придумаем.

А что можно было придумать? Не будешь же стоять над волчицей с палкой: не вой мол. Самое простое – сделать намордник, но тогда как кормить? Каждый раз снимать и опять надевать?

Замучаешься. Волчица не собака, просто так не подойдёшь да не наденешь. Один раз куда ни шло – припереть рогатиной и обратать, а по нескольку раз на день – себе дороже. Когда‑никогда изловчится и схватит. И всё же что‑то надо делать. Как ни погляди, а Петька прав. Егор и сам замечал, что корова и овцы шарахаются, когда слышат вой. Правда, Красавка как доилась, так и доится, но ведь корова корове тоже рознь.

Подождав пока за Петькой захлопнется калитка, Егор оделся и пошёл к волчице. Она, как всегда, сидела в конуре. Егор прибрал вокруг, а потом присел на чурбак, валявшийся неподалеку от конуры. В прорезь был виден серый волчицын бок.

– Дождалась, дура, – сказал Егор. – Петька вон приходил, говорит, к стенке тебя надо. А ты как думала? Лежишь, тебе всё до феньки, а мне как? Петька – мужик стервозный, напишет бумагу, приврёт чего, а потом выкручивайся. Не можешь не выть, что ли? Довоешься…

Вечером, когда пришла с работы жена, Егор рассказал ей про Петьку.

– Напишет, и думать нечего, – сказала жена. – Ох, Егор, Егор… Ну зачем тебе всё это? Что, у тебя другого дела нет? А ты всё с волчицей да с волчицей. Да застрели ты её, ей‑богу! Ну не можешь сам, позови кого, мало ли мужиков с ружьями.

– Ещё чего, – сказал Егор, – позови! Не буду никого звать и убивать не буду. А не кончит выть – намордник сделаю.

– Ещё чудней, – сказала жена. – Волк в наморднике! Достукаешься, дурачком считать будут.

– Пусть считают, – усмехнулся Егор. – Мне от этого ни жарко ни холодно.

Ложась спать, Егор надеялся, что волчице, может быть, надоест надсаживать глотку, однако ночью его вновь разбудил вой. Заворочалась и жена, и только дочка спала по‑детски крепко и безмятежно.

Надев валенки на босу ногу, Егор вышел и загнал волчицу в конуру. Всё, сказал он, хватит чикаться, завтра же сделаю намордник.

Утром Егор принялся за работу. Всяких ремней у него хватало, и он, выбрав подходящий, уселся с шилом и дратвой у окна.

Жизнь чему хочешь научит: Егор сам чинил и конскую упряжь, и валенки подшивал, и латал полушубки, но шить намордник ему не приходилось. Даже мерки никакой не было, всё делалось на глаз, однако часа через полтора намордник был готов – не совсем складный, зато прочный, что и требовалось. Полюбовавшись на дело своих рук, Егор стал прикидывать, как бы получше управиться с волчицей. Сделать это одному было трудно, но звать кого‑нибудь на помощь Егор не хотел. Хоть и сказал жене, что ему, дескать, всё равно, как о нём будут говорить, однако лишние разговоры были ни к чему. А кто ж утерпит, чтоб ни похвастать, что помогал Егору взнуздывать волчицу? Подсобить мог только председатель, он мужик не трепливый, но идти к нему с такой просьбой Егор не решился. У председателя и своих забот по горло, так что приходилось рассчитывать только на себя.

Сунув намордник за пазуху, Егор вооружился рогатиной и отправился на огород. Первым делом нужно было выгнать волчицу из конуры. За цепь не потащишь. Вытащишь, а эта оглашенная и кинется. Придётся рогатиной, да не забыть лаз чурбаком заложить, чтобы назад не шмыгнула.

Но выгнать волчицу не удалось. Как ни стучал Егор по конуре, как ни шпынял волчицу черенком рогатины, она не хотела вылезать. Чувствовала, что против неё что‑то замышляют. А черенок хватила зубами так, что чуть не перекусила.

Промучившись целых полчаса, Егор решил выкурить волчицу. Против дыма никакой зверь не устоит – это Егор знал по своему опыту. Он сходил за паклей, связал её в пук, поджёг, положил возле лаза. Пакля была сыроватой, не горела, а тлела, и едкий дым извилистой струйкой втягивало в лаз.

Волчица завозилась в конуре.

«Выскочишь, никуда не денешься», – подумал Егор и взял рогатину на изготовку. И в самый раз – цепь загремела, и волчица, вышмыгнув из лаза, метнулась за конуру. Но короткая цепь не пустила её далеко, и она, ощерившись, прижалась задом к стенке.

Держа рогатину перед собой, Егор пошёл на волчицу. Как и тогда в лесу, она смотрела на него потемневшими от ненависти глазами.

Дура, разозлился Егор, не убивать же хочу! Надену намордник, и всё!

Выбрав момент, он захватил рогатиной шею волчицы. Она дёрнулась, но Егор, нажав сильнее, прижал её к насту. Волчица захрипела, однако Егор не ослабил нажима. Ничего, пусть немножко задохнется, ловчее будет надеть намордник.

Волчица захрипела сильнее, посунулась мордой в снег.

Ну вот, милая, и вся любовь. Потерпи немного.

Держа рогатину левой рукой, Егор правой вынул из‑за пазухи намордник, и стал надевать его на волчицу. И тут Егор сплоховал – занятый делом, он чуть ослабил нажим на рогатину, и волчица сразу пришла в себя. Дёрнувшись с неистовой силой, она вывернулась из рогатины, и Егор увидел рядом с собой оскаленную волчью пасть. Он едва успел загородиться рукой.

Щёлкнули волчьи зубы, по локтю словно процарапали гвоздём, и руке стало тепло от крови.

Швырнув в волчицу рогатину, Егор отскочил в сторону:

– Доигрался, мать твою за ногу!

Из разодранного рукава текла кровь, капала на снег.

Держа руку на весу, Егор побежал домой.

Ну, сволочь! Правду сказал Петька: паскуда! Хватила‑таки! Теперь придётся в больницу – вдруг бешеная? Застрелю суку такую, ей‑богу, застрелю!

Рана оказалась неглубокой, защитил полушубок, и волчьи зубы сорвали только кожу, но кровь текла сильно. Чтобы остановить её, Егор залил рану зелёнкой. От боли глаза полезли на лоб, но кровь стала понемногу запекаться. Отыскав в комоде чистую тряпку, Егор замотал руку и пошёл в правление – хочешь не хочешь, а проси снова лошадь. До больницы двенадцать километров, пешком пока дойдёшь, а за это время мало ли что сделается с рукой.

В правлении был народ, и Егор, вызвав председателя на крыльцо, рассказал ему о своей неудаче.

– Ну, ты даёшь, парень! – обеспокоился председатель. – Вот что, бери давай жеребца и гони. Сам доедешь, или Василия в провожатые дать?

– Доеду… – Егор помялся и попросил: – Ты, Степаныч, не говори никому, не хочу, чтобы болтали. Мне ещё жена вечером холку намылит.

– Ладно, договорились. Иди, не трать времени.

До больницы Егор гнал, не жалея жеребца. Рука ныла, и он боялся, как бы не началось заражение.

В больнице Егору сделали укол, а потом заново перевязали рану, сказав при этом, чтобы он не очень‑то радовался, потому что для полного курса ему надо сделать сорок уколов. Егор так и сел. Сорок! Да что они, очумели?! Это когда же делать‑то! Каждый день не наездишься, жить здесь что ли?

Но и это было ещё не всё. Врач сказал, что собаку, которая укусила, надо показать ветеринарам на случай бешенства.

«Покажу», – пообещал Егор, стараясь не встречаться с врачом взглядом: он умолчал про волчицу, сказав, что укусила собака.

Назад Егор ехал не торопясь. Жеребец, разгорячённый давешней скачкой, ещё не остыл и всё порывался пойти во всю силу, но Егор придерживал его. Куда торопиться? Дома не ожидалось ничего хорошего, жена снова начнёт свою старую песенку, и придётся оправдываться. А крыть нечем, рука в бинтах, одни пальцы торчат, да ещё эти сорок уколов. Вдобавок Егор вспомнил, что когда завязывал руку, искровянил весь пол, а подстелить в спешке забыл, и жена подумает невесть что.

И всё же больше Егора заботило другое: как теперь поступить с волчицей? Застрелить? Но злость у Егора уже прошла, и он спрашивал себя: а за что убивать‑то? За то, что воет? А как же не выть, волк ведь, и всё его волчиное существо в этом. Тебе залепи рот – жить не захочется. А что укусила – опять же сам виноват. Сделал бы по‑людски, позвал кого, и всё обошлось бы. Неужели придётся отпустить? Засмеют ведь. Ничего себе охотник: сначала тащил неизвестно зачем себе волчицу в дом, потом целый месяц цацкался с ней, а теперь – отпустил! Петька так тот просто злобянкой изойдёт, скажет, что Егор нарочно привадил волчицу, и теперь она так и будет кормиться вокруг деревни, всех овец перережет. И попробуй потом докажи, что ты тут ни при чём.

Жена дожидалась Егора. Глаза у неё были покрасневшие, и он понял, что она плакала, застав в доме ералаш и увидев в доме кровь на полу. Егор начал было рассказывать, куда и зачем ездил, но оказалось, что Маша обо всём знает от председателя. Она ни словом не упрекнула Егора, спросила только, что сказали в больнице. Узнав про уколы, всплеснула руками: как же теперь? А как, ответил Егор, ходить придётся.

Потом жена привела от бабушки дочку, и они сели ужинать. И за ужином Егор, чтобы совсем успокоить жену, сказал, что отпустит волчицу. Хватит с него всяких приключений. Невелик грех – одним волком в лесу больше станет.

На том и порешили.

 

Глава 2

 

Кончался март.

По утрам под ногами ещё лопались с хрустом намёрзшие за ночь колчишки, но к обеду разогревало, и в огородах пахло оттаявшим навозом и сырой землёй. Ошалело кричали на деревьях вернувшиеся в гнездовья грачи.

Странное состояние владело Егором этой весной.

Раньше его всегда тянуло в лес. Сезон‑не сезон он брал ружьё и на целый день уходил из деревни. Дело в лесу всегда находилось: и тропы новые в лесу поискать, и норы барсучьи приметить, и глухариные тока. Хорошо было и просто посидеть в каком‑нибудь тихом месте, послушать, как поют птицы, последить за белкой или ежом. Особенно нравилось в лесу ранней осенью, когда летели журавли, а листья осин и клёнов покрывались багрянцем. Ранняя осень – самое тихое время года. Лето с его буйством цветения и несмолкающим гомоном птиц прошло, а время дождей и сплошного листопада ещё не наступило, и в этот короткий промежуток природа как бы отдыхает от бурных дней молодости и готовится к будущим переменам. Падают первые листья, леса светлеют, и в них становится видно далеко и отчётливо. Птицы все на полях, и лишь дятлы стучат в просторных рощах, да ползают по стволам молчаливые поползни.

Егор любил это время и, как и природа, тоже отдыхал, готовясь к новым трудам и переменам.

Теперь ничего такого не было. С тех пор как попалась волчица, Егор ни разу не вспомнил про лес, хотя на болоте ещё оставались два волка из стаи. Оставались и оставались, Егор и не думал их ловить. Всякий интерес к охоте у него пропал, словно что‑то пресытило его в ней и сделало равнодушным. В его голове временами возникало смутное воспоминание о чём‑то таком, что то ли было, то ли приснилось‑привиделось. И это что‑то было связано с волчицей. Как будто когда‑то и где‑то она сказала ему некое заветное слово. Но где и когда? И что это было за слово?

Даже жена заметила перемену в Егоре, но пока что не спрашивала ни о чём и про волчицу не напоминала, хотя время шло, и Егор всё не отпускал её. С ней у Егора установились спокойные, молчаливые отношения. Он больше не делал попыток надеть волчице намордник, тем более что выть она перестала. То ли прошло желание, то ли нюхом поняла, что из‑за неё заварилась каша и лучше жить молчком.

Егор приходил к ней каждый день, приносил мясо и прибирал, а потом садился на чурбак и подолгу наблюдал за волчицей. Она дичилась уже меньше, хотя из конуры, пока возле был Егор, так и не выходила, однако он замечал, что и она смотрит на него, словно тоже изучает. В такие моменты ему казалось, что между ним и волчицей протягивается какая‑то непонятная связь, которую нельзя высказать, а можно только почувствовать, как без всяких слов чувствуешь, когда тебя любят, а когда нет.

Но была между ними и ещё одна связь, самая прочная и жгучая, какая только может связывать живых и какая заставляла Егора медлить с решением отпустить волчицу. Связь это была смертная, и они были повязаны ею как круговой порукой или клятвой молчания, ибо, посягнув на жизнь друг друга и пережив приближение смерти, они уравнялись в земных и небесных правах, и это породнило их как кровным родством.

Егор уже давно не испытывал к волчице никаких враждебных чувств, и ему было досадно, что она не понимает этого. Чего упёрлась? Сидит в своей конуре, как будто больше сидеть негде. На солнышко хоть бы вылезла, блох порастрясла бы, небось поедом едят. Эх, дура, дура…

Но волчица волчицей, а было и другое дело, которое заботило и не давало покоя. Дело это касалось всей Егоровой жизни и касалось не вскользь, а задевало самую глубину, потому что Егор всё больше укреплялся в решении бросить охоту.

Он и сам не знал, что с ним такое случилось, но ему не хотелось не только охотиться, но и браться за ружьё, которое так и висело на гвозде, куда Егор повесил его два месяца назад. То, что ещё вчера казалось главным и необходимым вдруг перестало волновать, и Егор, глядя на себя как бы со стороны, удивлялся своим прежним желаниям и страстям. Ему просто не верилось, что он столько лет изо дня в день мог без устали ходить по всем лесам и болотам, таскать на своём горбу приваду, есть всухомятку, а пить из первой попавшейся лужи. И всё для чего? Чтобы поймать одного лишнего волка? А что они ему сделали эти волки? Та же волчица? Да ничего. Жила себе, и всё. Это он сначала забрал волчат, а потом чуть саму не ухлопал. А сейчас держит на цепи да ещё грозится застрелить за то, что укусила.

Словом, Егор, что говорится, свесил ножки, но кто‑то должен был подтолкнуть его к окончательному действию. Говорить на эту тему с женой было для Егора мало. Он давно знал её мнение, знал, что она обрадуется, что Егор забросит своё ружьё и станет работать в колхозе, но эта радость будет бабьей.

Слава Богу, мужик наконец‑то образумился, а то всё по лесам да по лесам, как будто ни дома, ни семьи нету. Даже не спросит, почему так занесло Егора. Не хочешь больше охотиться – и не надо, и весь сказ.

Нет, такой разговор Егора не устраивал. Да и не разговор ему был нужен, а участие понятливого человека. Ведь скажи кому из охотников: бросаю, мол, охоту. Ну и дурак, ответят. Где лучше‑то заработаешь, в колхозе то ли? Хлеб‑то, Егор, надо вырастить и убрать, а наши погоды, сам знаешь какие: то жара, то льёт. А волкам хоть вёдро, хоть дождик – всё одно. Если и не повезёт даже, с голоду всё рано не умрёшь, ружьё прокормит.

В другое время Егор и сам бы ответил так, но сейчас‑то зачем ему это? Не о выгоде речь, по‑человечески поговорить хочется.

Был только один человек, который мог выручить как палочка‑выручалочка, – председатель, и Егор пошёл к нему, хотя сомнения были и тут. Председатель мог посмотреть на всё со своей колокольни. Верно, охотники не так связаны с колхозом, как остальные, но и они работают на колхоз, им трудодни тоже начисляют, и председателю не всё равно, какие люди у него в охотничьей бригаде. Уговаривал же он Егора не уходить из неё, может и сейчас сказать, что зря Егор вылез со своей затеей.

– Никак опять что стряслось? – спросил председатель, когда Егор пришёл к нему.

– А что уж испугался, – засмеялся Егор. – Думаешь, опять жеребца попрошу?

– А хрен тебя знает! Довозишься ты со своей волчицей, Егор. Уколы‑то делаешь?

– Бросил. Неделю поделал, а потом плюнул. Сил нет таскаться каждый раз.

– Вот это ты зря. А если заразишься?

– Кому суждено быть повешенным, Степаныч, тот не утонет. Не заражусь, засохло уже всё. Деда вон тоже кусали, а он до смерти в лес ходил. За другим я к тебе, посоветоваться хочу.

– Ну коли смогу, посоветую. Давай говори.

– Да чего говорить‑то? – пожал плечами Егор. – В общем, ну её, к богу в рай, эту охоту, Степаныч. Хватит, наохотился. Зачисляй, куда хочешь, а из охотников вычёркивай.

– Вот те раз! – удивился председатель. – Чего тебе вдруг стукнуло?

– Может, и стукнуло, а охотиться больше не буду.

– Чудак ты, Егор! Говоришь, посоветоваться пришёл, а сам заладил, как попка: не буду да не буду. Толком можешь сказать, что там у тебя случилось?

– Сам не знаю, а только глаза бы не глядели на ружьё. Как отрезало что‑то. Вот ты говоришь: довозишься ты с этой волчицей. А я и сам уже думал: рехнулся что ли? Хожу, а из башки не вылезает, что от волчицы всё. Будто в ухо нашёптывает: бросай, Егор, охоту, бросай… Сказать кому, так смех.

Говоря это, Егор ожидал, что его слова вызовут улыбку и у председателя, но тот вдруг хлопнул себя по коленке:

– Ах, дьявол тебя возьми, ну надо же! – И, видя, что Егор смотрит на него удивлённо, продолжал: – Вот слушал тебя и вспомнил. Случай на фронте приключился. У нас во взводе Мишка Звонарёв был. Постарше нас всех, года с шестнадцатого, наверное. Мы все, как на подбор, холостяки, а у Мишки уже четверо ребятишек было. И что интересно: мы все раненые‑перераненые, я вон четыре раза в медсанбатах да в госпиталях был, а у Мишки ни одной царапины. Спрашиваем: слово что ли знаешь? А он: да какое слово, жена молится. Каждый день, говорит, слышу её молитвы. Мы сначала думали, врёт Мишка, а он говорит: да что вы, ребята, зачем мне врать‑то, когда все под одной смертью ходим. Ну а как слышишь‑то? Очень просто, говорит. Шепчет кто‑то в ухо, и всё тут. Ты понял, Егор, какая штука? Правда, ранило всё же Мишку, так опять же чудно: только‑только немецкую границу перешли, тут его и долбануло в щёку. Мы все удивлялись: до самой границы ничего, а за ней как будто и действовать всё перестало.

Председатель достал смятую пачку «Севера», закурил, протянул пачку Егору, но тот отказался.

– В общем, Егор, что тут присоветуешь? Тебе виднее. Надумал бросать – бросай, я тебя неволить не стану. Работу мы тебе найдём, чай, косить и пахать не разучился. А насчёт охоты я тебе давно хотел сказать: и чего ты в ней хорошего нашёл? Что война, что охота – убийство одно и ничего больше. Некоторые говорят: подумаешь, зайца застрелил. А заяц жить не хочет? Все хотят.

Кровь‑то, Егор, у всех одна, и у всех красная. Хоть нас с тобой возьми, хоть лягушку какую. А почему красная? Доктора говорят: шарики в ней, мол, красные плавают. Может, и плавают, не видел. А по‑моему, потому и красная, чтобы проливать было страшно. Была б зелёная, скажем, или синяя – ну и что? Чернила и чернила, ничего такого. А вот, когда красная, тогда и страшно. Ты вот на войне не был, не видел, как из человека‑то кровь льётся. И не дай Бог видеть. А что говорят, будто привыкают – врут это, Егор. Нельзя к такому привыкнуть.

Егор слушал председателя с удивлением. Никогда не думал, что человек, у которого одних наград столько, будет говорить так. Ведь четыре года воевал, не раз убивать приходилось, а оказывается, вон всё как. А главное, что всё было правдой и созвучно с тем, что происходило в душе Егора сейчас. И он не привык к крови, хотя и думал, что привык. Просто одеревенел что ли, ведь каждый день только и знал, что стрелял. Он вспомнил, как мальчишкой ещё убил свою первую птицу и смотрел на неё с испугом и удивлением, не веря, что это он лишил её жизни. Может, всего‑то одна дробинка попала птице в грудь, и вся птица была целая, и только пониже зоба на чистых перьях у неё проступала красная капелька крови, и Егор глядел на неё, зачарованный внезапным и непонятным испугом. Это не был тот испуг, который возникает при опасности; его вызвало душевное прикосновение к тому, что было непознанным и запретным и что вдруг открылось воочию, зримо, как будто выстрелом сдёрнуло некий покров, загораживающий это запретное и тайное.

И вот сейчас в словах председателя прозвучало то, что казалось Егору давно прошедшим и забытым.

Провожая Егора, председатель спросил:

– Ну а с волчицей чего надумал? Так и будешь держать?

– Отпущу, – сказал Егор. – Давно собирался, да всё жалко, привык.

– Я к чему спросил: сосед тут твой приходил, жаловался. Говорит, волчица спать не даёт, воет. Да и скотина пугается. Не дело, Егор. Ты уж как‑нибудь к одному концу давай.

– Да не воет она, Степаныч! Ну повыла и перестала. А Петьку распирает: как это так, у Егора волчица! Заявить надо!

– Да ничего он не заявлял, что он, Вышинский? Сказал, и всё. Какие у вас там дела, сами разбирайтесь, я вам не судья, а с волчицей, Егор, решай. Не дело, говорю, держать её дома. Мало ли что случиться может! Чего доброго сорвётся, искусает кого. Подсудное дело. Так что отпускай, не мешкай. Хотя, если узнают в районе, что отпустил, по головке не погладят. Волк ведь, вредитель.

Придя домой, Егор сказал жене, что вот она и дождалась своего, что теперь он никакой не охотник, а с будущей недели начнёт работать в колхозе.

Жена сначала не поверила, а потом, как Егор и думал, обрадовалась. Да он и сам чувствовал себя по‑другому. Не радостнее, нет, а вроде бы спокойнее, как будто что‑то свалилось с души. Всё стало определённым, и начинается новая жизнь. Завтра отпустит волчицу, а с понедельника – на работу. Хоть куда. Хоть к Василию на конюшню, хоть в кузницу к Гошке. Лучше к нему. Василий ничего мужик, да больно командовать любит. Он и с лошадьми‑то не по‑лошадьи, а всё командует. А Гошка, тот молчун, знай себе стучит молотком. У него сейчас работы навалом, к посевной надо и плуги отремонтировать, и бороны, и телеги. А помощник у Гошки‑то не очень‑то – мальчишка Пахомов. Парень смышлёный, ничего не скажешь, да силёнок ещё маловато. А в кузнице, куда не повернись, железо одно. Надо сказать председателю, чтобы к Гошке определил, втроём‑то сподручнее будет.

С этим согласилась и жена, и они, наговорившись, легли спать.

А утром, выйдя в сарай за дровами, Егор услышал за домом не то кашель, не то всхлипывания, словно кто‑то давился и стонал при этом. А кто мог давиться, если на огороде была только волчица?

Егор завернул за угол. Конура стояла на самом конце огорода, но он сразу увидел, что волчица катается по снегу, то выгибаясь дугой, то вытягиваясь в струнку.

Что это с ней? Непохоже, что просто захотелось поваляться, вон как скрючивает.

Почувствовав неладное, Егор побежал, соображая на ходу, что ещё могло приключиться. Подавилась? Так он и не кормил её сегодня, а вечером дал только кусок конины, он волчице на один зуб, не могла она им подавиться. Чем же тогда?

И только подбежав, Егор увидел, что дело совсем в другом. Волчицу рвало, её сводили судороги, и она с мучительными стонами каталась по грязному снегу, не замечая ничего вокруг.

Егор всё понял. Ему не раз приходилось видеть отравленных волков, их точно так же рвало и крутило от крысиного яда, которым обычно начинялась приманка. Волчица тоже съела что‑то отравленное. Но что – разбираться в этом было некогда, нужно было попробовать спасти волчицу, и Егор побежал обратно в дом.

Жена возилась у печки, на шестке стоял чугунок с горячей водой, и Егор, обжигая руки, схватил его и вылил воду в пустое ведро.

– Да ты что, Егор! – изумилась жена. – Почто воду‑то вылил?

– Волчица отравилась, сожрала что‑то!

Егор разбавил кипяток холодной водой, попробовал рукой и, схватив ведро, кинулся к двери.

– Помоги! – крикнул он жене.

Волчица, обессилев от приступов, лежала пластом. Из пасти у неё шла зелёная пена, помутневшие глаза смотрели в никуда. Дрожь волнами прокатывалась по её телу начинаясь от живота и подступая к горлу, и волчица хрипела, силясь вытолкнуть из себя душившую её рвоту.

Перевернув волчицу на спину, Егор разжал ей пасть. Он не боялся, что волчица начнёт вырываться, а тем более кусать, она была почти бесчувственна и находилась на той грани, когда осознание чего бы то ни было заслоняется близким смертным предчувствием.

– Лей! – велел Егор жене.

Вода с бульканьем лилась волчице в глотку, она давилась, но глотала, и Егор следил лишь за тем, чтобы волчица и в самом деле не захлебнулась, подсказывая жене, когда надо лить, а когда обождать.

Через минуту вода хлынула из чрева волчицы назад, унося остатки съеденного, но Егор не успокоился и повторил промывание.

– Может, молока ей, Егор? – предложила жена.

– Неси, – согласился Егор, и, когда жена принесла крынку, они влили в волчицу и молоко. Больше помочь ей было нечем, оставалось дожидаться, подействует промывание или яд проник глубоко, и волчица всё равно сдохнет. Оставлять её на огороде было нельзя, и Егор перенёс её в дом и устроил в дальнем конце моста. Она была как неживая, но Егор всё равно надел на неё цепь, потому что знал: жена будет бояться, если оставить волчицу просто так.

Теперь, когда суматоха улеглась, Егор попробовал разобраться, что же такое могла съесть волчица. Мясо, которым он накормил её вечером, не могло испортиться, в погребе лежало, а кроме мяса, волчица больше ничего не ела. Может, крысу поймала? Точно, крысу. Их по деревне морят, забежала какая‑нибудь и попалась. Они, когда нажрутся отравы, как пьяные делаются. Иная тащится, а её из стороны в сторону качает, куда бредёт и сама не знает. Видать, наткнулась какая на конуру, а волчица её и хапнула. Ну не дурища? Дымок был, тоже всё норовил поднять что где валяется, и эта туда же. Вот и доподнималась на свою голову.

Ничего другого на ум не приходило, и Егору оставалось только ругать волчицу за жадность, но не успел он свыкнуться с этой мыслью, как открылись факты совсем противоположные.

На другой день в обед, наскоро похлебав щей и проверив волчицу, Егор решил разбросать по огороду навоз из кучи, которая накопилась позади двора. Вил на месте не оказалось, и Егор вспомнил, что оставил их возле конуры, когда убирал у волчицы. Пришлось идти туда.

Весеннее солнце уже разрушило тропинку, снег на ней был почерневшим и рыхлым и чередовался с прогалинами земли, и, дойдя до места, Егор вдруг увидел на мокрой глине след от сапога. А дальше ещё один и ещё. Егор присвистнул от удивления: следы‑то не его! Хотя он тоже ходил в сапогах, но отличить собственные следы от чужих не было задачей. С волчьими не путался, а тут уж и подавно.

Присев, Егор растопырил пальцы и смерил отпечаток. Получилась пядь с небольшим, от силы сорок второй размер. Егор носил сорок пятый, а жена не дотягивала и до сорокового. Чей же тогда след?

Егор пошёл дальше по тропинке. Следы, то еле различимые на раскисшем снегу, то ясные на суглинке, привели к калитке, а оттуда потянулись вдоль плетня к соседскому огороду. Дальше Егор не пошёл. Чего ходить, когда и так всё ясно: оказывается Петька Синельников!

Егор облокотился на плетень. Значит, никакую крысу волчица не съела, а её отравили. И сделал это Петька Синельников. Ну что за сволочной человек! Не мытьём так катаньем. Не может, когда другие делают что‑то не так, как он, брюхо болеть начинает. И скандалить приходил, и председателю нажаловался, и всё мало. Взял и отравил. Не побоялся паразит, на чужой огород прийти, вот до чего злоба довела. Ночью, видно, приходил и подкинул кусок.

Егор не знал, как поступить. Душа горела пойти сейчас же к Петьке, взять его за шиворот и сказать: что же ты, гад, делаешь, но от этого Егора удерживала мысль о жене. Узнает про скандал, начнутся переживания, а зачем они ей? Но и оставлять всё как есть Егор не собирался. Петьку надо было проучить, но как? Не собаку отравил, не пойдёшь и не скажешь, что Петька гнида последняя и надо его привлекать. Да и не видел никто, как он всё сделал, а не пойманный – не вор. Следы? Никто и не станет в них разбираться, скажут: мало ли кто у тебя был.

И всё же Егор чуть не сорвался. Так и не разбросав навоз, он вернулся в дом. Жена уже ушла, и хотя до работы оставалось ещё полчаса, Егору не хотелось одному сидеть в избе. Он вышел на крыльцо и тут увидел за плетнём Петьку. Тот возле поленницы колол дрова. Момент был подходящим, можно было кое о чём спросить Петьку, и Егор направился к плетню. Он увидел, что Петька его заметил, но не подаёт виду, продолжая с усердием махать топором.

– Петька! – позвал Егор.

– Ай? – откликнулся Петька, оборачиваясь и разыгрывая полную неожиданность.

Но Егор не собирался разводить дипломатию.

– Ты зачем отравил волчицу? – хмуро спросил он.

– Волчицу? Какую волчицу?

– Ты дурачком‑то не прикидывайся, знаешь какую.

Петька чувствовал себя за плетнём как за границей, потому соответственно и держался.

– Да иди ты со своей волчицей! Целуешься с ней и целуйся, я‑то здесь при чём?

– Сволочь ты, Петька! Скажешь, и в огород не заходил?

– А ты видел? – нагло спросил Петька.

– Если б видел, я б тебе ноги выдернул!

И тут Петька, видно, уверенный, что плетень спасёт его не только от Егора, но и от грома небесного, совсем разошёлся.

– А этого не хочешь?

Как и большинство спокойных по натуре людей, Егор мог долго терпеть, но, если загорался, остановить его было трудно. Петькин жест взорвал его, и он, с хряском выдернув из плетня кол, стал перелезать через плетень.

– Только попробуй! – закричал Петька, поднимая топор.

Но Егор уже перелез и, как медведь, пошёл на Петьку. Тот сначала попятился, а потом повернулся и побежал. Егор сразу остыл. Бросив кол, он тем же путём перебрался к себе на огород и пошёл к дому. Петька что‑то кричал вдогонку, но Егор не слышал его. Он не раскаивался в своём поступке, но ему было досадно, что всё так получилось. Теперь жена укорит, как только обо всём узнает. А что узнает, Егор не сомневался. Уж теперь‑то Петька побежит жаловаться прямым ходом. Скажет, что Егор чуть не убил его, да ещё и плетень сломал.

Но Петька не нажаловался. За себя испугался, понял Егор. Рыло‑то в пуху. Хоть и волка отравил, а всё же не своего. Но дело даже не в этом. Отравил бы где‑нибудь – ещё туда‑сюда, а то ведь на чужом огороде. Как вор забрался, ночью. Думал всё будет шито‑крыто, а теперь понял, что Егор молчать не будет если что. Небось ждёт, как бы Егор сам не нажаловался. Не пойду, не бойся, комариная твоя душа…

 

Глава 3

 

Волчица подыхала. После промываний её больше не рвало, но теперь она исходила слюной. Слюна текла безостановочно, и Егор не успевал вытирать волчице морду.

За шесть дней, что волчица лежала на мосту, она ни к чему не прикоснулась, хотя Егор ставил перед ней и мясо, и воду. Обессиленная, она не могла поднять даже головы. Дородством и упитанностью волчица не отличалась и раньше, теперь же от неё остались кожа да кости, и Егору иногда казалось, что она уже не дышит. И только притронувшись к ней, он ощущал живое тепло.

– Пристрели ты её, Егор, – просила жена. – Сил нет глядеть, как мучается.

– Пристрелить никогда не поздно, – отвечал Егор, продолжая ухаживать за волчицей.

Когда он принёс её с огорода, он и сам не верил, что она выкарабкается и на этот раз. Была, верно, небольшая надежда на то, что помогут промывания, но кто его знает, когда Петька дал отраву? Может, с вечера ещё, и яд уже разошёлся по всему телу. А может, Петька пожадничал, потому волчица и не сдохла сразу. Как бы там ни было, но, когда обнаружилось, что она хоть и дышит на ладан, но не подыхает, Егор решил ждать до конца. Он не осуждал жену за попытки склонить его к последнему шагу. Не каждый может изо дня в день смотреть на чужие мучения, к тому же, если говорить прямо, во всём деле с волчицей жена была сторонней наблюдательницей и не могла чувствовать того, что чувствовал Егор.

Так было и два месяца назад, когда он приволок волчицу из леса, и когда жена так же просила пристрелить её. Для неё полуживая волчица была одновременно и помехой и причиной для лишних переживаний, и она, никак с нею не связанная, простодушно полагала, что от всего можно избавиться одним решительным действием. Но это действие шло вразрез с тем, что незаметно, но прочно установилось в душе Егора за последнее время и стало как бы новой совестью. Полгода противоборства с волчицей не прошли даром. Оба они чуть не погибли в этом противоборстве, но даже не это подействовало на Егора, а внезапность перехода от жизни к смерти, пережитая им в тот декабрьский день, который едва не стал для него последним.

Связь между жизнью и смертью оказалась неразличимой. Но тонкая, как паутинка, она в то же время была крепче волчьей жилы, и это поразило Егора. Ему впервые подумалось, что нить и его жизни, и нить жизни волчицы, наверное, вытканы прочно и надолго, но они сами чуть не оборвали их. Чужое прикосновение – вот что оказалось губительным для этих связей, а потому ни у кого не было права притягиваться к ним по собственному усмотрению. Именно это, пока ещё чувственное, осознание всё сильнее овладевало Егором прошедшей зимой. Быть может, оно так бы и заглохло, убей он тогда волчицу, но она выжила, и это было как знак. Стало быть, не судьба, сказал Егор, и не ему дано распоряжаться жизнью волчицы. Но и намеренно дожидаться, когда она сдохнет у него в доме, он тоже не мог. Вот почему он и стал выхаживать её.

Нынче много повторялось. Снова приходилось спасать волчицу и отговариваться от жены, но если к её просьбам Егор относился по‑прежнему добродушно‑снисходительно, то спасение волчицы было для него теперь жизненным делом. Оно стало частью его существования, и, если бы волчице потребовалась его кровь, Егор без колебаний дал бы её.

На что он надеялся в этот раз? Даже зимой, с перешибленной лапой и пробитой головой, волчица не была так близка к смерти, как сейчас. И всё же Егор верил, что хоронить её рано. Хотя сам он никогда не пользовался на охоте ядом, ему не приходилось видеть у других, чтобы надёжно отравленный волк не подох бы в первый же день. Волчица жила уже шестой, и, несмотря на то, что всё держалось на волоске, что‑то тем не менее не сошлось в планах отравителя и укрепляло надежду в их полном провале.

Это был факт, так сказать, материального свойства, и он брался Егором в расчёт в первую очередь, но было и нечто другое, что тоже клалось на чашу весов. Никто не смог бы убедить Егора в эти дни, что всё случившееся с волчицей – судьба. Не могло быть такой судьбы, чтобы умирать дважды. А с волчицей получилось именно так. Один раз она уже побывала за чертой, но каким‑то чудом выжила и вот снова стоит у этой самой черты. Но почему, за какие грехи? Неужели в тот раз он вытащил её лишь для того, чтобы теперь она подохла в слюнях и блевотине? Неужели её судьба – Петька?!

Во что другое, а в это Егор поверить не мог. Выживет, твердил он, сидя над волчицей и прислушиваясь к чуть слышному её дыханию.

Как думалось, так и сбылось.

Всё последнее время Егор находился в постоянном ожидании, даже спал вполглаза, и вот на восьмую ночь ему показалось, что на мосту звякнула цепь. Егор прислушался. Звяканье не повторялось, зато за дверью явственно слышалось поскуливание, словно там лежала не взрослая волчица, а недавно народившийся щенок.

Егор торопливо встал и вышел на мост. Зажёг свет. Волчица, еле держась на ослабевших ногах, стояла в углу и тихо скулила.

– Смотри‑ка, встала! – Егор обрадовался так, будто пошло на поправку не у волчицы, а у него самого или у кого‑то из родных. – Ах ты, моя милая! – сказал он. – Оклемалась?

Он безбоязненно подошёл к волчице, присел и легонько погладил её по голове. Жёсткая волчицына шерсть за время болезни стала ещё жёстче, а кости так и выпирали под кожей, но в глазах волчицы уже появился живой, осмысленный блеск. Она никак не отозвалась на Егорово прикосновение, не выказала ни страха, ни угрозы, покорно перенеся эту непривычную для неё ласку.

– Сейчас, сейчас! – заторопился Егор. – Сейчас мы тебя, милая, покормим!

Он побежал было в погреб за мясом, но, спохватившись, подумал, что волчицу сначала нужно напоить. Голод волки переносят сравнительно легко, а вот с питьём дело хуже. А эта восемь дней, считай, не пила, как только выдержала?

Егор принёс воды и налил в миску. Волчица жадно прильнула к ней и стала лакать, но сил больше не было, и она лакала медленно, с долгими передыхами. Потом снова легла, с усилием поджав под себя лапы.

– А насчёт мясца как? – сказал Егор. – Давай хоть маленечко, а?

Он сходил в погреб и принёс кусок мяса. От мясного запаха ноздри волчицы расширились, и она взяла кусок в пасть, но проглотить не смогла, не было сил.

– Ну‑ка, дай, – сказал Егор. Он взял стоявший на мосту топор и разрубил мясо на мелкие кусочки. – Вот теперь в самый раз, попробуй‑ка.

Но даже и такие куски волчица глотала с трудом, а проглотив, надолго замирала, безучастно глядя перед собой.

– Ну давай, милая, давай, – подбадривал волчицу Егор, гладя её по голове. И она, словно понимая, чего от неё хотят, брала кусок за куском и всё так же медленно проглатывала.

В конце концов мясо было съедено.

– Ну и ладно, – сказал Егор. – Больше нам сегодня и нельзя. Спи давай.

Но прежде чем уйти, Егор ещё некоторое время сидел рядом с волчицей, гладил её по голове и говорил ей разные ласковые слова. Он давно не радовался так, как сегодня. И не только потому, что у волчицы наступило улучшение, но и по другой, не менее важной причине. Случилось то, чего он тщетно добивался в течение нескольких месяцев – волчица подпустила его и вела себя так, будто сроду жила у него в доме, будто в ней и не было никогда той ненависти, которая двигала ею чуть ли не год. И это было не просто следствием её физической слабости, а результатом каких‑то неведомых Егору превращений, случившихся с волчицей за время болезни. Может быть, эти превращения давно назревали в ней, ведь за время, что она жила у Егора, он не сделал ей ничего плохого, если не считать промашки с намордником, но кто знает, сколько бы ещё выжидала волчица, прежде чем довериться. Болезнь же как будто подтолкнула её к этому: Егор был уверен, что даже находясь в беспамятстве, волчица чувствовала уход за ней, и это тоже каким‑то образом повлияло на неё.

Утром Егор снова напоил и накормил волчицу. Она уже была не так слаба, как накануне, и Егор знал, что теперь дело пойдёт быстрее. Раз стала есть, через недельку совсем очухается. Волки вообще звери крепкие, а эта так прямо из ряда вон. Два раза одной ногой в могиле стояла, и хоть бы что!

– Видела? – сказал Егор жене, наблюдавшей, как он кормит волчицу. – А ты говорила.

– Что я говорила? – спросила жена с некоторой обидой в голосе.

– Сама знаешь что! – засмеялся Егор.

– Так я разве думала, что она выживет? А смотреть, как мучается, ну просто сил не было.

– Да ты не обижайся, я не в укор. Мало ли что бывает?!

– Ну а теперь‑то что делать? Ведь отпустить собирался. Егор виновато почесал в затылке.

– Собирался, Маш, да передумал. Жалко мне её. Веришь, об Дымке так не жалел. Как подумаю, что отпускать, аж настроение портится. Пускай живёт, Маш, а?

– Да пускай, мне‑то что. Но Петьку разве вразумишь? Опять что‑нибудь отчубучит.

– Не отчубучит, он нынче тихонький стал!

– Ой, что‑то ты загадками говоришь! Аль припугнул уже?

– Припугнул, – сознался Егор и, видя, что на лице жены промелькнул испуг, поспешил успокоить её: – Да ничего не было, не бойся. Поговорили, и всё.

– Поговорили! Он тебе и это припомнит!

– Да и наплевать‑то! Вякнет, я тоже молчать не буду. Не хватало ещё Петьку бояться!

Петьку Егор действительно не боялся, а вот с председателем выходило нескладно. Пообещал человеку, что не сегодня‑завтра отпустит волчицу, а теперь от ворот поворот. Придётся зайти, поговорить. Председатель, конечно, удивится, потому что думает, что волчица давно уже в лесу, а оказывается «висело мочало, начинай всё сначала». А что делать? Так и нужно сказать: извини, Степаныч, не выгорело дело, и ты уж войди в положение. Нынче же надо зайти, неудобно будет, если председатель узнает обо всём от других.

Волчица поправлялась быстро. Аппетит у неё после болезни был всё равно как после Великого поста, только давай, и Егор замучился с мясом. Если б не мыловары, хоть снова берись за ружьё. Правда, мыловары не знали, куда теперь идёт мясо, думали, что Егор всё ещё ловит волков, и он не разубеждал их. Узнают, что у него живёт волчица, пойдут всякие разговоры, и дойдёт до района, глядишь, объявится какой‑нибудь инспектор, потребует застрелить волчицу или штрафом обложит, у них это скоро делается.

Но пока всё было тихо, а с мясом неожиданно помог и Гошка. От него‑то чего скрывать, что в доме волчица, Гошка о чём бы ни знал, помалкивает в тряпочку. И вот теперь не проходило недели, чтобы кузнец не принёс чего‑нибудь – то требухи, а то просто костей. Где он всё это брал, Егор не допытывался. Приносит – и хорошо.

– Будешь так есть, по миру пойду, – говорил Егор волчице. – Пока ещё куда ни шло, а обрастёшь жирком, снова на паёк переведу, уж не обижайся.

Но шутки шутками, а всё же однажды Егор решил попотчевать волчицу постным. И от коровы, и от овцы оставались отходы, и он, намешав в коровье пойло картошки и муки и добавив немного мяса, дал попробовать волчице. Будет есть, так будет, а заартачится – тут ничего не поделаешь.

Но волчица без всяких понуканий съела всё.

– Умница ты моя, – сказал Егор.

Дело было сделано, действительно большое. Картошки в доме – целый подпол, мука тоже есть, а бросить в пойло кусок‑другой мяса – от этого не разоришься. То же кило можно растянуть на две кормёжки.

А потом пришёл день, когда Егор перевёл волчицу на её законное место, в конуру. Чтобы Петька и в самом деле не повторил покушения, Егор перетащил конуру ближе к дому и обгородил заборчиком. Настелил в ней сена, а от блох набросал по углам сухой полыни, связки которой висели у него на потолке.

– Живи, – сказал он волчице. – Тут тебе и воздуху побольше, и дела свои делать удобней. А то ведь дома за тобой не наубираешься.

Наконец‑то настали тишь и благодать, о чём давно уже забыли и Егор, и жена, да и волчица тоже. Чего только не случилось меньше чем за год! Чудеса какие‑то, удивлялся Егор. Жили себе и жили, и вдруг как прорвало, и всё смешалось и перепуталось, и не поймёшь, где концы. И вот всё улеглось, и всё успокоилось. Председателю Егор сказал, что волчица пока у него. Заболела, мол, а как поправится, тогда он её и отпустит. «Да ну тебя, – ответил председатель, – надоел со своей волчицей. Делай ты с ней, что хочешь».

Петька притих и не показывался на глаза, а волчица жила в своей конуре. Егора она встречала ласково, но без суеты, не так, как бывало, Дымок, который чуть не с ног сбивал, а иной раз даже струйку пускал от радости. Этой суеты Егору и не надо было от волчицы, он был доволен и тем, что глаза её не темнели, как раньше, когда она видела его, а светились жёлто, по‑доброму. Лишь иногда он улавливал в её взгляде какое‑то пристальное внимание к себе, словно волчица чего‑то ждала и знала, что Егор догадывается о её тайном желании.

– Ну чего уставилась, давно не видела? – грубовато говорил Егор, чувствовавший себя неловко от этой звериной пристальности. Когда волчица смотрела на него так, ему казалось, что она и впрямь знает все его мысли и намерения. А что, думал он, может, и знает. Волчице лет семь, наверное, половину жизни она уже прожила, а он по этим меркам совсем ещё глупый, хотя и думает, что умнее её. Был бы умнее, не попался б в тот раз на её удочку. А то влип, как воробей в тёплый навоз.

Но даже такие сравнения не задевали теперь Егора. Вспоминая, как бесился зимой, каким ударом по самолюбию была волчья засада, он лишь хмыкал и качал головой.

 

Глава 4

 

Да, время шло. Как всегда незаметно, пролетело лето, протянулась слякотная осень, и снова пришла зима. Пришла и принесла с собой новые неприятности.

Все в деревне знали, что у Егора живёт волчица, но никто ничем, если не считать Петькиной выходки, не показывал Егору какого‑нибудь недовольства или недоброжелательства. Выть волчица давно перестала, и кому какое дело, зачем её держит Егор. Может, продать кому собирается.

Однако в последнее время Егор заметил перемену в настроении деревенских. Раньше, встречая его на улице, они приветливо здоровались, спрашивали, как жизнь, как дела: теперь же их поведении появились непонятные сдержанность и насторожённость. Женщины при виде Егора начинали шептаться, а мужики смотрели удивлённо‑недоверчиво, как будто знали о чём‑то, но верили и не верили.

Поначалу Егор удивился такой перемене, а потом махнул рукой: что он, святой дух какой, чтобы обо всём догадываться? Если что знают, пускай скажут, а не говорят – их дело. Особой дружбы у Егора ни с кем не водилось, он уж и не помнил, когда заходил в последний раз к кому‑нибудь в гости. К матери только да к тёще, а так всё в лесу да в лесу. Поговорить по душам он любил только с председателем либо с Гошкой, но к председателю заходил лишь по крайней нужде, а с Гошкой много не наговоришься, молчит целыми днями.

Но Гошка‑то и открыл Егору глаза на всё.

С утра они делали полозья для саней. Пахомова мальчишки в кузне не было, болел который день, и Егору приходилось крутиться за двоих – и мехи качать, и то подносить, и это, и там подержать, и тут помочь. Гошка – кузнец, его дело – главную работу делать, а уж ты успевай поворачиваться.

Пока работали, Гошка по обыкновению молчал, а сели покурить, вдруг сказал:

– Чудное мне давеча баба ляпнула, Егор. Будто бы ты, это, ну будто в волка оборачиваешься.

– Это как же? – изумился Егор.

– Так я и сам не знаю. Я бабе так и сказал, чтобы не болтала чего не след, а тебе вот говорю.

Вот оно что, вон откуда ветер дует!

– А кто твоей Дарье это сказал?

– А леший её знает! Бабы, они ведь как пчёлы: одна что разнюхает – весь рой туда. Я говорю своей: ну что ты мелешь, что я, Егора не знаю? А она знай своё. Видели как вечером волк, ты, значит, от бани на огород бежал.

Егор не знал, то ли ему злиться, то ли смеяться. Совсем сдурели! Небось Петька опять выкобенивается. Сказанул кому‑нибудь, тот дальше, вот слух и пошёл. Попробуй докажи теперь, что я не я, и лошадь не моя.

А на следующий день жена подлила масла в огонь. Пришла на обед, села есть, а у самой ложка в руке дрожит.

– Ты что, знобит, что ли? – спросил Егор.

– Зазнобит тут! Наслушаешься, что про тебя говорят, не то станет!

Егор понял, в чём дело.

– Насчёт волка, поди? Так мне Гошка уже сказал.

– Во‑во! Вся деревня лясы точит, а тебе хоть бы что!

– А ты больше слушай! – рассердился Егор.

– Что же мне, уши теперь заткнуть? Это тебе хорошо: раньше в лесу жил, сейчас из кузницы не вылезаешь, а мне куда деваться? Нынче прихожу на скотный, а Фроська Зуева отзывает в сторону и говорит: уж не знаю, как тебе и сказать, Маш, только про Егора такое говорят! Да что, спрашиваю. А то, что оборотень он, в волка оборачивается и по огороду бегает. Может, волчица, говорю, так она бегать не может, на цепи сидит. Да нет, отвечает Фроська, какая волчица – волк! Потому Егору так и везло на охоте, что он с волками знается.

– Дура набитая твоя Фроська. Ишь чего выдумала: везёт Егору! Поуродовалась бы с моё, узнала б, везёт или нет.

– У тебя все дураки, один ты умный. Если б только Фроська, а то все говорят.

– Ну и пусть, когда‑никогда устанут. Что ты, наших деревенских не знаешь?

– Отпусти ты эту волчицу, Егор! Одни напасти от неё, никакого покоя.

– Да куда ж её отпускать, Маш? Слабая она ещё. Свои могут загрызть или какому охотнику подвернётся. Вот покормлю зиму, а весной отпущу.

– Ты уж сто раз обещал, а сам ни с места. Мало тебе всё, Егор? Себя не жалеешь, обо мне бы хоть подумал, не жизнь, а одна нервотрепка.

– Ей‑богу, отпущу, Маш! Потерпи немного, январь уже, всего‑то ничего осталось.

Жена безнадёжно махнула рукой.

– Я‑то потерплю, да ты пока соберёшься, опять что‑нибудь стрясётся…

Нелепый слух, неизвестно кем пущенный по деревне, не особенно затрагивал Егора. Разве что брала досада: взрослые люди, а, как дети, занимаются всякими сказочками.

Но в разговорах с Гошкой, и с женой Егора заинтересовало одно: тут и там говорилось о каком‑то волке, который будто бы бегает по огороду. Вряд ли Петька, если это он пустил слух, мог додуматься до этого. В чём же тогда дело? Какой ещё волк мог объявиться и почему кто‑то видел его, а Егор нет, хотя этот волк бегает по его огороду?

Что‑то стояло за всем, какая‑то реальность, но Егор не знал, с какого конца к ней подступиться.

Всё прояснилось, как всегда, неожиданно.

Как‑то, дней через пять после всех волнений, Егор пошёл кормить волчицу. Ночью сыпал снежок, покрывший ровным слоем утрамбованную тропинку, и, подойдя к конуре, Егор не поверил своим глазам: на тропинке, как нарисованный, отпечатывался свежий волчий след. Две одинаковые цепочки – к конуре и обратно.

Вот это да! Оборотень‑то, оказывается, не сказка, вон какие печатки оставил, даром что нечистая сила!

Егор наклонился и стал рассматривать след. Он был крупным и глубоким, такой мог оставить только матёрый волк, и Егор сразу догадался, что за оборотень повадился к нему на огород.

Ах, дьявол серый!

Егор повернулся к волчице. Она стояла возле конуры и дожидалась, когда её накормят.

– Ну ты и штучка! – сказал Егор. – Устроилась! Кормят, поят, а теперь и мужики начали охаживать.

Волчица переступила лапами, и это было как знак нетерпения: чего, дескать, много говорить, давай корми.

Егор перешагнул через заборчик и тут увидел, что весь снег перед конурой изрыт волчьими следами.

– Повеселились, нечего сказать!

Он наполнил миску, и волчица стала есть, а Егор сел на свой чурбак и закурил.

Дела складывались нарочно не придумаешь. Волчица живёт в конуре, а к ней из лесу ходит волк! И, видать, кому‑то попался на глаза, а отсюда всё и пошло, все эти разговоры про оборотня – кто же может поверить, что волк может бегать в деревню не за добычей, а к волчице? Скорее поверят в оборотня. А кто им был на самом деле, Егор знал на все сто процентов – конечно, тот самый волк, которого он выследил на болоте. Волки выбирают друг друга надолго, иногда на всю жизнь, вот и этот на всю жизнь выбрал. Год уже, как волчица живёт здесь, а он всё не забыл. И надо же какой: знает, что по краешку ходит, а ходит. Подобралась парочка, один другому ни в чём не уступит. Было чем удивить жену.

– А ведь не врут бабы‑то, Маш, – сказал Егор, вернувшись. – Оборотень‑то ей‑ей, завёлся. Пойдём‑ка, что покажу.

Он привёл ничего не понимавшую жену к следам.

– Во, видала?

– Кто же это, Егор? – испуганно спросила жена. – Лапищи‑то какие!

– Волк, кто, – ответил Егор и кивнул на конуру, откуда выглядывала волчица. – Ухажёр вон её.

– Да ты что из меня дурочку делаешь! – обиделась жена. – Так я тебе и поверила!

– Вот чудная! – засмеялся Егор. – Говорю же: волк. Сама, что ли не видишь? Или, и верно, думаешь, что оборотень?

– Лапищи‑то, лапищи! Такие и не бывают у волков!

– Ещё как бывают, – сказал Егор. – Я этого дьявола на болоте видел. Веришь, с телёнка!

Но жена уже говорила о другом:

– А вдруг они повяжутся, Егор?

– Так и пусть вяжутся, волчата будут.

– Ты никак угорел! Да что мы с ними делать‑то станем? С одной волчицей с ног сбились, а тут целый выводок! Ладно, пока маленькие, а как вырастут, тогда что?

– Ну что ты раскипятилась? Может, ещё ничего не будет. Год‑то для неё какой был: два раза на том свете побывала, а теперь рожать. Попробуй роди, когда душа в чём только держится. Ты глянь на неё: кормлю‑кормлю, а рёбра всё торчат.

Но предположения Егора не оправдались, и скоро он заметил, что волчица в тяжести. Она теперь больше лежала и стала много есть. Если раньше ей хватало на один раз одной миски, то в последние дни Егор не успевал кормить волчицу. Она жадно съедала всё и настойчивым поскуливанием просила добавки.

– Ешь милая, ешь, – говорил Егор, во второй раз наполняя миску. А через две недели уже всякий, кто взглянул бы на волчицу, мог сказать, что она ждёт волчат. Она заметно погрузнела, а весь её облик стал добрее и мягче.

– Ну будут у нас волчатки‑маслятки? – спрашивал её Егор, и волчица смотрела ему в глаза и жмурилась, как ласковая кошка.

Деревенские вновь переменились к Егору. Оборотень интересовал их своей таинственностью и жутью, но действительность оказалась куда интереснее. Надо же: волк приходит к волчице в деревню, как будто в лесу волчиц не хватает! Об этом судили на разные лады, одни говорили, что волк прибегал не по любовным делам, а по родственным, потому что это, наверное, сын волчицы; другие не соглашались с ними, говоря, что никакой это не сын, а самый настоящий полюбовник, только хитрован: разнюхал, что волчица привязана, вот и наладился, и правильно сделал – чего гоняться за какой‑нибудь финтифлюшкой в лесу, когда эта от него никуда не убежит; третьи же заявляли, что волку ничего не нужно было от волчицы и прибегал он только для того, чтобы поесть из её миски.

Гошка регулярно оповещал Егора обо всяких изменениях в общественных мнениях, и, слушая кузнеца, Егор посмеивался про себя над горячностью деревенских гадателей. Он‑то знал точно, зачем приходил волк, и не обвинял его ни в хитрости, ни в корысти. Егора занимало другое: он прикидывал, как поведёт себя волк дальше. По всем законам он должен был держаться теперь поблизости, и это тревожило Егора. Пусть держится, где хочет, а вот что он жрать будет? Наверняка начнёт по дворам шарить, и тогда все шишки на Егора посыплются. Скажут: заварил кашу, давай сам и расхлёбывай. А как её расхлебаешь? Разве что выведать, где держится волк, и попробовать турнуть его оттуда.

Ничего другого не оставалось, и в субботу Егор с вечера приготовил лыжи, набил патронташ патронами и впервые за весь год осмотрел и вычистил ружьё.

Жена, увидев его приготовления, прямо‑таки изумилась:

– Ты никак на охоту, Егор?!

– Сразу уж и на охоту! Пойду завтра проветрюсь, а то закис весь.

– Проветрюсь! А ружьё‑то зачем?

– Так в лес же собираюсь, мало ли что?!

Егор видел, что жена не очень‑то верит ему, но рассказывать о своей выдумке не стал. Заикнись, что собрался волка пугнуть, жена скажет: ну вот, опять за своё взялся и снова начнутся всякие упрёки. Лучше уж всё потихоньку сделать.

Искать без всякой разведки одного‑единственного волка, когда кругом лес, – дохлое дело, но Егор рассудил, что необязательно обшаривать всю округу. Волка видели возле бани, вот с этой стороны и надо начать. Места эти волку знакомы, здесь он гнал в тот раз Дымка на засаду, здесь, может быть, дожидался волчицу, когда она приходила под окна; где‑нибудь поблизости волк мог обосноваться и сейчас.

И чутьё не обмануло Егора: стоило ему немного отойти от бани, как он наткнулся на волчьи следы. Они вели через луг к лесу, и Егор пошёл по ним, чувствуя, как в нём просыпается охотничий азарт. Словно бы он и не сидел весь год дома, а только вчера вернулся из леса и вот идёт снова. Похрустывал под лыжами сухой февральский снег, морозный ветерок знакомо обжигал лицо, и Егору казалось, что он идёт по следу не одного волка, а всей болотной стаи, что волчица не сидит сейчас на цепи, а где‑нибудь на лёжке ждёт наступления ночи и встреча с ней ещё впереди.

След вёл всё глубже и глубже в лес, идти по нему и дальше было пустой тратой времени, и Егор решил сделать то, что всегда делают охотники, когда хотят узнать, там ли зверь, где они думают, или уже давно ушёл. А для этого следовало обрезать круг, то есть, взяв вправо или влево от следа, описать большую окружность и определить, пересёк её след зверя или остался внутри. Пересёк – начинай всё сначала, увеличивай окружность, нет – зверь находится в круге.

Нелёгкое это дело – идти по целине и двадцать и тридцать километров, смотря по тому, как далеко ушёл зверь, но Егор надеялся, что его расчёты верны, и волк не станет забираться в самую глушь. Всё же круг получился немалым: когда Егор вернулся на то место, откуда начал, солнце заметно передвинулось по небу. Но это уже не заботило Егора. Волчий след нигде не вышел за окружность, волк был внутри, и оставалось нагнать на него страху.

Достав из‑за спины ружьё, Егор двинулся внутрь круга и начал палить в белый свет как в копеечку. Он знал, что других людей в лесу нет, но всё равно стрелял поверху, и картечь, смачно срезая ветки, усиливала производимый шум, что и нужно было Егору. Никакой волк не мог устоять под таким напором, и, расстреляв весь патронташ, Егор посчитал дело сделанным. Пусть этот умник катится теперь куда подальше, а попробует сунуться, попугаем и пострашнее.

Егор вынул из стволов гильзы и наконец‑то остановился и огляделся. Разазартившись стрельбой, он перестал замечать куда идёт, палил, и всё тут, лишь бы навести побольше треска, и теперь увидел, что набрёл на гарь. Место это было знакомо Егору, но раньше он не любил заходить сюда, где мёртвые деревья стояли, как кресты на кладбище, навевая беспокойство и тоску. И вот не хотел, да занесло.

Впереди виднелась поляна, и Егор пошёл сквозь кусты к ней. Хотелось посидеть и покурить, а то как вышел из дома, так ни разу табачком и не захватился.

Выйдя на поляну, Егор подивился её виду: на ней не росло ни деревца, ни кустика, лишь посерёдке торчал занесённый снегом пень. И то хорошо, подумал Егор, хоть есть где посидеть. Не сметая снег, Егор сел на пень и свернул цигарку. Целый день на воздухе, да не курил с утра – от первой же затяжки у Егора закружилась голова как от вина. Но это опьянение быстро прошло, и Егор, утолив табачный голод, стал с интересом разглядывать поляну. Она была, ей‑богу, чудная – вся голая, как будто кто‑то нарочно свёл на ней кусты и деревья, оставив неизвестно зачем торчащий, как пуп, пень. Неужели здесь и не росло ничего? А пень, пень‑то от чего‑то остался? Интересно, от чего?

Егор встал и варежкой очистил пень от снега. Осина. Лет полета, видать, простояла, сердцевина‑то чёрная вся, сгнила.

И тут Егора словно толкнули. Из дальних далей памяти выплыло зыбкое, ускользающее воспоминание о какой‑то поляне, каком‑то пне и о чём‑то другом, что то ли уже было или чему только предстояло быть. Но что, что же такое было? Где и когда? С какой такой стати втемяшилось, что видел и эту поляну, и этот пень? Силясь понять, почему какая‑то поляна является знакомой, Егор перебирал в уме все известные ему места, которые хоть как‑то подходили бы к этому, но ничего похожего не вспомнил. Но ведь с чего‑то пошла эта блажь? Не мог же он ни с того, ни с сего признать поляну, на которой ни разу не был! Погоди‑ка, погоди‑ка… Пень! Точно, пень. Осиновый. Да провалиться на месте, если он придумал его! Был пень, был! Вспомнить только…

Но вспомнить не удавалось. Мелькнувший было просвет в памяти загораживало, как загораживает глаза отведённая в сторону ветка, стоит лишь отпустить руку.

Занятый своими мыслями, Егор перестал глядеть по сторонам, а когда вновь посмотрел, увидел, что всё вокруг странным образом переменилось. И даже не сумерки, а какая‑то непонятно серо‑белая мгла, клубящаяся среди кустов и деревьев наподобие не то дыма, не то неведомо откуда взявшегося тумана.

Чудеса, подумал Егор. Только и успел, что покурить, а оказывается, просидел незнамо сколько – того и гляди стемнеет. Снег, что ли будет? Небо‑то вон, как раз в снегу, да и голова какая‑то не своя. Надо к дому двигать, а то жена опять переживать будет.

Егор поднялся с пня, но тут же снова сел, как бы придавленный какой‑то силой. Враз отяжелели ноги и руки, сознание сковало непонятное оцепенение. Безвольный и неподвижный, Егор был как в летаргии, одинаково не способный ни пошевелится, ни произнести хотя бы слово и в то же время слышавший и видевший всё.

Но если слух не улавливал ничего, кроме привычных звуков леса, то необычайно обострившийся взгляд внезапно различил в не столь уж отдалённой перспективе нечто, что вызвало у Егора волну панического страха, горячо прилившую к ногам и животу. Этот страх был вызван появлением среди клубящейся серой мглы некоего, пока бесформенного, порождения, которое было, несомненно, косным, хотя и двигалось. По мере приближения оно хаотически меняло свой облик, то странно вспучиваясь, то сжимаясь, и наконец приобрело хотя и расплывчатые, но узнаваемые образы – заполняя собой всю поляну, из леса замедленно и беззвучно не то чтобы выбежала, а скорее выскользнула огромная стая волков. Обтекая пень, на котором сидел Егор, звери разделились на два потока, и он увидел, что их тела сплошь покрыты кровавыми язвами. Они обезображивали груди, бока и головы волков, и Егор без труда признал в этих язвах ружейные раны.

Не обратив на Егора никакого внимания, волки пробежали мимо, и тогда он увидел того, кто шёл по пятам стаи и был то ли её преследователем, то ли добровольным пастырем, – Егор увидел человека. С мёртвым лицом и мёртвыми глазами, тот прошёл в двух шагах от него и, не оставив на снежной целине никаких следов, исчез в кустах на другой стороне поляны, где минутой раньше скрылась безмолвная волчья стая.

…Егор открыл глаза и недоуменно оглянулся. Ну и дела, мать честная! Сморило! Видать, и поспал‑то всего ничего – солнце как было вон над той берёзой, так там и осталось – однако сон успел присниться. Да ещё какой! Рассказать кому – не поверят.

Всю обратную дорогу Егор думал о чертовщине, приключившейся с ним, но так ни до чего и не додумался. А дома, кроме жены, застал ещё и тёщу, которым всё и выложил. Жена сначала посмеялась над Егором, но услышав про пень, вдруг спохватилась:

– Гляди‑ка! Ты ведь и бредил когда, всё про какой‑то пень говорил. И про Буяна ещё.

– Про какого Буяна? – удивился Егор.

– Нешто я знаю, про какого? Говорил, и всё.

Тут Егор окончательно запутался. Пень, поляна, а теперь какой‑то Буян. При чём здесь Буян? И кто это такой? Лошадь, что ли? Так жеребец у них Мальчик, а кобылу Ласточкой звали…

Под конец жена не утерпела‑таки, спросила:

– А где ж добыча, охотник?

Ходил‑ходил, а убил ноги и время? – Она явно вызывала Егора на откровенность, но он держался стойко.

– Да где ж добыча? В лесу бегает. Говорю же: проветриться ходил, а она не верит. Ты думаешь, легко всю неделю в кузнице торчать? Одна копоть кругом.

– А как же Гошка? Он всю жизнь там торчит.

– Гошка! Гошка привык, ему эта копоть вроде как на пользу.

– Ой, не ври ты уж лучше, Егор! Не знаю зачем ты в лес ходил, но только не проветриваться. Как будто я не вижу, что у тебя патронташ пустой. Патроны‑то куда дел?

– Выбросил, – не моргнув глазом, ответил Егор. Эта ложь рассмешила жену:

– Врал бы да не завирался. А то как маленький: выбросил! А ружьё для какого рожна оставил? Выбросил бы и его.

– Ружьё жалко, Маш, – сказал Егор, напуская на себя серьёзно‑глуповатый вид.

Жена махнула рукой:

– Ну пошёл представляться, теперь не остановишь! Садись лучше ешь, а то закормил своими баснями.

Егор уже доедал щи, когда молчавшая всё это время тёща вдруг сказала:

– Хочешь – сердись на меня, Егор, хочешь – нет, а вот тебе мой сказ: дом освятить надо.

– Это с какой же стати?

– А с такой: Тимофей‑то, прадед твой, не погребённый где‑то лежит, вот и явился нынче тебе. Не дай бог, к дому приходить станет, так что освятите, говорю, дом‑то…

 

Глава 5

 

Волчица дохаживала последние дни, и Егор, готовясь к прибавлению семейства, заново перестелил в конуре и законопатил кое‑где рассохшиеся доски. Затыкая щели паклей, он посмеивался над собой: в логове волчата лежат вообще на голой земле, и льёт на них, и дует, а он им тут курорт устраивает.

Но эта самокритика не мешала Егору делать лишнее с точки зрения природы дело. Как там в природе – это их забота, рассуждал он, подразумевая под «их» неизвестно кого, а мы по‑своему сделаем. Откуда у него появилось желание обустраивать ещё не появившихся волчат, Егор и сам не знал и удивлялся этому неожиданно возникшему чувству. Никогда такого не было. Вон Дымок: со щенка рос в конуре, и даже в голову не приходило что‑то там сделать, кормил, и слава богу, а тут и постельку мягкую стелешь, и щелки затыкаешь.

Волчица наблюдала за стараниями Егора с терпеливым спокойствием, хотя Егор видел, что вся эта возня вокруг неё не очень ей по душе. Она и раньше редко вылезала из конуры, а теперь и вовсе целыми днями лежала, и только когда приходил Егор, выбиралась на божий свет. Она начала линять, клочья шерсти свисали с её боков, и Егор выщипывал их и почёсывал линялые места. Линька у кого хочешь вызывает зуд. Егор помнил как у самого чесалось лицо, когда сходила старая отмороженная кожа, и знал, что волчице приятны эти пощипывания и почёсывания. Она стояла смирно, как овца, и только смешно дрыгала задней ногой, как будто помогая Егору, когда он доходил до места, где у волчицы особенно чесалось.

В эти дни и случилось то, чего Егор никак не ожидал от волчицы и что затронуло в нём самые глубокие струны.

Волки линяют долго, чуть не весь апрель, и у Егора стало привычкой вычёсывать волчицу. Перед работой он обязательно приходил к ней, кормил, а потом чистил и охорашивал ей шерсть. Так было и в тот день с одной лишь разницей: поворачивая волчицу, как ему удобнее, Егор нечаянно коснулся её отвисших, тяжёлых от молока сосков. И сразу почувствовал, что она вся замерла от этого прикосновения. Напрягся и Егор, не представляя, как волчица отнесётся к его действию. Чесать‑то чеши, да знай меру, возьмёт и цапнет, не посмотрит, что перед ней распинаются.

Но волчица не выказывала никаких неудовольствий, и тогда Егор, подталкиваемый неясным, но сильным чувством, осторожно погладил волчицу по соскам. Они были нежные и в то же время шершавые и щекотали ладонь. Волчица по‑прежнему не выдавала своего настроения, и Егор уже смелее провёл рукой по её животу.

– А кто там у нас? Волчатки‑маслятки? – ласково спросил он и тут же убрал руку, потому что волчица, неожиданно обернувшись, потянулась к Егору.

– Не буду, не буду, – успокоил он её, думая, что волчице надоели его чересчур вольные ухаживания, и она предупреждает его. Но вместо этого волчица ткнулась холодным носом Егору в ладонь и вдруг лизнула её.

Егор ожидал чего угодно, но только не этого. Волчья доверчивость так растрогала его, что он без всякой опаски обхватил руками шею волчицы и прижался лбом к её лбу.

– Ах ты моя хорошая, ах ты, моя милая! – приговаривал он и тёрся лбом о лоб волчицы, ощущая на нём прикрытую редкой шерстью вмятину от пули. Эту пулю выпустил он сам, потому что жаждал убить волчицу, а ещё раньше забрал у неё волчат, и хотя не убил их, это сделали за него другие, а он с чистым сердцем получил свои полторы тысячи. И вот волчица простила ему всё. Человек не простил бы, а дикий зверь простил. Ах ты, зверь, зверь! Ведь даже не знаешь, что всю душу перевернул. Или знаешь? Да кто ж тебя разберёт, всё молчишь да молчишь, только смотришь. Живи, милая, рожай. Что там завтра будет – никто не скажет, одно знай: в обиду тебя никому не дам.

Наверное, Егор ещё долго бы объяснялся с волчицей, но помешала жена. Когда она подошла – Егор и не заметил, почувствовал только, что волчица хочет освободиться от него. Он разжал руки, и волчица юркнула в конуру, и лишь тут Егор увидел жену. Она стояла возле заборчика и удивлённо смотрела на Егора.

– А ты и впрямь оборотень, Егор! О чём это с волчицей‑то шепчешься?

– Оборотень, Маш, оборотень! – весело отозвался Егор. – Хочешь и тебя научу?

– Ладно уж болтать, иди лучше в дом, там тебя председатель дожидается.

– Что это он с утра пораньше?

– А разве я знаю? Велел позвать, а зачем, не сказал.

Председатель заходил к Егору, но обычно по выходным, а сегодня и работа ещё не началась, а он зачем‑то дожидался. Может, в кузнице чего понадобилось?

Но Егор не угадал. Председатель, встретив его на крыльце и поздоровавшись, сказал:

– Ну, Егор дождался ты со своей волчицей. В районе откуда‑то прознали про неё, вчера звонили. Спрашивают, кто разрешил держать волчицу в деревне.

– А им‑то что! – сказал Егор возмущённо. – Тоже мне, нашли к чему прицепиться – волчица! Что она – по деревне бегает или укусила кого? На цепи же сидит.

– На цепи или не на цепи, не в этом дело. Не разрешается волков держать дома, запрещено. Я и сам не знал, этот, который звонил, сказал. Так что не доводи дело до скандала, Егор, отпускай волчицу.

– Да не могу я её отпустить, Степаныч! На сносях она.

– На каких ещё сносях? – удивился председатель.

– На обыкновенных, брюхата. Не сегодня‑завтра волчат принесёт.

– Чудеса! – сказал председатель. – Сидит в конуре, и вдруг волчата. Это кто ж её огулял, кобель деревенский, что ли?

Теперь пришла очередь удивиться Егору.

– А ты будто ничего не знаешь!

– Да что знать‑то?

Егор понял, что все слухи, связанные с ним и волчицей, обошли председателя стороной. Такое в деревне, где всё знают друг о дружке, могло случиться только с ним: председателю не до слухов, он на завалинке не рассиживается, с утра и до ночи по делам. Пришлось вводить его в подробности…

– Ну как её отпустить такую? Она и до леса‑то не добежит – родит по дороге.

– Да, неловко выходит, – согласился председатель. – Хоть и волк, а жалко. Но что‑то делать надо, Егор. Нельзя и дальше так оставлять.

– Так и не буду. Ощенится, и отпущу.

– А волчат куда?

– Тоже в лес. Снесу в старое логово, а там волчица сама разберётся.

Председатель усмехнулся.

– Ладно, что с тобой поделаешь. Позвонят ещё, как‑нибудь отговорюсь, но ты волокиту не разводи. Некогда мне волчицами заниматься, Егор, посевная на носу.

Волчица родила ночью. Голые и слепые, они ничем не отличались от собачат, и, пересчитав их, Егор только развёл руками: волчица опять принесла пятерых. Как на счётах считает, засмеялся Егор. Он хотел накормить волчицу, но она даже не притронулась к еде. Зато взахлёб вылакала две миски воды.

– Устала, милая, – сказал Егор, – Ну полежи, полежи, потом накормлю.

Он посидел у конуры, наблюдая, как сосут волчата.

Вроде всё знал о волчьей жизни, а вот видеть, как кормят волчицы, не доводилось. Правда, ничего нового в этом не было. Точно так же сосали и щенки собак, и котята: растопырив коготки, теребили лапками материнский живот, подминали друг дружку и тоненько пищали, когда теряли сосок. Но смотреть всё равно было интересно: всё‑таки волки!

– Как хочешь, Егор, а я за ними ходить не буду, – сказала жена. – Что мне теперь, разорваться?

– А чего за ними ходить, они до июня будут в конуре как миленькие. А там посмотрим.

Миленькие‑то миленькие, однако Егор представлял, какие дела начнутся, когда волчата подрастут. Нести их в лес сейчас, как обещал председателю, Егор не решался: до логова надо шагать часа три, а волчата такие маленькие, что в мешке и не донесёшь, задохнутся. Но сложность заключалась даже не в этом. Волчат можно было положить в лукошко, там с ними ничего не станется, но вот волчица не даст их. А отбирать силой – значит снова ожесточать волчицу, чего Егор не согласился бы делать ни за какие деньги. Вот подрастут волчата, сказал он, начнут выходить из конуры, тогда и сделаем всё в лучшем виде. Пока в районе опять хватятся, воды много утечёт.

Через неделю волчата проглянули, а потом начали всё быстрее и быстрее обрастать шерстью, и с каждым днём в них всё сильнее проглядывало волчье обличье. Большеголовые, с острыми ушками, они теперь мало походили на собак, а наметившийся продолговатый разрез глаз выдавал их окончательно.

Чтобы не беспокоить волчицу, Егор даже не притрагивался к щенкам, хотя ему не терпелось узнать, кого в помёте больше – мальчиков или девочек. По опыту Егор знал, что раз на раз не приходится, в один год бывает больше девочек, но чаще всё‑таки наоборот. Наверное оттого, что волков выживает меньше, чем волчиц. Как ни крути, а волк рискует чаще. Ему и за волчицу драться надо, и пищу добывать, и логово караулить, и уж тут, рано или поздно, а пропадёшь.

Дочка, узнав про волчат, каждый день просила Егора показать их, и Егор был не против, но жена протестовала.

– Да зачем ей эти волчата! У них, чай, блох не знаю сколько.

– Ну какие блохи, Маш? – говорил Егор. – Волчицу я вычёсывал, откуда им взяться? Пусть Катя посмотрит волчат, а?

– Боюсь я, Егор. Ненормальная твоя волчица. Мимо идёшь, а она так и зыркает.

Что правда, то правда. Егор давно заметил, что волчица недолюбливает жену. Но ведь и Маша тоже не жалует волчицу. Конечно, плохого ничего не делает, зла не неё не держит, но и ласкового слова не скажет. Ведь сколько они спорили насчёт волчицы! А она всё понимает, чует, что Маша в душе против неё настроена.

Но всё же Егор уговорил жену и как‑то, собравшись кормить волчицу, взял с собой дочку.

Волчица издали увидела их и вылезла из конуры. Волчатам тоже хотелось посмотреть, что творилось вокруг, но они ещё боялись выползать наружу. Сгрудившись возле лаза, они с любопытством смотрели на Егора.

– Ну, покормим волка, Кать?

– Покормим, – ответила дочка, держась, однако, за Егора.

– А ты боишься его?

– Боюсь. Волки кусачие.

– Это кто же тебе сказал?

– Баушка Шура.

– А‑а, – протянул Егор.

Бабушка Шура была матерью жены, она чаще другой бабушки сидела с внучкой, а укладывая её спать, частенько напевала вполголоса про серого волчка, который может прийти и схватить Катю за бочок, если она не будет спать. В детстве и Егора укладывали под эту песенку, и он помнил, как боялся волчка.

Егор наполнил миску, и волчица стала есть, а он присел рядом на корточки. Дочка по‑прежнему держалась за Егора.

– Не бойся, маленькая, – успокоил он её. – Этот волк не кусачий. Да он и не волк, а волчица.

– Какая волчица? – спросила дочка.

– Обыкновенная. Которая мама волчат. Вон волчатки‑то, видишь? А это их мамка.

В это время у лаза произошла какая‑то свалка, и из неё вывалился волчонок. Оказавшись на земле, он прижался к ней, озираясь и принюхиваясь и не решаясь стронуться с места. Волчица, бросив еду, метнулась к волчонку, взяла его пастью поперёк тельца и скрылась в конуре. Повозившись там с минуту, вновь вылезла и принялась доедать оставшееся в миске.

Подождав, пока волчица насытится, Егор сказал дочке:

– Давай погладим волчицу?

Но дочка замотала головой, отказываясь.

– Не бойся, маленькая! Она хорошая, не укусит, – Егор протянул руку и погладил волчицу по голове. – Видишь? Иди, не бойся.

Волчица смотрела на дочку без всякого интереса и, когда та всё же решилась дотронуться до неё, даже не повернула головы.

«Смотри какая, и Катю не признаёт», – подумал Егор. Он надеялся, что волчица отнесётся к дочке ласковее, чем к жене, но вышло так же. Своим равнодушием волчица ясно показала, что и дочку она терпит только потому, что та имеет какое‑то отношение к Егору, а иначе она не позволила бы гладить себя.

«Ну и стервоза всё‑таки, – думал Егор, разглядывая волчицу так, словно видел её впервые. – И как тебя с таким характером волк терпел?! Дочка‑то что тебе худого сделала? Могла бы и по‑хорошему отнестись, ребёнок ведь. Куда там, даже и бровью не повела, мумия египетская!»

И от этого ещё удивительнее казалась Егору привязанность волчицы к нему, от которого она столько натерпелась. Верно: откачал два раза, но первый‑то раз себя же и поправлял. А потом? С тем же намордником хотя бы. Ведь до крови дошло, ведь как солдат на вошь, на него глядела, а сейчас никого и на дух не надо, Егора подавай!

Чего греха таить: такая преданность тешила самолюбие, но всё же Егор обиделся на волчицу за дочку и, уходя, не сказал ей обычных ласковых слов. А дома получил нахлобучку от жены. Дочка, не успев открыть дверь, рассказала матери, как они гладили волчицу, и жена накинулась на Егора:

– Додумался: погладь, доченька, волчицу! А если бы укусила?

Егор, конечно, оправдывался, говорил жене, что зря она надумывает всякие страхи, но в душе ругал себя за лишнюю уверенность. И чего действительно сунулся? Собирался волчат дочке показать, а свёл всё на волчицу. А она волчица и есть, мало ли что ей в голову взбредёт…

 

Глава 6

 

Но взбрело не волчице. В том, что вскорости навалилось как снежный ком, она была лишь невольной соучастницей, хотя весь сыр‑бор и разгорелся вокруг неё. А поджёг этот бор тот, о ком Егор и думать уже перестал.

Волчатам перевалило на второй месяц, от молока они пока не отказывались, но в то же время ели всё, что Егор приносил волчице. И особенно любили кости. Их они и глодали, кости были игрушками, из‑за них волчата устраивали такие стычки, что хоть разнимай.

С костей‑то всё и началось.

Кому как не Егору было знать, чем он кормит волчицу, каким мясом и какими костями. Всё у него было на учёте, всё распределено, а потому внезапная находка привела его в полное замешательство. Убирая однажды у конуры, Егор наткнулся на кость, которая попала сюда явно со стороны. В погребе у Егора оставались лишь коровьи мослы, принесённые Гошкой, а на траве валялась самая настоящая баранья лопатка, причём не завалящая, не недельная, а сахарно‑белая, как будто барана зарезали только вчера.

Первой мыслью было, что это опять Петькины козни, но и волчица, и волчата были живы и невредимы, и, стало быть, Петька тут ни при чём. Но ведь кто‑то принёс кость, не могла же она с неба свалиться!

Ясно, что не могла, и нечего тут ломать голову: кость принёс волк. Значит, как ни пугал он его, а волк не испугался и всё это время был в курсе всех дел. Пока волчата были грудными, таился, а теперь пришёл срок кормить детишек мясом. Вот он и начал.

Егор плюнул с досады и злости. Спокойной жизни пришёл конец. Волк действует не по злу, а по природе, выводку нужно мясо, и весь тут сказ. И незачем гоняться по лесу за каким‑нибудь зайцем, когда под боком деревенское стадо. Бери любую овцу, ешь сам и неси волчатам.

– Лучше не придумали! – сказал Егор волчице, безмятежно наблюдавшей за ним. – Ну и что теперь? Брать ружьё и картечью по твоему хахалю?

Забросив кость подальше, Егор ушёл к сараю и сел там на дрова. Ну как быть в самом деле, как отвадить волка? Про ружьё хоть и сказал, да от него сейчас никакого проку. Трудно не застрелить волка – трудно увидеть, выследить. Была б зима, какой разговор, а когда нет следов, тут и пушка не поможет. Караулить? Тоже пальцем в небо. Ты его с одной стороны ждёшь, а он с другой нагрянет. А то и вовсе не придёт, учует.

Егор прикинул, когда мог прибежать волк. Вчера никакой кости не было, увидел бы сразу, значит, волк был сегодня. Стадо выгоняют рано, зарезал ярку, и никаких тебе хлопот. А мог и днём заскочить, на огороде до вечера никого – заходи и делай что хочешь… Где, паразит, зарезал – здесь или в каком другом месте? Если здесь, вечером всё выяснится, когда стадо пригонят.

Тут, как представил себе Егор, дело могло повернуться по‑разному. Если волк зарезал барана или овцу в стаде, люди могли прийти к Егору и сказать: извини, Егор, не знаем, что за волк унёс нынче ярку, не видели, но имеем подозрение, что твой. Какой твой? А тот самый, который всю зиму к волчице шастал. Может, он и сейчас к ней ходит, откуда ты знаешь? В общем, хочешь не хочешь, а получается, привадил ты его. Вот и отваживай. Как? Нас это не касается, но перво‑наперво застрели волчицу. Застрели, Егор. Сам знаешь, мы в твои дела не вмешиваемся, но раз началось такое, больше терпеть не будем.

Рассуждая по‑другому, можно было допустить, что ходоки не придут. Подумаешь, волк зарезал овцу. В первый раз что ли? Посчитать, сколько пропало скота, со счёта собьёшься. А что поделаешь? Волков всех не перебьёшь, они, как мыши, плодятся.

Однако в такой поворот Егор мало верил. Люди не дураки. Если б знали про волка, развели бы руками: ну пропала овца и пропала, стадо большое, а пастух один, за всем не углядит. Но теперь цепочка вела прямо к Егору, и он с нетерпением дожидался вечера, чтобы во всём удостовериться.

Но стадо пригнали, и никакого шума не было. Ни у кого ничего не пропало, колхозных коров и овец угнали на скотный двор, а своих хозяева разобрали по домам.

Стало быть, у соседей поживился, подумал Егор про волка. До них всего ничего, пять километров, для волка это не крюк.

Но даже то, что волк придерживался «золотого» правила: не воруй, где живёшь, никаким оправданием ему не служило. Не было разницы в том, где он резал скот, главное, что резал. И остановить его мог только Егор. Волчицу надо было отпускать и как можно скорее.

До воскресения, когда бы можно было сделать всё без спешки, оставалось два дня, и Егор решил: семь бед – один ответ, подождёт до воскресения. А там и волчицу отпустит, и волчат в лес отнесёт. Логово небось цело, вот и пусть устраиваются в нём хотя бы на первое время. Волк их быстро разыщет, станут снова жить вместе, и всё образуется.

Два дня – это два дня, за этот срок волк мог и ещё кого‑нибудь зарезать, но этот грех Егор брал на себя. В случае чего он даже был готов заплатить за ущерб, но решать с волчицей на скорую руку не хотел. Волчица – не волчата. Близкое расставание с ними Егора не затрагивало. Волчата были забавны и смешны, и он любил смотреть на их возню, но они были для него всё равно как игрушки – позабавился и забыл. С волчицей же было связано столько, что могло уложиться и в целую жизнь, и Егор не мог одним махом отрубить всё. Получалось, что он выпроваживает волчицу и даже хуже – избавляется от неё. Чуть не год жила, и ничего, а запахло жареным – и катись, милая, подобру‑поздорову? Нет, сказал Егор, хоть два дня, но доживём по‑человечески. Нечего пороть горячку, всё успеется.

Но обернулось по‑другому.

Пятница выдалась жаркой и душной, в кузнице было как в пекле и Егор еле дождался обеда. А придя домой, не стал даже есть, выпил крынку холодного молока, бросил на пол полушубок и растянулся на нём. Жены дома не было, она ещё с вечера сказала, что к ним приезжает ветеринар делать осмотр, дочку, как всегда, забрала бабушка, и Егора никто не тревожил. Можно было спокойно полежать весь час и отойти от кузнечной жарищи. Тянуло в сон, но Егор не давал ему воли, знал: закроешь глаза и провалишься, всё проспишь, а Гошка по своей доброте будет до конца дня один уродоваться.

Но и просто полежать не удавалось. Хлопнула калитка, и за окном послышались мужские голоса. Егор поднялся и выглянул в окно. По дорожке к дому шли председатель и какой‑то незнакомый мужик. У Егора ёкнуло сердце. Он сразу подумал, что идут неспроста. Наверное, волк опять набедокурил, и опять, наверное, у соседей – мужик‑то оттуда, не иначе. Видать, и про волка пронюхал, и про волчицу.

В дверь постучали, потом начали шарить по ней, отыскивая скобу, – со света на мосту было темно.

– Свои все дома, – сказал Егор, открывая дверь.

– Так и мы не чужие, – ответил председатель. – Можно к тебе?

– А чего ж нельзя, проходите.

Егор усадил пришедших на лавку, а сам устроился на табуретке.

– А мы к тебе по делу, Егор, – сказал председатель. – Вот товарищ из района приехал, он сейчас тебе всё обскажет.

Никакой, оказывается, не сосед, а из района! Не утерпели всё‑таки, притащились!

Егор посмотрел на гостя новыми глазами. Он был невысок, плотен, в рубашке с расстёгнутым воротом, в сапогах. Сев, он положил на колени полевую сумку, какие до сих пор имелись у многих, хотя с войны прошло почти десять лет. Должно быть, жара сильно донимала приезжего: лицо его было всё в капельках пота, даже подбородок, на котором выделялась неглубокая ямка. Она почему‑то не понравилась Егору и вызвала неприязнь к человеку, которого он видел впервые. Видать, дотошный, подумал Егор.

А приезжий, не подозревая, как о нём думают, перешёл к делу.

– В райсовет, товарищ Бирюков, поступило заявление, в котором сообщается, что у вас в доме уже больше года содержится волчица. И не только она. – Представитель власти сделал паузу, давая понять, что ему известно, кого ещё кроме волчицы пригрел Егор. – И я специально приехал, чтобы выяснить всё на месте. Как мне сказали, сигнал соответствует действительности, но я должен сам проверить факт.

– А чего проверять? – сказал Егор. – Живёт волчица, И волчата живут. Ну и что?

– Как это что? – удивлённо спросил приезжий. – Вы как будто не знаете, что у нас с волками повсеместно ведётся борьба, что государство платит большие деньги за каждого убитого волка! А вы держите целую стаю дома! Хорошенькое дельце! Вы же охотник, товарищ Бирюков, неужели вам неизвестно, сколько мяса поедает в год один волк? Полторы тонны! И это мясо не только диких животных, но и домашних. Вот вы, чем вы кормите своих волков?

– Да каких волков? – сердясь, сказал Егор. – Волчата ещё молочники, а волчица всё ест.

– Что значит всё? И мясо?

– И мясо.

– А где вы его берёте?

– Да где придётся, где дадут. Скотина, что ли, не дохнет?

– Вы хотите сказать, что кормите волчицу только отходами, а сами никого не стреляете?

– Не стреляю.

– Хорошо, допустим. Ну а дальше‑то что? Не собираетесь же вы кормить волчат?

– Ясное дело, не собираюсь.

– Стало быть, сдадите в заготконтору?

Здесь бы Егору и сказать: конечно, сдам, а как же иначе, и, смотришь, всё сошло бы на тормозах, но какой‑то чёрт подзуживал Егора к противоречию, и он сказал другое:

– Никуда сдавать не буду. Отпущу, да и всё.

Тут приезжий посмотрел на Егора не то что удивлённо, а с пристальным интересом, как будто не верил, что человек в своём уме может заявить такое.

– Вот теперь всё понятно, – сказал он наконец. – Нет, товарищ Бирюков, отпускать волчью стаю вам никто не позволит. Вы что, не понимаете, что делаете? Тут за каждый килограмм мяса бьёмся, а вы – отпустить! Волки должны быть уничтожены, и причём немедленно. Пока вы этого не сделаете, я от вас не уеду.

– Да не уезжайте, мне‑то что, – сказа Егор, потихоньку накаляясь. – А убивать волков не буду и никому не дам.

– Зря вы так ставите вопрос. Убить всё равно придётся. Не хотите сами, другие сделают.

– Это как же, силой, что ли?

– Можно сказать, что так. Но по закону.

Кто знает, чем бы закончился этот разговор, но тут председатель, взглянув на ходики, словно бы спохватился:

– Ба, время‑то! А мне ещё на скотный надо, там сегодня комиссия. Вот что, Егор, иди давай работай, но учти, разговор не закончен. Вечером зайди в правление, договорим.

Сказано было строго, так председатель никогда не говорил с Егором, и он понял, что всё делается для приезжего, а на самом деле председатель выручает его, а то хоть гони этого толстого из дома. Грозить начал: убить всё равно придётся! Я тебе так убью, что ты у меня побежишь без оглядки!

После работы, не заходя домой, Егор пошёл в правление. Он ожидал, что приезжий будет там и опять начнёт свою тягомотину, но того, к радости Егора, в правлении не оказалось. Председатель один сидел за столом, смотрел какие‑то бумаги и щёлкал на счётах.

– Садись, – сказал он Егору.

– А где ж этот‑то? – спросил Егор.

– А тебе что, скучно без него?

– Век бы не видать! Иду, а сам думаю: начнёт снова давить, ей‑богу, пошлю подальше. Надо же сказанул: волк полторы тонны мяса ест! Он‑то откуда знает? Вычитал в книжке и шпарит. А сам‑то он что жрёт, картошку? С картошки такую будку не наешь.

Председатель грустно засмеялся.

– Ах, Егор, Егор! Гляжу на тебя: на фронте бы самое твоё место в штрафбате. Ну что ты, как танк, прёшь? Я уж тебе давеча мигал, а ты знай своё. Ты думаешь, он тебя пугал насчёт волчицы? И не думал. Приедут и застрелят, и ничего ты не сделаешь. Он же тебе сказал: по закону. А по закону он прав, и нечего тебе хорохориться.

– Ну и пусть прав, а убивать не дам.

– Да ну тебя к ляду! Чего ты как бык упёрся? Ты вот спрашиваешь: а где же этот? Да уехал. Я же видел: сойдётесь ещё раз, добром не кончится. Вот я ему и сказал: езжай домой и ни о чём не беспокойся, волчицу и без тебя ликвидируем. Обломаю, мол, Егора, он парень ничего, только подъехать к нему надо. Понял, как дела делаются? А теперь слушай, что дальше скажу. Чтобы завтра же ни волчицы, ни волчат в деревне не было. Веди их, куда хочешь, только подальше.

– Веди! Да Петька теперь спать не станет, караулить будет. Это же он бумагу настрочил, что я, не знаю? Разнюхает, что обманули, тебе же хуже будет.

– А это уж не твоя забота, ты делай, что тебе велят. Что б завтра же, понял? Узнаю, что не сделал, пеняй на себя.

Ночью Егор спал и не спал, а как только посветлело, сходил в погреб за мясом, захватил с моста мешок и пошёл к волчице. Она встретила его, зевая и потягиваясь, за ней вылезли и волчата, только заспанные и вялые. Но учуяв мясной запах, сразу оживились, потянулись к Егору носами.

– Вот такие дела, ребятишки, – сказал Егор. – Не дают нам двух дней, велят сегодня сматываться. Ешьте давайте да пойдём.

Пока семейство, урча, насыщалось, Егор ходил взад‑вперёд около конуры и поглядывал по сторонам. Ему везде мерещился Петька. Не удержался‑таки, живоглот, накляузничал. Председателю больше не стал, накатал прямо в район, думает, там медаль ему дадут за это. Небось уже встал, зырит.

Но Петькины окна были занавешены, труба в доме не дымила – спали. Вот и дрыхните, усмехнулся Егор. Встанете, а нас уже и след простыл.

Укладывать волчат в мешок при волчице Егор не стал. Кто её знает, о чём подумает? Покажется, что забираю, начнёт рваться, а нам шум ни к чему.

Он отвёл волчицу к плетню и там привязал её. Но она уже почуяла какое‑то напряжение и, пока Егор засовывал волчат в мешок, дёргала цепь и поскуливала.

– Ладно, не сходи с ума, – сказал Егор, подходя к ней. – Вот твои волчата, целы. – Он дал волчице понюхать мешок, и она вроде успокоилась. Егор отвязал цепь, закинул мешок с волчатами за спину. – Пошли.

Пока он вёл волчат по огороду, она шла понуро, без интереса, но едва за калиткой открылись глазам луг и лес, волчица вся переменилась. От понурости не осталось и помина, тело волчицы напряглось, и она так натянула цепь, что чуть не вырвала её из рук.

– А‑а, проняло! – сказал Егор. – В конуре сидела, как жучка, а тут ишь разошлась!

Волчица в эти минуты действительно ничем не напоминала то существо, которое жило в конуре. Там она была какая‑то пришибленная, взъерошенная, даже ростом казалась меньше, а сейчас вся её шерсть стала волосок к волоску, а движения приобрели упругость и силу. Чёрный, сразу повлажневший нос волчицы с жадностью вдыхал луговой воздух, а насторожённые уши ловили каждый звук близкого леса.

Прошли мимо бани, и Егору отчётливо представилось, как год назад он сидел здесь и вдруг увидел, как волк гонит Дымка. И как выскочила из кустов волчица, и как он, заорав, побежал на волков с веником. Год, целый год прошёл! И надо же: вот он идёт, а рядом – волчица!

Натянув цепь и не обращая на Егора никакого внимания, она неотрывно глядела вдаль, за луг, за которым шумел и покачивался лес. И во взгляде волчицы не было ничего, кроме страстной устремлённости к этому лесу, который притягивал и манил её сильнее всех привязанностей на свете.

И Егор вдруг почувствовал ревнивый укол. Равнодушие к нему волчицы показалось несправедливым и обидным. Полтора года возился с ней, чего только не вытерпел, кормил и поил, и эта сучонка враз всё забыла. Отпусти сейчас цепь – рванёт и не оглянется. Разве что про волчат вспомнит.

Соблазн испытать волчицу всё сильнее разжигала Егора. А что? Чего он действительно ведёт её? Всё равно отпускать, снимай цепь, и пусть бежит.

– Ну‑ка, постой! – сказал Егор.

Он положил мешок с волчатами на землю и расстегнул волчице ошейник.

– В лес захотела? Давай дуй!

Сначала волчица словно не поняла, что её освободили. Цепь с ошейником уже валялась на земле, а она всё ещё стояла. Но это длилось только миг, а затем волчица, низко пригнувшись, будто вынюхивая какой‑то след, стремительно рванулась к лесу. Думая, что она вот‑вот остановится, обернётся, Егор смотрел, как волчица пересекала луг и мелькнула в кустах. Но и луг и кусты остались позади, волчица показалась возле леса, и он поглотил её. Лишь разошлись и снова сомкнулись низкие ветки, обозначив место, где она пробежала.

Такого номера Егор от волчицы не ждал. Неужто смылась? Ладно он, а волчата? И про них, что ли, забыла? Да кто ж она после этого, подлюка такая?!

Но потом Егор подумал, что зря он так разошёлся, не могла волчица убежать. Ошалела от радости, побегает и вернётся. Волк небось где‑нибудь рядом крутится, может, встретятся, да и обговорят всё. А заодно и помилуются, а то всё тайком да тайком.

Егор сел возле мешка и стал ждать. Волчата копошились в мешке, но он не стал их развязывать – не хватало, чтобы и эти разбежались, потом не соберёшь.

А если не вернётся? Бросают же волки выводок, когда найдёшь логово. Может, и сейчас решила, что лучше унести ноги. Ну и чёрт с ней тогда! Отнесёт волчат, и его дело сделано, он им не нянька.

День набирал силу и обещал быть таким же душным и жарким, как вчера.

Солнце припекало всё сильнее, волчицы не было, и Егор, разозлившись, поднял с земли мешок и пошёл к лесу. Болото было совсем в другой стороне, но, чтобы не идти с волчицей по деревне, приходилось делать крюк. Пройдя опушкой, Егор свернул в нужном направлении, и тут из кустов, как тень, бесшумно выскользнула волчица. Бока её так и ходили, язык вывалился наружу. Подбежав к Егору, она, точно собака, ткнулась мордой ему в колени.

– Набегалась! – сказал Егор, разом забыв всю свою злость. – Где ж тебя черти носили?

Волчица глядела умильно и тянулась носом к мешку.

– Да здесь, здесь! – успокоил её Егор. – Я‑то не брошу, это ты вон дала стрекача.

Душевное равновесие снова вернулось к Егору. Обидная мысль, что он так и остался для волчицы чужим, ушла из головы, и он шагал легко и споро, поглядывая на волчицу, которая то трусила сбоку, то забегала вперёд и, останавливаясь, оборачивала к нему морду.

– Иди, иди, – говорил ей Егор, и волчица послушно бежала дальше.

В лесу пахло багульником, среди папоротников стали попадаться муравейники, и Егору вдруг неодолимо захотелось попробовать муравьиного сока. У него даже скулы свело от предвкушения. Он остановился, перекинул мешок с правого плеча на левое, сломал прутик, зубами очистил его от кожицы и пошёл было к ближайшему муравейнику, но волчица вдруг подняла шерсть на загривке и зарычала.

– Ты что? – удивился Егор, однако остановился и поглядел по сторонам. Волчица просто так не зарычит, видно, что‑то учуяла. Шагах в трёх, как раз на пути к муравейнику, лежала куча хвороста, и, проследив за взглядом волчицы, Егор увидел змею. Свернувшись в клубок, на хворосте грелась серо‑чёрная гадюка. Она была почти неотличима от толстых сероватых хворостин, и Егор подивился зоркости волчиного взгляда. Конечно, змея ничего бы не сделала Егору, он обошёл бы хворост стороной, но всё равно он был благодарен волчице за предупреждение.

– Ах, ты моя охранительница! – сказал Егор, возвращаясь назад. – Ладно, пойдём, а то волчатки‑то небось упрели в мешке.

Логово пустовало. Да и кому оно было нужно здесь – ни лиса, ни барсук не полезут в такую сырость. Одни волки любят болото.

Егор скинул с плеча мешок, развязал его, и волчата, жмурясь от солнца, вылезли наружу. Волчица тотчас начала облизывать и обнюхивать их, а они тянулись к её сосцам и в конце концов завалили волчицу.

– Ну поешьте, поешьте, – сказал Егор, – а я пока покурю. Он сел в сторонке и начал скручивать цигарку, но так и не скрутил: неподалеку качнулась ветка, и из кустов выглянул волк. И сразу скрылся. Всё произошло так быстро, что даже волчица ничего не заметила. Закрыв глаза она, она лежала на боку, а волчата с причмокиванием сосали её, и животы у них раздувались, как резиновые мячики.

Ну вот и всё, теперь все были в сборе. Волк, конечно, давно следует за ними и наверняка свиделся с волчицей в лесу. То‑то она и прибежала, как очумелая. А теперь и сам хозяин явился.

– Проморгала, – сказал Егор, когда волчица кончила кормить. – Мужик‑то уж тут вертится.

Но волчица была занята другим. Она крутилась возле логова и всё что‑то вынюхивала, к чему‑то приглядывалась и прислушивалась. Егор знал, что волки вряд ли будут жить на старом месте, где их однажды уже потревожили, но теперь это была уже не его забота. Пусть живут, где хотят, это их дело.

Волчата с опаской, но настырно обследовали островок. Им‑то было всё равно, где жить, были бы отец и мать под боком, и скоро они уже вовсю бегали и катались по траве, чувствуя себя в полной безопасности под надзором Егора и матери.

Вдали громыхнуло, воздушная волна покатилась над болотом, и волчата испуганно бросились к волчице.

– Гроза будет, – сказал Егор и поманил волчицу: – Ну, иди сюда. Посидим, да двину, мне ещё после обеда в кузнице работать. А вы живите. Мужик у тебя толковый, а о тебе и говорить нечего. Проживёте. А захочешь прийти – приходи, всегда приму. – Егор погладил волчицу по голове, прижался к ней щекой. Грусть переполняла сердце, словно он расставался не с волком, а с родным человеком. Уйдёт сейчас, и, кто знает, свидятся ли.

– Живите, – повторил Егор. – А в случае чего, – приходи…

Когда, отойдя, он оглянулся, около волчицы уже был волк. Егор махнул им рукой, а когда ещё раз оглянулся, не увидел за деревьями никого…

 

 

Часть третья – СМЕРТЬ

 

Глава 1

 

Летние ночи подступили незаметно. В лунном свете растворялись сумерки, и синяя темнота, постепенно густея, соединяла небо и землю. Не за горами был сенокос, и, набираясь сил, ложились спать пораньше. Всё затихло в деревне, лишь сторож ударял время от времени в рельс, и протяжный звон катился за околицу, в тёплую тишину лугов и полей.

Готовился к сенокосу и Егор. Косовица – дело общее, мирское, и на это время всех, кого только можно, отряжали косить. Людей снимали отовсюду, и даже в кузнице оставался один Гошка.

Как и все, Егор укладывался спозаранку и засыпал по своему обыкновению быстро, но в одну из ночей он внезапно проснулся, словно его подняли какие‑то тайные, неслышные другим созвучия. Стараясь не потревожить жену, Егор потихоньку откинул одеяло и спустил ноги на пол. Прислушался, пытаясь понять, что разбудило его. В избе было темно, лишь лунная дорожка тянулась наискосок от окна к печке. В форточку дул прохладный ночной ветерок, занавеска колыхалась, и у Егора вдруг перехватило дух: ему показалось, что он расслышал тоненькое позвякивание оконного стекла, как будто кто‑то надавил на него снаружи.

В один миг Егор оказался у окна. Боясь дышать, потянул в сторону занавеску. Ещё секунда – и на него в упор глянут зелёные волчьи глаза.

Но за окном никого.

Егор вытер вспотевший от напряжения лоб и присел на лавку. Фу, чёрт, совсем спятил! Ведь так и думал, что волчица пришла!

Справа, в простенке, оглушительно – словно они висели не в избе, а над всем миром и отмеряли его время – тикали ходики, и, слушая это всезаглушающее тиканье, Егор понял, что идёт самый глухой час ночи. Он нашарил на столе коробок и зажёг спичку. Было начало третьего, спать бы да спать, но сон пропал, как будто его и не было, Ощущение, что он проснулся не сам, а что‑то разбудило его, не покидало Егора, перерастая в смутное беспокойство, которое тяготило, как предчувствие близкой беды. Словно кто‑то, кто был связан с Егором странным и непонятным образом, подавал ему знак, предупреждал о чём‑то, и это предупреждение дошло и подняло среди ночи.

За перегородкой, в другой комнате, зашевелилась во сне дочка, и Егор пошёл туда, постоял возле кровати, дожидаясь, пока дочка успокоится, поправил ей одеяло и снова вернулся к окну, не зная что делать дальше. Ложиться? Всё равно не уснёшь, будешь только ворочаться с боку на бок. Но сидеть в темноте и таращиться на окно тоже не хотелось, и Егор, набросив на плечи полушубок и прихватив махорку, вышел на крыльцо.

Короткая зимняя ночь шла на убыль, небо над верхушками деревьев посерело, а в кустах уже попискивали ранние птахи. От реки тянуло сыростью, которую перебивали запахи августовских созревших трав. Со сна на ночном свежачке Егору было зябко, и он плотнее запахнул полушубок и закурил.

Обычно, когда что‑то тревожило или раздражало и злило, табак быстро успокаивал Егора – две‑три затяжки, и как валерьянки глотнул. Но сейчас беспокойство не проходило. Ему было какое‑то объяснение, но, сколько Егор ни думал, ничего путного придумать не мог, Решил, что, наверное, заспался, лежал неловко, вот кровь и прилила. А то сразу – волчица! Так она тебе и придёт, прямо разбежится!

Егор бросил окурок в кадку с дождевой водой и хотел уже идти в дом, но тут же подумал: а ведь была волчица‑то, была! Ведь своими ушами слышал, как стекло зазвенело. Просто спугнул он её, пока с занавеской возился, а сейчас она дожидается где‑нибудь на огороде. Конечно, там, и думать нечего!

Егор торопливо сбежал с крыльца и завернул за угол, уверенный, что вот‑вот навстречу ему выскочит из картофельной ботвы волчица. Эх, глупая! И чего испугалась? Домой же пришла!

Так, бормоча под нос разные слова и ругая волчицу за излишнюю осторожность, Егор дошёл до калитки. Волчицы нигде не было, но это не обескураживало Егора. Теперь он был уверен, что она ждёт его у бани.

За калиткой, где деревья подступали к самому дому, было темнее, чем на огороде, тропинка терялась среди густой тени, но Егор знал каждый её извив и шёл, не сбавляя шага, охваченный нетерпеливой радостью, словно спешил на тайную и сладостную встречу.

У бани Егор постоял, прислушиваясь и приглядываясь, потом сел на приступок. Руки по привычке потянулась в карман за табаком, но Егор спохватился и не стал закуривать, боясь отпугнуть волчицу вспышкой и едким махорочным запахом. Лес был рядом, его близкое дыхание волновало, тени деревьев радовали и пугали. Стараясь утихомирить громко бьющееся сердце, Егор всматривался в темноту, готовый в любой момент увидеть среди кустов волчицу или уловить зеленоватый блеск немигающих волчьих глаз. И хотя по‑прежнему ничто не выдавало присутствия вблизи волчицы, Егор не торопился. Замерев, не чувствуя голыми ногами холода росы, он ждал, понимая, о чём думает волчица там, в кустах. Боится. Хоть и жила больше года в доме и родила в нём, а побывала на воле и опять одичала. Небось смотрит сейчас, глаз не сводит, а подойти духу не хватает. Ничего, подойдёт. Раз пришла, значит, потянуло, не вынесло сердечко.

Но время шло, светлело всё быстрее, а волчица так и не показывалась. Егор порядком продрог, а радостное возбуждение сменилось досадой и обидой на волчицу. И чего прячется? Ведь видит же, не чужой сидит, а всё кочевряжится. Зло даже берёт!

А между тем деревня просыпалась. Тут и там запели петухи, заскрипели ворота и двери. Вереницей потянулись к полям грачи. Как метёлки овса, заколосились над пашнями лучи восходящего солнца, и Егор понял, что ждать больше нечего. Но и возвращаясь в избу, он то и дело оглядывался и всё верил, что волчица совладает с робостью и в последнюю минуту догонит его. А когда и этого не случилось, сомнения вновь овладели Егором. Неужели всё показалось и волчица не приходила? Но ведь с чего‑то же он проснулся? Всегда спит как убитый, а тут вскочил. А стекло? Не глухой же, слышал, как зазвенело. В аккурат как тогда, позапрошлым летом.

Проходя мимо кадки с водой, Егор остановился, чтобы сполоснуть ноги, и только тут спохватился: вот охламон, и чего телепается, когда и так всё можно узнать – следы‑то волчица оставила! Тоже дурёха: думает, если сама спряталась, то и всё шито‑крыто.

Однако никаких следов не оказалось, сколько Егор ни искал их. Ни на земле, ни на завалинке не было ни одного отпечатка, и у Егора опять ум зашёл за разум. И вправду, что ли, спятил? Всю ночь бегал, как оглашенный, а чего бегал? Не было волчицы, не приходила. Это ты раскудахтался: соскучилась, проведать пришла, а ей наплевать на тебя сто раз. Нашёл за что ухватиться: в доме, мол, жила, привыкла. Да не жила – на цепи сидела! А вырвалась – и катись ты со своей конурой.

Но ни эти рассуждения и ни отсутствие всяких следов не могли убедить Егора в том, что вся ночная колготня была лишь бредом, сонной одурью. Что‑то стояло за всем, но не объяснялось никаким житейским опытом, и оттого утихшее было беспокойство вновь ожило и зашевелилось под сердцем, вгрызаясь в него, как червь в яблоко.

Косить собирались не сегодня‑завтра, и, чтобы не пороть горячку в самый последний момент, Егор на досуге подремонтировал грабли и отбил косы, а жена наварила квасу и собрала запас на неделю. Так уж повелось издавна: сколько косили, столько и жили в пустошах, как цыгане в таборе.

Словом, всё было сделано‑переделано, а в назначенный день, чуть взошло солнце, вся деревня, как большое войско, снялась с места и ушла в пустоши. Участки для бригад были намечены загодя, никаких проволочек потому не было, и, по росе ещё, начали. Косили до обеда, а потом, когда самая жара и слепни, поели и разбрелись кто куда отдохнуть – кто в шалаш, поставленный тут же на скорую руку, кто под телегу, а кто просто под куст.

Под куст лёг и Егор, и здоровая усталость сморила его на полминуты, так что, пока другие только устраивались, Егор уже сладко посапывал, обдуваемый ветерком и горьковатым запахом срезанных косами молочаев. Сколько спал – про то не знал, сонный, что мёртвый, себе не хозяин, а проснулся оттого, что кто‑то звал его по имени. Егор открыл глаза и увидел склонившегося над ним председателя. Это Егора удивило. Председатель сегодня не собирался на покос, его держали в деревне другие дела, да, знать, не утерпел.

– Извиняй, Егор, – сказал председатель, – в другой раз не разбудил бы, да дело такое. С Чертова я. Беда у нас, волки на стадо напали, четырнадцать овец положили, сволочи!

Весь сон слетел с Егора. Четырнадцать! Такого ещё не бывало. Резали, конечно и раньше, без потрав разве обойдёшься, но чтобы сразу четырнадцать…

– Собирайся, Егор, поедем. Ты человек в этих делах опытный, на месте покумекаем, что да как.

– Да чего мне собираться, Степаныч? Махорку только возьму в шалаше да квасу глотну, а то в горле всё пересохло по такой жарище.

– Давай. Я тебя у дороги подожду.

И только теперь Егор увидел в стороне председателева жеребца, запряжённые в двухколёсные рессорные дрожки, на которых председатель ездил летом.

До Чёртова, давно заброшенного, местами заболоченного луга, где из года в год пасли колхозное стадо, по прямой было километра три, по дороге же набиралось раза в два больше, и у Егора было время, чтобы кое о чём подумать.

Ещё не зная подробностей волчьего нападения, Егор о многом уже догадывался – и о том, что за волки напали, и о том, почему они зарезали столько овец. Но пока что он не лез ни с какими разговорами к угрюмо молчавшему председателю, сейчас Егора занимала не столько свалившаяся беда, сколько необъяснимая, но явно обнаружившаяся связь между случившимся сегодня и тем, что произошло с ним самим неделю назад ночью. Егор давно не верил ни в чих, ни в сон, однако чем другим можно было объяснить эту связь? Тут и там одно цеплялось за другое и тянулось друг за другом, как нитка за иголкой. С чего, спрашивается, проснулся в тот раз? Всегда спал как убитый, хоть из ружья над ухом стреляй, а тут вскочил. Будто позвал кто. А дальше пошло‑покатилось: то показалось, что волчица за окном, то на огород кинулся. И сердце все дни ныло. И вот – сошлись. Но как, почему сошлись, Егор даже представить не мог. Конечно, многое можно было свалить и на то, что заспался тогда и что сам вдолбил в голову, будто волчица пришла, ну а с другим‑то как? Душа‑то ведь болела? Ведь всю неделю ходил и знал: какая‑нибудь напасть да стрясётся. Тут‑то на что валить? Не на что. Что было, то было: подавался знак. Вот только кем? Не волчицей же? Как она могла его подать? А хоть бы и могла, то зачем? О нём, что ли думала, о Егоре? Смех, ей‑богу!

Однако, как ни противился Егор такой мысли, а только этим и можно было хоть как‑то объяснить ночные чудеса. Как и многие охотники, Егор был убеждён: звери могут отгадывать чужие мысли. А уж волки в особенности. Ту же волчицу взять: ведь сколько раз, незаметно наблюдая за ней, он наталкивался на такой осмысленный волчий взгляд, что ему становилось не по себе от этой жутковатой звериной проникновенности. Так мог смотреть лишь тот, кто читал в чужой душе, от кого нельзя было спрятать её движений.

Но как всё это перенести на то, что случилось? Тут выходила полная чертовщина, в какую и захочешь, да не поверишь. Не могла волчица ни о чём предупреждать, не могла. Просто совпало одно с другим, и больше ничего. А уж как совпало, кто его знает…

Ещё не доезжая до Чёртова, они услышали рёв и мычание взбудораженного стада, а когда сошли с дрожек, Егору показалось, что мёртвыми овцами завален весь луг. Они лежали повсюду, и не верилось, что их только четырнадцать, а не тридцать или пятьдесят. Но председатель ничего не преуменьшил, просто овцы, спасаясь от волков, кидались в разные стороны и теперь лежали там, где их настигли звери.

Переходя от одной туши к другой, Егор везде видел одну и ту же картину: шеи у всех овец были располосованы так, словно по ним прошла коса, а не звериные зубы. Егор не раз видел этот страшный волчий укус. Опытный, матёрый волк за один мах разрывает до кишок бок лосю, а тут какая‑то овца. Её волк зараз заваливает.

– С ума посходили, сволочи! Скольких положили, а хоть бы одну сожрали! – недоумённо сказал председатель, и это недоумение было простительно ему, человеку, далёкому от знания волчьих повадок и привычек; что же касается Егора, то он с самого начала понял, в чём тут всё дело. Волки не охотились. Молодых учили. Август – самое время для натаскивания, и в эту пору волки режут жуть сколько скота. Четырнадцать – это ещё хорошо, бывает, кладут и больше двух десятков. И не жрут при этом. Навалят, как на бойне, а ты потом как хочешь, так и разбирайся.

Сегодня был тот самый случай, а уж кто разбойничал, об этом Егор догадался сразу – волчица со своими. Другой стаи в округе не было, и, хотя соседняя деревня стояла ближе к болоту, волки не изменили своего правила, не стали следить у соседей, а пришли сюда. Чем это грозило стае, можно было понять, глядя на решительное и злое лицо председателя, наверняка строившего планы, как отомстить волкам. Нехитрые рассуждения должны были неминуемо привести председателя к выводу, к которому пришёл бы всякий, кто знал историю волчицы, и Егор с беспокойством ждал, что председатель вот‑вот спросит: а не твои ли это волки, Егор? Пришлось бы отвечать по правде, потому что врать хоть кому Егор не любил. Но и выкладывать всё по совести не хотелось. Егор не собирался брать волчицу под защиту – чего защищать, когда наломала дров, однако выдавать её с головой язык не поворачивался. Поэтому он искренне обрадовался, увидев подходившего к ним пастуха, – неприятный разговор с председателем на время отдалялся.

Пастух, старик лет под семьдесят, весь изломанный многолетней тяжёлой работой, видно, чувствовал себя виноватым во всём и смотрел так жалобно, что председатель не выдержал:

– Да не смотри ты так, дед Иван! Ты‑то тут при чём? Расскажи лучше, как дело было.

Пастух, убедившись, что никакое наказание ему не грозит, стал рассказывать.

Выходило, что он сидел вон там и плёл из прутьев корзину. Подпаска не было, дед послал его поискать грибов, а стадо паслось, и всё было спокойно. А потом из кустов вдруг выскочили волки и бросились на овец. Пастух сначала растерялся, а потом вспомнил, что у него в шалаше ружьё, и побежал за ним. Но пока он добежал на своих колченогих ногах до шалаша, да пока вытаскивал из сумы патроны, волки уже разорвали невесть сколько овец. Пастух стал стрелять, но не по волкам, потому что боялся попасть в скотину, а вверх, и волки убежали. По словам старика, волков было так много, что он не успел сосчитать их. А потом на выстрелы прибежал подпасок, и старик велел ему что есть духу бечь в деревню, а сам стал собирать разбежавшееся стадо.

– А собака? – спросил председатель. – Неужели ничего не учуяла?

– Кутька‑то? Не, ничего. Со мной рядом лежал, а когда волки, значит, выскочили, Кутька‑то хвост поджал, да и дёру. Паршивая собачонка, Степаныч. Курей только по огороду знай гоняет, а чуть что – сразу под крыльцо.

– На кой чёрт тогда держишь? Завёл бы другую.

– А откуда волки выскочили? – спросил Егор.

– Волки‑то? Да вон оттель, – показал старик на кусты, и Егору стало ясно, почему Кутька не учуял стаю: волки, как всегда, подобрались против ветра.

– Ну ладно, дед Иван, иди, – сказал председатель. – Я конюху велел, приедут за овцами.

Старик, переваливаясь, как утка, из стороны в сторону, пошёл к шалашу, а председатель, достав папиросу и прикурив, повернулся к Егору:

– Видал, какие дела? Полтонны, считай, мяса наворотили, а хоть бы чем попользовались!

– Не для того резали, Степаныч. Молодых учили.

– Ну да? – не поверил председатель.

– Верно говорю. Смотри, как было: подошли вон оттуда, чтобы ветер, значит, в морду бил. Сами всё чуют, а их – никто. Постояли, посмотрели, что к чему. Видят, дед Иван сидит, ружья нету, ну и кинулись. Сначала матёрые, это уж точно. Двух‑трёх овец завалили, а там волченятам голос подали. А те только и ждали. Ну и пошла потеха. Волк с волчицей рвут, а молодые и того пуще. Скажи спасибо, что так ещё обошлось, могли и больше зарезать.

– «Скажи спасибо»! – возмутился председатель. – Вот будет им зимой спасибо! Нынче же Семёну накажу, чтоб к облаве готовился. А то и охотники есть, а волки что хотят, то и делают.

Семён Баскаков, или просто Баскак, был бригадиром охотников. Мужик ещё не старый, он, как и Егор когда‑то, спал и видел одну только охоту, но до полного марьяжа ему не хватало характера. Семёна часто подводили азарт и нетерпеливость. С ними на волчьей охоте мало чего добьёшься, и эти Семёновы недостатки грозили неприятностями, которые Егор предвидел для себя в будущем. Их не мог не учитывать в своих планах и председатель; Егор подумал, что тот, раз уж речь зашла про облаву, не пропустит момент и теперь‑то спросит, чьи же это волки напали на стадо, не Егоровы ли?

Но председатель не спросил ни о чём. Наобещав волкам всяких страхов, он наконец успокоился, и они пошли к дороге, где, отбиваясь от мух и слепней, фыркал и лягался привязанный к кустам жеребец.

 

Глава 2

 

Дни шли, жизнь текла неторопливо и привычно – утром драчена с молоком и самовар, потом работа и обед и снова работа. Для домашних дел оставались вечера и воскресенья. Пока не было дождей, выкопали картошку, просушили и ссыпали в подпол. Подходило время рубить и квасить капусту, и Егор приготовил кадку и съездил в район за солью. В общем забот хватало, но даже среди них Егор всё время помнил председателевы слова насчёт того, что зимой надо будет разделаться с волками. Председатель слов на ветер не бросал, что говорил, то и делал, это Егор знал, но всё же в душе надеялся: а вдруг всё перемелется? До зимы далеко, за это время воды много утечёт. Да хоть бы и вся утекла, ему только лучше. Ведь ясно же: дойдёт до облавы – придут к Егору. Помоги, скажут. А Егор ни в какие помощники записываться не собирался. Волков не жалел и не защищал, потраву овец защищать было нельзя, но ведь в стае‑то волчица! А за ней Егор не стал бы охотиться и из‑под палки. Пусть что хотят, то и думают, а он в этих делах не участник.

Но такими рассуждениями Егор успокаивал себя больше для видимости, потому что была одна закавыка, которая могла повернуть всё сикось‑накось. И закавыка эта состояла в том, кто попросит Егора помочь. Если свои братья‑охотники – откажет и глазом не моргнёт, знает, как отговориться. А если председатель? Тут Егора ждало поражение. Председателю он отказать не мог. Ни по правде дела, ни по той правде, с какой председатель всегда относился к Егору, и ни по той, с какой сам Егор относился к председателю. Здесь выбора не было, и Егор, как мальчишка, которого застали в чужом огороде и которого дома ждало драньё, утешался тем, что до вечера ещё далеко, гуляй, пока гуляется, а там будь что будет.

И ещё одно занимало Егора: он давно хотел наведаться на болото и разузнать, живут ли волки в старом логове или нет, но всё никак не мог собраться. И вот теперь настало самое время сходить, посмотреть всё своими глазами и сказать волчице, если она ещё там, что дура она распоследняя. Додумалась: чуть ли не полстада уложила! Теперь пусть пеняет на себя. До зимы ещё доживёт, а зимой как хочет, так пусть и выкручивается.

Чтобы ничем не занимать выходной, Егор на неделе переделал все дела по хозяйству и в воскресенье утром собрался. Хотел было идти налегке, но жена сказала, что зачем же ходить в лес попусту, когда можно набрать грибов, и Егор взял корзинку. Одно другому действительно не мешало, а уж грибные места Егор знал.

Говоря по правде, он не думал, что волки остались на прежнем месте, и всё равно надежда на это жила в душе. А вдруг? Вдруг волчица взяла да и сделала по‑своему. Разве мало чего она делала не так, как другие волки?

Но добравшись до логова, Егор с одного взгляда определил: пусто, ушли. И хотя так и должно было быть, настроение испортилось и взяла досада на волчицу. Такая же, как и все! И чего не жилось? Лучше‑то где устроишься?

Место, что и говорить, было хорошее, а за то время, что волчица жила в деревне, стало ещё лучше. Лозняк вокруг островка разросся и стал выше Егора, голый песчаный склон покрылся сочной болотной травой, да и вообще всё болото зарастало не по дням, а по часам ольховой и берёзовой молодью, скрывавшей любые приметы и следы.

Егор походил по островку, заглянул туда и сюда. Везде было запустение. Никто так и не занял логово, и яма между корнями, не углубляемая ничьими стараниями, разрушалась дождями и заносилась лесным мусором.

Егор присел возле ямы. Вспомнил, как до последней минуты надеялся встретить волчицу у логова, и усмехнулся. Чего захотел! Это тебе кажется, что лучшего места и нету, а у волчицы своя голова на плечах. У неё один закон: потревожили – бросай всё и уходи. Так и сделала. Небось и не переночевала даже. Собрала ребятишек в охапку, да и давай бог ноги. А уж куда – про то у неё спросить надо.

А всё же было интересно – куда? Прошлый опыт показывал, что волки не сделают новую нору рядом со старой. Нет, переберутся подальше, и у Егора было на примете несколько таких мест, однако он не думал, что волчица увела стаю туда. Там наверняка жили другие волки, а они не пустят к себе чужаков. До драки доведут дело, а не пустят. Так что у волков один выход – сидеть на болоте и не рыпаться. Тут её место.

Придя к такому выводу, Егор повеселел. Он и сам не заметил как, но с некоторых пор болото стало для него таким же родным и привычным, как луг возле дома или огород, где он чувствовал себя хозяином в любое время. И то, что волчица, хотя и ушла с насиженного места, но по‑прежнему жила где‑то здесь, на болоте, – одно это доставляло Егору простую, но сильную радость. Даже не ведая, в какую сторону и далеко ль подалась волчица, он ощущал её присутствие, как ощущал в деревне присутствие каждого её жителя, пусть и не видясь с ним по неделе, но зная, что оба они живут в одном миру. Точно так же он думал сейчас и о волчице, и ему вдруг пришло в голову: а не попробовать ли приманить её? Вабить‑то, поди, не разучился, подзабыл немного, это верно, вот и вспомни. Ведь ловко, бывало, дурачил волков, редкий зверь не обманывался.

Желание увидеть волчицу так захватило Егора, что он даже и не подумал о том, что вся эта затея – дурость, не больше. Как тут приманивать, когда волчица была неизвестно где, у чёрта на куличиках?!

Но разве не сказано, что охота пуще неволи? Прикрыв рот сложенными в горсть ладонями, Егор завыл. Заунывный вой покатился над болотом, и Егор тут же убедился, что получается не хуже, чем раньше: кто‑то, доселе невидимый и неслышимый, сорвался неподалеку с места и пошёл ломиться сквозь чащу. Скорее всего это был лось, испуганный внезапным воем и теперь уходивший от него без оглядки. Подождав, пока затихнет треск, Егор снова завыл, выводя на одном вдохе руладу за руладой и зорко посматривая по сторонам – не шевельнутся ли где кусты, выдавая крадущуюся на зов волчицу. Иногда Егору казалось, что так оно и есть, и он, не переставая выть, напряжённо вглядывался в то место, где, как ему мнилось, возникло живое движение, но всё это был обман, результат одного воображения. Оно рисовало волчицу за каждым кустом, за каждой кочкой, и Егор не знал, куда ему смотреть. От этого дёрганья и оттого, что приходилось всё время пристально всматриваться в заросли кустов и осоки, у Егора перед глазами запрыгали зелёные пятна, и он оборвал вой на середине, наконец‑то сообразив, что никакая волчица к нему не придёт, хоть ты вывернись наизнанку. Слишком необъятно было болото, чтобы приманивать на голос одну‑единственную волчицу. Тут впору было трубить в трубу, да и то неизвестно, дотрубишься ли.

Жаль было уходить с островка, так и не повидавшись с волчицей, но Егор обнадёживал себя тем, что живёт на свете не последний день, авось ещё и встретятся.

Выбравшись из болота, Егор постоял у закраины, раздумывая, в какую сторону повернуть. Было три места, про которые в деревне мало кто знал и где грибы росли сплошняком, как весной одуванчики на лугу, но до одного из этих мест набегало километров пять сверх уже пройденного; в другом водились только для соленья. Егор же хотел набрать на хорошую жарёху, а потому, пройдя немного вдоль болота, свернул на еле приметную знакомую тропку, которая уводила в самую глушь обширного, запущенного чернолесья.

Там, на тихих и светлых полянах, среди мхов и никем не кошенной травы, из года в год вызревали красные, как мухоморы, подосиновики – из всех грибов грибы, по мнению Егора. Одно удовольствие было отыскивать их, срезать острым ножом и укладывать в корзинку, видя, как на глазах синеет грибная ножка на месте среза. А разве не удовольствие – только что вынутая из печки грибная жарёха? От одного запаха у кого хочешь потекут слюнки! И, предвкушая это удовольствие, Егор живо представил себе шкварчащую на вечернем столе сковородку и самого себя, уписывающего за обе щёки обжигающе горящие, пахнущие печным духом грибы.

Окружающее болото мелколесье кончилось, пошли берёзовые и осиновые гривы, которые становились всё гуще; всё реже виднелось небо над головой, и наконец Егор, словно бы опустившись на какое‑то чудесное дно, оказался в зеленоватом дрожащем сумраке. Лучи солнца, пробивая его сверху донизу, нисходили к земле наклонными световыми столбами, в которых при полном безветрии, как разноцветная мошка, роилась мельчайшая лесная пыль. Пахло сыростью и прелыми листьями, ноги утопали во мху, и паутинки бабьего лета невесомо садились на волосы и лицо, щекотали кожу, вызывая неодолимое желание чихнуть.

Стали попадаться грибы – сначала поодиночке, потом целыми кучками. В основном это были подосиновики, но иногда в соседстве с ними встречались и подберёзовики. Молодые крепкие грибы Егор брал, мимо старых проходил равнодушно.

Корзинка тяжелела. Можно было, не забираясь далеко, за полчаса нагрузить её доверху и повернуть обратно, но Егору не хотелось возвращаться по старой дороге, где всё уже было знакомо и привычно, и он решил пройти чернолесье насквозь и выйти к деревне с другого конца. Крюк получался порядочный, но Егора это только радовало. Он ходил уже полдня, однако никакой усталости не чувствовал. Наоборот. Ему хотелось бродить и бродить по этим безлюдным полянам, где он так давно не был и где всё казалось невиданным и новым. Тут и там на осинах чернели дупла, и каждое дупло было как тайна, как вход в другую жизнь, о которой он забыл, перестав охотиться; множество запахов и звуков волновало Егора и пробуждало в нём былые чувства и страсти, которые, как он думал, уже угасли в душе и которые, как оказалось, никогда не затухали, а горели сильно и ровно, как ушедший внутрь огонь, которому нужен лишь порыв ветра, чтобы вырваться наружу. В этой свежести и тишине не хотелось даже курить, что было для Егора совсем уж непривычно. Он шёл и шёл, останавливаясь лишь для того, чтобы сорвать очередной гриб.

Впереди из травы высовывалась тёмно‑серая шляпка большого подберёзовика. Он явно перестоял и наверняка был червивым, и Егор, проходя мимо, поддел шляпку ногой. И удивился, почувствовав, что ударил не по грибу, а по чему‑то твёрдому; что‑то странное, ни на что не похожее, выкатилось из травы, поразив Егора непонятным, неживым обликом. Не представляя, что бы это могло быть, Егор нагнулся и рукой раздвинул траву. И отшатнулся: перед ним, наполовину утопая во мху, лежал серый человеческий череп‑Егор редко испытывал страх, но сейчас ему на миг сделалось не просто страшно, а жутко, словно к нему прикоснулось нечто такое, чего нельзя и вообразить и что тем не менее существовало и обитало рядом.

Егор стоял как в оцепенении, не зная, что делать: то ли положить череп на место, то ли идти, не оглядываясь дальше. Но уже через минуту он пришёл в себя. Вытерев вспотевший лоб, он поставил корзинку на место, достал газету и махорку. Руки от пережитого ещё дрожали, табак просыпался, и цигарка получилась нескладная. Несколько раз глубоко захватившись, Егор окончательно справился с волнением.

Череп лежал в двух шагах, уставив вверх пустые глазницы. От него невозможно было отвести взгляд. Казалось: отведи – и произойдёт что‑нибудь не менее жуткое – череп вдруг исчезнет, или окажется на том месте, где лежал до этого, или, чего доброго, по‑живому засмеётся.

И всё же Егор пересилил себя и, отвернувшись от страшной находки, до конца докурил цигарку. Он понимал, что никуда уже не уйдёт, не бросит всё как есть, как бы ему этого ни хотелось. Раз есть череп, должно быть и всё остальное, череп не мог сам по себе оказаться в лесу.

Выбрав среди валежин сук потолще, Егор принялся разгребать мох и траву вокруг того места, где раньше лежал череп. И сразу же наковырял из земли одну кость, за ней вторую. Потом обнажились рёбра, а там отыскалась и одна из рук, вернее, то, что от неё осталось. Продолжая ковырять, Егор неожиданно вывернул из мха какую‑то металлическую коробку. Он поднял её и стал рассматривать. Судя по зелёным купоросным пятнам, как плесень облепившим коробку, она была медная или латунная, но как Егор её ни поворачивал, не мог определить, для чего она предназначалась. По бокам коробки были сделаны ушки, в них, наверное, продевался ремень, и выходило, что коробка носилась через плечо. Но для чего всё‑таки она служила? Такой коробки Егор никогда не видел и поэтому не мог представить, как ею пользовались. Понял только одно: коробка старая, сейчас таких не делают.

Провозившись с час, Егор наконец убедился, что ничего больше не найдёт. Всё, что удалось выкопать, лежало перед ним: пусть и не целый, но тем не менее человеческий скелет. Недостающее могло частью сгнить, а часть, наверное, растащили лесные звери – скелет, как определил Егор, лежал в лесу не один год. А может, не один десяток лет, потому что за всё время, которое Егор жил в деревне, он не слышал, чтобы кто‑то из округи пропал в лесу. Если бы такое было, об этом раззвонили бы везде, как обо всех пожарах, смертях и других несчастьях. А тут не было ничего, никаких слухов.

Егор вытер руки о траву и, свернув очередную цигарку, присел рядом с корзиной. Она была заполнена только до половины, но ни о каких грибах больше не думалось, все мысли занимало то, что грудой лежало среди изрытого мха и затоптанной травы. Поначалу, когда копал, Егор не очень‑то приглядывался к костям, торопился вырыть, и только теперь заметил, что скелет‑то – дай бог каждому. Кости были толстенные, грудь – под стать хорошей бочке, а «примерив» на глазок скелет к себе, Егор присвистнул: мужик вымахивал метра на два! Бросить эту громадную груду Егор не мог – человека ведь нашёл, не скотину, нужно было закопать всё. Лопаты нет? А нож на что? Какую‑никакую могилу, а выкопает.

Но эту мысль тотчас перебила другая. Выкопает! А потом снова откапывать? Ведь как ни крути, а придётся заявлять обо всём в милицию. Мало ли что, что никаких слухов не было, а вдруг кто‑нибудь да пропал? Зароешь, а там опять откапывать, когда милиция приедет. Ах ты, ёлки зелёные! Придётся оставлять, как есть. Хворостом закидать пока, а уж милиция пускай сама думает, что делать.

Всё кажется, выстраивалось по правде, по закону, и только мысль о коробке не выходила у Егора из головы. С ней, с этой коробкой, связывалось что‑то такое, что пока гнездилось в самых дальних закоулках сознания, от чего у Егора на миг перехватывало дух, как перехватывает его от предвосхищения некоей жуткой и в то же время сладостной догадки, которая вот‑вот высверкнет и осветит всё.

Егор ещё раз повертел коробку в руках, прикинул и так и сяк и признался, что не знает, когда и для чего её сделали. Он положил коробку поверх грибов и пошёл в деревню.

Ни в какую милицию Егор ни о чём не заявил. Не до того стало. Всё вдруг и впрямь высветилось, и высветилось невероятно: а что если там, в лесу, он нашёл сгинувшего прадеда Тимофея?! От этой мысли бросило в жар, но, ухватившись за неё, Егор ни о чём другом больше не думал. Коробка! На всё могла дать ответ только эта странная, неизвестно для чего служившая коробка, которая с самого начала и смутила Егора именно своей странностью и непохожестью ни на что.

Дома, ни словом не заикнувшись жене про случай в лесу, Егор, как мог, отчистил коробку от купоросных пятен и снова со всех сторон осмотрел её, надеясь найти какой‑нибудь след, который бы показал, когда и где была сделана коробка, но не обнаружил никакого клейма, никакой фабричной марки. Они наверняка были, но, видимо, их съела окись. Она, как лишай, расползлась по стенкам коробки, прошла сквозь них внутрь, и это ещё раз подтверждало, что коробка пролежала в лесу невесть сколько.

Егор показал коробку Гошке. Кузнец тоже вертел её и так и эдак, колупал окисленные места жёлтым от табака ногтем, но под конец пожал плечами:

– Ей‑богу, не знаю, что это за штуковина. Это где ж ты откопал такую?

Точно – откопал, хотелось сказать Егору, но даже Гошке он не стал ни о чём рассказывать. Соврал, будто нашёл коробку у матери на потолке, когда разбирал оставшиеся от деда вещи.

Но именно тогда, в кузнице, и высверкнуло то, что показалось Егору в одно и то же время и невероятным и что ни на есть истинным. Если уж Гошка, который вдвое старше Егора и который всю жизнь возится с разными железками, не знает, что это за штука – коробка, значит, она и вправду сделана давно. И у прадеда Тимофея могла иметься такая, могла!

Словом, надо было что‑то делать: или выбросить всё из головы и заявить в милицию о том, что нашёл в лесу сгнившего человека, или удостовериться в правильности своей догадки. Но как удостоверишься? Разве что у стариков порасспрашивать?

Ничего другого не оставалось, и Егор стал перебирать в уме, кому б из стариков показать коробку. И в конце концов решил, что если и идти к кому, то уж к деду Матвею Пахомову. Старее его никого в деревне не было. Говорили, что деду Матвею уже сто лет, но Егор не очень‑то этому верил. Сто лет – это целый век, а дед Матвей не был похож на дряхлого старика. Лысый да без зубов – это верно, но ведь и ходит сам, без всякой палки, и по дому всё время копошится – то овец во двор загоняет, то плетень чинит, то сено на задах ворошит. Человек в сто лет вряд ли мог быть таким шустрым, и Егор склонялся к тому, что Матвею Пахомову, конечно, не сто, а меньше, но всё равно много. И уж он‑то должен отгадать, что это за коробка такая, которую не признал даже Гошка.

Деда Матвея Егор застал сидящим на завалинке. Погода была ещё тёплая, но дед уже облачился в полушубок и валенки, а лысую голову прикрыл старой военной фуражкой с промасленным верхом и треснувшим козырьком. Скрестив руки на коленях дед живо вертел головой по сторонам, не упуская из виду ничего, что делалось на улице.

– Здорово, дед Матвей! – сказал Егор, подходя.

– Здорово, да без коровы! – отозвался дед, с интересом разглядывая Егора выцветшими голубыми глазами. Сначала он, видно, не признал его, но присмотревшись, спросил:

– Никак Егорий?

– Он самый!

– А я глядю, чай, ты, чай, не ты. Эва, какой вымахнул! Пра слово, бирюк! Годков‑то сколько ж тебе?

– Да уж, считай, тридцать, дед. На будущую весну стукнет, – ответил Егор, вынимая из кармана махорку.

Дед Матвей, увидев кисет, радостно возбудился.

– Ту уж и мне скрути, Егорушка, – попросил он. – Сидю тута, как петух на яйцах, а покурить неча. Мои‑то ироды, – дед кивнул на окна, – што ить надоумили – табак прятать. Старой ты, говорят, дед, память у тебя отшибло, сунешь куды цигарку, да и дом спалишь. Это ж надоть, старой! Да мне хошь чичас каку бабёнку, не откажусь!

Егор засмеялся. Дед Матвей по своей живости никак не напоминал столетнего, хотя при ближайшем рассмотрении выяснилось, что он действительно очень стар. Пальцы у него были все скрючены ревматизмом, а сквозь шелушащуюся кожу на руках и лице проступали все до единой жилки, так что казалось, что они проходят не под кожей, а сверху. И борода у деда Матвея была не седая, а сивая от времени, и не курить бы ему на завалинке, а лежать бы на печке да греть кости, но он так ловко прикусил голыми дёснами цигарку, что Егор только подивился. Ну и дед! Такой и впрямь с любой старушенцией управится.

А старик, дорвавшись до курева, прямо‑таки млел от удовольствия, и Егор подумал, что, пожалуй, самое время показать ему коробку.

– А я к тебе по делу, дед Матвей, – сказал он. – Есть тут у меня одна штукенция, а что за штукенция – не знаю. Вроде как не в наше время сделана. Вот я и подумал: пойду к деду Матвею да и покажу. – И Егор достал коробку.

Дед Матвей, не выпуская цигарку изо рта, покрутил коробку в узловатых пальцах, зачем‑то приложил её к боку и сказал:

– Кажись лядунка. Крышки вот токма нету, а то бы как есть лядунка.

Это слово ни о чём не говорило Егору, вернее, почему‑то вызвало на память другое слово – лампадка, и он спросил:

– Для поповских дел, что ли?

– Сказал тожа – для поповских! – отмахнулся дед Матвей. – А для солдатских не хошь? Патронаш ето. В ём царёвы солдаты патроны таскали. Ты‑то где раздобыл?

Пришлось опять сказать, что, мол, от деда осталась.

– От Ивана? Не могёт от Ивана, ён в солдатах не был. Отцовый ето у него, Тимофеев, значитца. Тот, пущай и недолга, а тянул лямку. Я ить Тимофея‑то во как знал.

Мать честная, подумал Егор, это надо же таким дураком быть! Упёрся, как баран в ворота, в эту самую коробку, а про главное и забыл. Ведь если деду Матвею сто лет, так он и прадеда знал! Конечно, знал, в одной же деревне жили!

А дед Матвей, не подозревая, какие чувства вызвали его слова у Егора, продолжал с воодушевлением:

– Тимофей‑то, знаешь, какой мужик был? Еруслан! Ты супротив его мелюзга пузатая. Лошадей с копыт сшибал Тимофей‑то. Как даст, бывало, кулаком, ёна так и на коленки. Бабы‑то наши обмирали по Тимофею. А уж какойный охотник был – такех, чай, и у самого царя не было. Барин наш, помещик Телятьев, всё в псари Тимофея звал, а ён ни в каку. Один любил по лесу шостать. Барин‑то, знамо дело, приневолил бы Тимофея, а тута, глядь, и рекрутов приехали брать. Ну и забрили лоб Тимофею. А как не забрить? Глянули токма, и готово – в пушкари. Куды ж ащё, ломовика такова.

Егор слушал, боясь пропустить хоть слово. Всё было в новинку и захватывало, как сказка в детстве, но не менее интересовали и охотничьи дела прадеда, и Егор спросил:

– А правда, что у Тимофея волк жил?

– Бог не даст соврать – жил. Сам видал. Здоровущий волчина, хучь и хромой. Бывалось, идёт Тимофей с ним по деревне, и обои – хром, хром, ён в ту сторону, а волк в другу.

– Почему обои? – удивился Егор.

– Дак ты што, паря? Тимофей‑то хромой был, аль не знашь? Ногу‑то Тимофею в солдатах сломало. Лета два походил под ружжом‑то, а там, глядим, вертается. На царёвом смотру, стал быть, ногу‑то. А куды с ней опосля энтого? Тута и жил, в деревне.

– Ну а с волком‑то как?

– А што с волком?

– Так говорят, будто волк навёл прадеда на стаю.

– А хто ж его знат, голубь? Могёт, и навёл. Рази знаешь, об чём ён думал, волк‑то? Могёт, затаил што на Тимофея. Да‑а… А я ить видал их утром‑то. Случай у меня вышел. Я в ребятёнках‑то уж как любил рыбу удить. Все ащё спят, бывалось, а я уж на речке. Мост‑то возля мельницы и тады стоял, вот я под ём и норовил удить. Перейду по мосту на тую сторону, там поглыбже, и закидываю. Так и тады. Сидю, таскаю плотвишек поманеньку, глядь: Тимофей задами идёт. И волк энтот самый на поводу. А тропка‑то бережком да бережком, а речку, сам знаешь, перескочить можна, так что вот ён, Тимофей, рядом. Ён‑то ничего, меня не видит, под мостом я, а волк так в мою сторону и пялит глазами‑то. Повод натянул, а Тимофей обругал волка холерой, да так и прошли они. А вечером шум – Тимофея нетути. Ждали‑ждали, так и не заявился. Ну а утром искать, да што толку? Рази найдёшь в наших‑то болотах? Вот, голубь, жисть‑то как повернула…

Весь вечер Егор думал об услышанном. Лесная тайна так и осталась тайной, но, как живой, вставал перед глазами прадед Тимофей, и всё сходилось к тому, что это его неприбранные кости лежат на глухой поляне, – и лядунка впору пришлась, и прадед‑то, оказывается, богатырь был. А скелет‑то вон какой! Тимофей это, и никто больше. И нечего ходить в милицию. А вот похоронить прадеда нужно.

Так Егор и сделал. На другой день сказал Гошке, чтобы тот денёк покрутился без него, а сам, взяв лопату и топор, ушёл в лес. Вырыл под старой берёзой могилу и осторожно переложил туда кости. Закидал землёй, утрамбовал как следует, а сверху насыпал холмик и обложил его дёрном. Крест какой‑никакой сделал, поставил в изголовье и к нему прислонил лядунку – пусть лежит. Посидел у могилы, покурил. Спи, прадед Тимофей, сказал. Любил ты лес, в нём и смерть принял, и будет тебе в нём хорошо и спокойно. Спи.

 

Глава 3

 

Нет, Егор не ошибался, когда говорил себе, что председатель вряд ли забудет о своём обещании истребить волчью стаю – только‑только проводили Николу зимнего, как всё подтвердилось.

В это день Егор ходил проведать мать и, возвращаясь от неё, встретил на улице Семёна Баскакова. Бригадир охотников с озабоченным видом куда‑то торопился, но, увидев Егора, свернул к нему.

– Здорово, Егор!

– Здорово! – ответил Егор. – Куда намылился?

– Да вот своих обхожу, облаву собираемся делать.

– Какую облаву? – спросил Егор, хотя сразу догадался, о чём идёт речь.

– Обыкновенную, на волков. Председатель вчера заходил, сказал, чтоб готовились. Вот и бегаю.

Семён похлопал себя по карманам и досадливо сплюнул.

– Тьфу, чёрт! Папиросы дома забыл. У тебя не найдётся?

– Махорка, – сказал Егор.

– Леший с нем, давай.

И пока Семён сворачивал цигарку, Егор про себя прикидывал, что будет дальше. Он знал, что Семён, после того как Егор ушёл из бригады, обиделся на него, но, поскольку бригадир был человек отходчивый, отношения у них скоро наладились и стали прежними, и Егор догадывался, что сейчас Семён начнёт агитировать его на облаву. Не зря ведь свернул, увидев, и закурить не зря попросил – свои‑то папиросы наверняка в кармане. Всё так и вышло. Затянувшись, Семён похвалил махорку, заметив при этом, что Егор, наверное, подсыпает в неё самосад, а потом сказал:

– Ружьишком не хочешь побаловаться? А то давай с нами?

Ишь ты, подумал Егор, ружьишком побаловаться! Сказал бы уж прямо: помоги Егор, сам знаешь, облава – это тебе не фунт изюма, пока стаю обложишь, семь потов сойдёт. А у меня‑то мужики не молодые, с ними и до весны проканителишься.

Что правда, то правда, охотники у Семёна были никудышные. По дичи ещё куда ни шло, а за волками – тут и силу надо иметь, и дыхание. А главное – знать волков‑то. Без этого как ты их обложишь? Ну, допустим, обрежешь круг, а в нём, оказывается, пусто. А почему? Да потому, что круто обрезал, слишком близко подошёл к лёжке, вот и спугнул. А широко взять – тоже не сахар. Чем шире круг, тем больше людей надо, иначе нельзя. Иначе расставишь стрелков по номерам, а между ними такие прорехи, что в них не то что волк – медведь пролезет.

– Ну так как? – спросил Семён.

– Нет, – сказал Егор. – Не пойду. Я своё отохотился.

– Да брось ты! Неужто не надоело у Гошки молотком махать? А я, между нами говоря, надежду на тебя имел. Думал, согласишься по старой памяти.

– Нет, Семён, не проси. В другой раз помог бы, а нынче нет.

– Ну как знаешь. Обойдёмся и без тебя. Я, если хочешь, стаю‑то уже подсмотрел.

– Это где же? – спросил Егор, надеясь, что Семён укажет ему совсем не то место, о котором он думает.

– А на болоте. Ничего стая‑то. Волков пять, не мене. Наследили столько, что и не разберёшься. Ничего, до всех доберёмся, никуда не уйдут.

Всё было правильно, стая была его, и теперь, когда над ней нависла опасность уничтожения, Егору оставалось надеяться лишь на ум и сметку волчицы. Уж кто‑кто, а эта битая‑перебитая как‑нибудь да вывернется, думал он.

В деревне только и разговоров было, что об облаве. Раньше об этом никто и не думал, охотятся охотники, и пусть себе охотятся, а теперь все как сговорились, передавая из дома в дом слухи о приготовлениях.

В чём тут причина – над этим не надо было ломать голову. Летняя потрава взбудоражила всю деревню. Четырнадцать овец зараз – такого не помнили даже старики, и сейчас все горели только одним желанием – чтобы охотники не упустили стаю. Многие вызывались идти в загонщики, а те, у кого были ружья, готовились стать стрелками.

Догадывались ли деревенские, чью стаю они собираются обкладывать, нет ли, но никто ни с какими расспросами к Егору не приставал. Должно быть, боялись, что получится как с Петькой. Про свою стычку с ним Егор сказал только жене, но, как выяснилось, и другие знали обо всём, и это, наверное, удерживало любопытных от желания поговорить с Егором.

А пока суд да дело, у охотников ничего не клеилось. Они уже больше недели гонялись за стаей, но обложить её никак не могли. Волки уходили из всех ловушек, и Егор не мог без смеха смотреть на то, как каждый день охотники, обвешанные катушками с тесьмой и флажками, тянутся ни свет ни заря к лесу, а под вечер приходят домой с пустыми руками. Грешно было радоваться, глядя на это, – четырнадцать‑то овец волки положили не у чужого дяди, но Егор не мог ничего с собой поделать. И чем дольше тянулись неудачи охотников, тем больше крепла у него уверенность в том, что волчица не дастся Семёну и его людям. Может, они и убьют одного‑другого волка из стаи, а волчица не дастся. Сам‑то сколько с ней мучился, пока взял, а уж эти… Не по себе валят дерево.

Но среди этой грешной радости всё чаще приходила тревожная мысль, что как бы после смеха не пришлось поплакать. Председатель‑то не на шутку взялся за дело. Сказывают, даже отругал Семёна, мол, валандаешься, а толку никакого. Да и не будет толку, видно же. Ну ещё раз отругает, а дальше что?

А дальше то и случилось, чего Егор опасался: нагрянул председатель. Егор сидел за самоваром, когда увидел его в окошко. И хотя давно ждал этого, спервоначалу чуть не свалял дурака – хотел спрятаться в другой комнате, а жене сказать, чтобы соврала: нету, дескать, Егора, ушёл куда‑то. Да, слава богу, опомнился и даже рассмеялся вслух, представив, какую дурость чуть не сморозил.

– Ты чего это? – спросила жена, которую удивила такая весёлость Егора.

– Да так, смешное вспомнил. Иди лучше гостя встреть.

Председатель не отказался попить чайку, спросил про жизнь, про дела, а потом сразу сказал:

– А я к тебе на поклон, Егор. Выручай. Замучился Семён с этой стаей, каждый день бегает, язык высунув, а всё попусту. Подсобил бы, а?

– Подсобил бы! А как подсоблять‑то, Степаныч? Я тебе летом‑то не сказал, а теперь куда уж деваться: мои это волки‑то!

– А то я не знал! Ты думаешь, председатель у вас дурак, ничего не петрит? Да я как посмотрел тогда, как ты нос в сторону воротишь да в землю глядишь, так всё и понял.

– Понял, а сам говоришь: подсоби. Я ведь их своими руками поил и кормил, а теперь стрелять?

– А что делать, Егор? Ей‑богу, не хотел тебя трогать, думал, Семён сам управится, а вишь, что получается. Волчица твоя водит Семёна за нос, как хочет. Так можно всю зиму пробегать. Дорого встанет, Егор.

– Да не могу я, Степаныч, не могу! Если б не волчица, и разговоров бы не было, а волчицу не могу.

– Выходит, пусть и дальше овец режет? А платить за них кто будет? Ты, что ли? Я за те полтонны с колхозниками до сих пор не рассчитался. И так на трудодень с гулькин нос получают, а тут ещё и волков корми из своего кармана! Ты всё равно как маленький, Егор! – Председатель побарабанил пальцами по столу и сказал отчуждённо: – Ладно, от тебя толку, я вижу, не добьёшься. Как был ты бык, так быком упрямым и остался. Не хочешь – не надо. На тебе свет клином не сошёлся, найду других охотников, а волков мы всё равно застрелим.

– Во‑во, застрелим! Ты сейчас как тот из райцентра. А кто мне про кровь говорил, что она, мол, у всех красная?

– Да ты что хрен с редькой равняешь! – рассердился председатель. – Ну говорил. Так это вообще, а если тебя за горло берут, радоваться что ли? Не дожили мы ещё до этого, чтоб без крови‑то.

– И не доживём. Говорят‑то все правильно, а как яму другому выкопать – сразу и оправдание найдут.

– Не то говоришь, Егор, не то! Тебя послушать, так и жуликов и бандюг всяких надо по головке гладить. Вот опять же случай расскажу. На фронте был, в Белоруссии, в сорок четвёртом году. Пошли мы в разведку, шесть человек. Языка надо было взять, хоть ты зарежься. Через фронт перебрались, вышли к какой‑то деревеньке. Притаились, смотрим, есть там немцы или нету. Ну зашли в одну избу, а там две бабки и ребятишек куча. И что насторожило, смотрят на нас, как на врагов каких. Что за чёрт, думаем. Знаем же, как везде встречали, плакали от радости, а тут шарахаются. Стали спрашивать, что да почему. И что ты думаешь? Оказывается, ходят в деревню наши солдаты и отбирают у всех продукты. А у людей у самих есть нечего. Какие такие солдаты, спрашиваем, откуда? Никто не знает. Ходят и всё. Ну ладно, думаем. Потолковали между собой, как быть. У нас задание, языка надо взять, да разве оставишь всё так? Решили узнать, что за солдаты. Сутки сидели в кустах за околицей, под вечер, глядим, идут. Двое. Солдаты как солдаты, в погонах, с автоматами. Ну подпустили поближе, а потом – «хендэ хох!». А они в нас из автоматов. Пашке Белову руку прострелили. Взяли мы их, конечно. Не таких брали. Раскололись они быстренько. Оказывается, дезертиры. В лесу в землянке жили. А жрать‑то надо, вот деревенских и обирали. Расстреляли мы их тут же, у околицы. Ничего не побоялись, хотя за самосуд нас могли в трибунал упечь. Я к чему рассказал: кровь‑то мы тогда тоже пролили, и не чужую, свою, да разве ж это кровь, Егор?

– Ну ты и повернул, Степаныч!

– Я повернул! Это ты повернул. Мне никакой крови вовек бы не нужно, и волки твои не нужны. Пусть бы бегали, так они скотину ведь режут. Василий на днях сказал, у конюшни волчьи следы видел. Заберутся в конюшню, такого натворят, что и не расхлебаешь. Ладно, пойду я. Тебя, как вижу, не свернёшь. Передумаешь, скажи мне или Семену. Прохлаждаться нам некогда, облаву так и так надо делать. Попрошу Андрея Вострецова из Новинок, чтоб помог. Не хуже тебя охотник.

– Не хуже, – согласился Егор.

– Да и добровольцы у нас есть. Сосед вон твой и тот вызвался.

– Кто? – опешил Егор. – Петька?!

– Ну Петька, чего ты взбеленился?

– Погоди‑погоди, Степаныч! – ухватил Егор за рукав вставшего председателя. – Это что же, Петька на облаву пойдёт?!

– А что тут такого, раз человек хочет?

– Не будет этого! – бледнея сказал Егор, – Чтоб эта гнида охотилась за волчицей?! Не будет, я тебе говорю!

– Вон ты какой! Про кровь всё твердишь, а сам так и дорываешься до крови‑то. Что тебе Петька‑то сделал, что ты аж побелел весь? Ну полаялись, слышал я, а ненавидеть‑то за что?

– За что? А за что он волчицу отравил? Ты думаешь, чего она нынешней весной подыхала? Петька ей яду крысиного подкинул. Машу вон спроси, молоком отпаивала.

– Отпаивать‑то отпаивали, а про яд первый раз слышу, – удивилась жена.

– Ясно, что первый! Не сказал я тогда тебе, а ведь Петька на огород приходил к нам, следы‑то я его нашёл. Он и сунул яду волчице.

– Да зачем ему это?

– А по злобянке. Что ты, Петьку не знаешь? Он и в район кляузу написал, а теперь, вишь ли, на охоту собрался. Я ему поохочусь!

– Ну ты не очень‑то расходись, – утихомирил Егора председатель. – Я ведь тоже про яд ничего не знал. Да‑а, сосед у тебя, ничего не скажешь. А грозить всё равно не надо. Это Петькино дело – идти на охоту или сначала у тебя разрешения спросить. Как захочет, так и будет, нам лишние руки на облаве во как нужны.

Не зная, как сдержать нахлынувшую злость, Егор встал и заходил по избе. Мысль о том, что Петька, этот сволочной и мелочный человек, из‑за которого столько всего пережито, пойдёт на облаву да вдруг ещё и подстрелит волчицу – таким как раз и везёт – была Егору невыносима. Пусть бы застрелил кто угодно, только не Петька. Тогда хоть беги из деревни, потому что Петька ведь проходу не даст своими насмешками. А не сдержишься, ударишь, чего доброго, сгоряча – в милицию заявит, и посадят ещё из‑за такого гада. Нет, уж лучше своими руками всё сделать.

– Ладно, – сказал Егор наконец. – Вот тебе мой сказ, Степаныч: Петькиного духу чтоб и близко на облаве не было, сам вместо него пойду. Но чур без ружья. Стрелять не буду. Помогу Семёну выследить и обложить волков.

– Идёт, – согласился председатель. – Нам бы только стаю загнать, а стрелять мы и сами умеем…

Стаю обложили в глухом лесном острове. Сюда волки приходили на лёжку, и здесь их наконец‑то выследил Егор. Как выследил – только он и мог рассказать про то. Волчица, почуяв слежку, пускалась на разные хитрости и уловки, но Егор раз за разом отгадывал их и медленно, но верно шёл за стаей по пятам.

Посторонний человек, поглядев в эти дни на Егора, подумал бы, что, видать, шибко любит этот молчаливый, обожженный морозом охотник деньги, если так надрывается из‑за них. Другой и носа не высунул бы из дому в такой мороз, отсиделся бы, переждал, а этот как чугунный. Только одно и знает: чуть рассвело, а он уже в лес. Нужда, что ли, так заела?

Даже Семён, не говоря уж об остальной бригаде, не ожидал такой нещадности Егора к себе, а главное – отказа от всякой помощи.

– Чтобы в лес ни ногой, – предупредил Егор Семёна в первый же день. – Когда надо будет, скажу.

Скажет так скажет, рассудили охотники. Мы люди негордые, можем и подождать.

И верно рассудили. Никаких помощников себе Егор не хотел. Ко всем ревновал волчицу и слышать не желал, чтобы кто‑то ещё её выслеживал. Выслеживали уже! Довыслеживались до того, что ходатая подослали – председателя. Скажи, мол, Егору, Степаныч, чтоб помог, замотались с этой проклятой стаей. Вот и пусть сидят дома, пока не свистну.

Но этого «пока» пришлось дожидаться неделю. Чего только не делала волчица, по‑разному изгалялась, чтобы сбить Егора с толку, – и кругами кружила, и на старые следы наводила, и на части разбивала стаю, да не помогло ничего. Егор поджимал и поджимал стаю, а когда следы привели к острову, понял: здесь. Только сюда и могли приходить волки на лёжку, в этот отдалённый и тихий угол. Тогда‑то Егор и дал знать охотникам, и они, как частоколом, обнесли флажками участок, который он им показал.

На облаву выехали утром на двух санях. Народу набралось порядком, двенадцать человек – Семён со своими, Егор с председателем, да пятеро загонщиков. Лошади ели тянули, а когда свернули с дороги на целину, и вовсе стали, снег был по брюхо. Тогда все слезли с саней, оставили в них ружья с лыжами и гурьбой пошли впереди лошадей – торили дорогу. Так и добрались до места.

Волки вроде не должны были уйти сквозь флажки, однако Егор на всякий случай обошёл их – нет ли выходного следа. Его не было, волки сидели внутри оклада, и теперь можно было бы плюнуть на остальное и уйти домой, но Егор решил посмотреть всё до конца. Жила в душе тайная надежда, что, может быть, волчица и выкрутится. Это сейчас флажки пугают её, а начнётся стрельба – может перемахнуть через них, и такое бывает. Когда до шкуры добираются, какие уж тут флажки. Ни о чём не думают, только б спастись.

И когда Семён развёл своих по номерам, Егор встал за толстую ёлку неподалеку от одного из охотников. Со спины его прикрывали кусты, и он, утоптав снег под ёлкой, приготовился ждать.

День опять выдался морозный, красный круг солнца просвечивал сквозь деревья, золотил заиндевелые ветки. Тишина стояла в лесу, казалось, нет в нём ни волков, ни людей, а только эти мохнатые ели и сосны да узорные, все в изморози берёзы, что будто и не растут вовсе, а нарисованы. Сверху, чуть не задев, упала шишка, и Егор, задрав голову, увидел на ветке двух клестов. Словно и не замечая Егора, птицы шелушили своими кривыми клювами гроздь красноватых шишек. Да и сами клесты были красноватыми, а значит, самцами, и Егор подумал, что самки, наверное, уже сидят на яйцах. Птички‑то всего ничего, а никаких морозов не боятся, в январе уже выводят птенцов. И как только не замерзают такие крохи?

Но вот в глубине леса стукнули, и Егор сразу забыл о клестах. Как ни слаб был донёсшийся звук, Егор отличил его от обычных звуков леса и понял, что это пошли загонщики. Он представил, как они, рассыпавшись цепью, идут на своих широких лыжах и легонько постукивают палками по деревьям, приближаясь к тому месту, где стоят на номерах охотники. И, угадывая движение загонщиков, Егор вспомнил свой спор накануне облавы. Семён и остальные внушали загонщикам кричать сильнее и даже бить в тазы, чтобы согнать волков с лежки. Как будто для этого надо из пушки стрелять! Да волк тебя за километр услышит, только кашляни. А напугаешь всякими тазами, он и перемахнёт через флажки. У того же Семёна случалось. Егор мог бы и не вмешиваться в его распоряжения, пусть бы грохотали, а потом остались бы ни с чем, да злила глупость, и он сказал, что, если хотят разделаться с волками, так пусть слушают его, и наказал загонщикам гнать, как велит. И теперь они старались.

И другое представил Егор: как услышав постукивания, сначала насторожились, а потом стронулись с места волки и пошли след в след за волчицей. А куда идти‑то? Сзади загонщики, справа и слева флажки, а впереди охотники ждут не дождутся. Конечно, до выстрелов волчица попробует найти какую‑нибудь лазейку, а как начнётся пальба, волки кинутся врассыпную. Тут уж каждый за себя будет, и Егор напряжённо поглядывал по сторонам, стараясь угадать, в какой конец оклада попадутся волки. И когда справа бабахнул первый выстрел, он понял: началось!

Там же, справа, снова выстрелили, и тотчас закричал, заголосил раненый волк. Но бухнуло в третий раз, и крик оборвался. А выстрелы зачастили, как по цепочке приближаясь к тому месту, где стоял Егор. Стая шла справа, вдоль линии стрелков, которые, уже было ясно, не промахнулись, но уцелевшие волки должны были вот‑вот появиться и здесь, на левой стороне оклада.

Егор посмотрел на ближайшего к нему охотника. Тот, выставив вперёд левую ногу, держал двустволку перед собой, готовый выстрелить в любую секунду. Но, как и Егор, он ждал, что зверь появится справа, и смотрел только туда, а волк выскочил из кустов левее его, ближе к Егору. Весь как пружина, он на мгновенье остановился, повернув голову туда, где трещали выстрелы, и Егор чуть не выбежал из‑за ёлки: он узнал волчицу. Густой зимний мех изменил её, но никакой мех не мог скрыть раскосость её глаз и выражение взгляда, в котором, казалось, сквозила усмешка.

«Беги, глупая, чего стала!» – хотелось крикнуть Егору. Эта секундная задержка могла стоить волчице жизни. Егор увидел, как, резко вскинув к плечу ружьё, повернулся за деревом охотник, ловя волчицу на мушку. Миг, краткий миг решал всё. И тогда, думая только о том, что надо спугнуть волчицу и тем спасти её, Егор хлопнул в ладоши. Но этот хлопок заглушил грохот выстрела. Волчица с визгом покатилась по снегу, но тут же вскочила и кинулась в кусты. Вдогонку ударил ещё один выстрел, уже бесполезный. Но первая пуля попала в цель: на том месте, где только что каталась волчица, снег был покрыт красными пятнами.

Охота, внезапно начавшись, так же внезапно и кончилась. Выстрелы утихли, послышались людские голоса, и тут же Егор увидел идущего к нему Семёна.

– Ну, Егор, всё! Шестерых уложили! Ты‑то в кого тут бахал? – спросил Семён охотника, который всё ещё стоял на своём месте.

– Так, кажись, в саму, – неуверенно ответил тот.

– В кого «в саму»?

Охотник опасливо посмотрел на Егора.

– Ну в эту самую, в волчиху.

– Так где ж она?

– Ушла, кажись. Ранетая. Вон, кровь‑то.

– Эх ты, тёпа! Ранил‑то хоть куда?

– А я знаю? В башку целил.

Все втроём они подошли к кустам, куда после выстрела метнулась волчица. Везде была кровь – на снегу, на ветках, и Егор сразу понял, что волчица ранена тяжело.

– Ладно, – сказал Семён, – опосля разберёмся, сначала тех в кучу стащим.

Егор не стал помогать охотникам. Стоял безучастно в стороне и смотрел, как со всех сторон волокут за хвосты убитых волков. И только когда всех уложили в ряд, подошёл. И жалость стиснула сердце при виде мёртвых зверей, которых всех знал при жизни. Матёрый сразу бросался в глаза своим ростом, молодые были помельче, и, хотя Егор не видел их с раннего лета, ему казалось, что он узнаёт их. Вот этот вывалился в тот раз из конуры, когда он привёл к волчатам дочку. А этот любил вцепиться зубками в сапог и, урча, грызть его. А вот тот был самый маленький, но самый настырный… Все тут, в одном ряду, и он видит их раны. И это кто‑то из них кричал, когда в него попала пуля…

Егор почти с ненавистью посмотрел на сгрудившихся охотников. Они курили и громко обсуждали подробности охоты, вспоминали, кто как стрелял, спорили и все как один доказывали, что, если бы не он, охота не была бы такой удачной. И даже охотник, стрелявший в волчицу, обретя перед своими уверенность, выставлял себя почти что героем и клялся, что волчица всё равно далеко не уйдёт, сдохнет.

– Да заткнись ты! – оборвал охотника Егор.

– А ты не командуй! – огрызнулся тот и хотел что‑то добавить, но Егор так люто посмотрел на него, что охотник отшатнулся. – Да ну тебя, чёрт бешеный!..

Покурив, стали готовиться свежевать волков, и тут встал вопрос о волчице. Кто‑то сказал, что надо бы пойти по следу и пристрелить её, но, как выяснилось, идти никому не хотелось. Тем более, что мазила охотник опять побожился, что волчица и так сдохнет. Ну и чёрт бы с ней, и нечего зря таскаться.

Егор слушал эти рассуждения усмехаясь. Если бы даже постановили добить волчицу, он никому бы не дал этого сделать, ибо сразу решил, что пойдёт по следу сам. И когда никаких желающих не нашлось, Егор отозвал в сторону председателя.

– Будь другом, Степаныч, зайди к моим, скажи, что, может, запозднюсь сегодня.

Председатель прищурился.

– Никак за волчицей собрался?

– А что ж, бросать её, что ли?

– Не дури, Егор. Время‑то знаешь сколько? Через час стемняться начнёт. Да и откуда мы знаем, как она ранена. Может, задело только, уведёт чёр‑те куда.

– Не, Степаныч, влепил он ей сильно, сам видел. Далеко не уйдёт, это точно.

– Тогда хоть ружьё возьми на всякий случай.

– Обойдусь. Топор из саней прихвачу. Ты только не забудь к моим зайти.

Как Егор и думал, флажки волчицу не задержали. Гонимая болью и страхом, она перескочила через них и метров полтораста шла на махах, но дальше силы у неё кончились. Дальше вёл неровный, вихляющий след – волчицу шатало. Но она упорно уходила всё дальше и дальше, пачкая кровью сухой рассыпчатый снег. А вскорости Егор наткнулся на пролежину в снегу. Тут волчица в первый раз легла и лежала, видно, долго – снег в пролежине был весь пропитан кровью.

Потом пролежины стали попадаться всё чаще, силы покидали волчицу, и наконец Егор увидел её. Она лежала возле двух берёз на широкой прогалине – на боку, безжизненно вытянув лапы и откинув пушистый хвост.

«Кончилась», – подумал Егор. Но когда он подъехал ближе, волчица шевельнулась и попробовала подняться, однако так и не смогла.

– Жива, милая! – обрадовался Егор.

При звуке его голоса веки волчицы дрогнули, она с усилием открыла глаза, и Егору показалось, что в них промелькнул живой интерес.

– Узнала, милая, узнала!

Он снял лыжи и присел над волчицей. Осторожно погладил её по узкой морде, ощутив ладонью, как затрепетали холодные и влажные ноздри волчицы. Весь её загривок был в крови, и Егор, потихоньку раздвинув волчицыну шерсть, увидел рану. Пуля попала в шею ниже затылка, виднелись разорванные жилы, и Егор не представлял, как волчица ещё живёт с такой раной. И как могла пробежать столько.

– Эх, милая… – только и сказал он, разгибаясь. И пожалел, что отказался от ружья: сейчас бы он без колебаний пристрелил волчицу. Она была не жилица на свете, он это видел, а вот сколько ей придётся промучиться – кто знал?

Надо было что‑то делать. Оставить волчицу и уйти – об этом не было и речи. Тащить, как и в прошлый раз домой? Так её и трогать‑то нельзя. Тронешь – сразу богу душу и отдаст. На ладан дышит. Мало того, что шея перебита, так и крови‑то сколько вытекло. Помрёт. Не сразу, так через час, а всё равно помрёт.

Но рядом с этой мыслью жила и другая: а вдруг опять выживет? Бог‑то ведь троицу любит! Два‑то раза пронесло, может, и сегодня вывезет?

Разгорячившись от ходьбы, Егор сначала не чувствовал холода, но теперь его как бы и зазнобило.

– Костёр надо ладить, – сказал он. – Может, до ночи просидишь тут.

Он натаскал к берёзам хворосту и разжёг костёр, но потом подумал, что хворосту, сколько его ни таскай, всё равно надолго не хватит, горит, как порох. Потолще что‑нибудь надо. Он зашёл в гущу и, отыскав сухую сосну, свалил её. Разрубил на части и принёс брёвна к костру. Бревно пообхватистее положил посерёдке огня, а над ним шалашом поставил остальные. Пламя быстро схватило их, и они занялись ровным, сухим жаром. Его должно было хватить надолго, но Егор не поленился и про запас срубил ещё одну лесину. Подумал и решил, что надо заодно сделать и заслон против ветра. В лесу‑то его вроде и нет, а здесь, на прогалине, тянет. Самому‑то что, каким хошь боком поворачивайся к огню, а волчица‑то? Ей спереди печёт, а сзади дует. Здоровому‑то всё нипочём, а коль уж прихватило, беречься надо, без разницы, человек ли, зверь ли дикий. Эта вон всю жизнь в снегу спала, и ничего, а сейчас кинь – к ночи закоченеет.

Хотелось подстелить что‑нибудь волчице, но Егор не решился трогать её, укрыл только со спины еловыми лапами. Натыкал лап и промеж берёз, чтоб не так дуло, постелил себе. Хлеб и сало были, как всегда, в кармане, и он, отогрев хлеб над огнём, поел. А вот попить было нечего. Снегу кругом сколько хочешь, да разве снегом напьёшься? Только себя растравишь. Растопить бы на худой конец, а в чём? Были в санях кружки, да забыл взять…

Короткий декабрьский день угасал. Сумерки обкладывали прогалину со всех сторон, изменяли формы деревьев и кустов. Всё сделалось другим – затаённым, загадочным.

Прислонившись спиной к берёзовому стволу, Егор время от времени поправлял палкой костёр, сгребал поближе к поленьям откатившиеся угли и поглядывал на волчицу. Она почти не дышала, и, только присмотревшись, можно было заметить, как еле‑еле поднимаются и опускаются подвздошины. Кровь из раны больше не текла, видно, и течь‑то было нечему. «Что у неё, крови‑то, ведро, что ли? – подумал Егор. – И так весь снег заляпала».

Вспомнилось об охотниках. Поди, уже давно в деревне. Разговоров, поди! Как же: шесть волков зараз! Раньше‑то за всю зиму столько не брали, а тут за полдня… Председатель, конечно, зайдет к Маше, обскажет всё, как есть, но Маша всё равно беспокоиться станет. Хоть бы догадался председатель, соврал бы, что дал, мол, Егору ружьё, а то ведь Маша знает, что он без ничего утром ушёл. Как бы не накричала на председателя. Устроились, скажет. Сами приехали, а Егор отдувайся за всех…

Волчица неожиданно захрипела, и Егор так и вскинулся. Подумал: всё, кончается. Он поворошил костёр, стало светлее, и можно было увидеть, дышит волчица или уже нет. Она дышала и Егор успокоился, но на всякий случай пододвинулся к волчице поближе. Ему казалось, что, когда он рядом, она и сквозь беспамятство чувствует это и ей не так страшно в этом тёмном и глухом беспамятстве.

Время всё быстрее шло к ночи, мороз усиливался. Впотьмах Егор нарубил ещё лапника и, устроив себе настоящую постель, лёг. Никакая опасность не угрожала ему в этой темени. Стаи больше не было, другие волки рыскали далеко, а всех прочих отгонял огонь костра и волчицын запах. Зарывшись в лапник, Егор лежал и смотрел на небо.

Оно было всё в звёздах и всё дрожало, как будто еле выдерживало тяжесть звёзд. Их вид никогда особенно не волновал Егора. Он относился к ним как к чему‑то само собой разумеющемуся – как к листьям на деревьях или к перьям на курице. Ну звёзды. Ну есть и есть. Не было бы их, было б что‑нибудь другое. Гармония звёздного неба была ему незнакома, и если б ему сказали, что на небе можно найти чуть ли не сотню созвездий, он удивился бы, потому что знал из них одно‑единственное – Большую Медведицу. Как‑то так получилось в жизни, что некогда было разглядывать звёзды. И вот, в кои‑то веки, он смотрел на них, и постепенно звёздная картина всё сильнее захватывала его. В прозрачности белых и голубых огней звёзды казались такими чуждыми, что брала оторопь. Это сколько ж до них?! Он и представить не мог, сколько, и лишь смутно, словно бы инстинктом живущего в нём другого существа, угадывал чудовищность расстояний. До звёзд было так далеко, что всякий путь к ним искривлялся, но никакое тяготение и никакие иные поля не могли отклонить мысль. Всепроникающая, она в кратчайший миг перенесла его к звёздам, и он ужаснулся, посмотрев с этой страшной высоты вниз.

Всё виделось ему, не стало никаких горизонтов, и можно было заглянуть за самый край. Безлюдна и темна была лежащая под ним земля. Всё спало там, и только в одном месте, как свеча на ветру, трепетал слабый костёр. И кто‑то, знакомый по какой‑то далёкой, словно уже прошедшей жизни, сидел возле костра и смотрел в ночное небо. И то ли живой, то ли мёртвый волк лежал рядом на красном от крови снегу. Дикий лес обступал этих двоих, но всё будто вымерло в нём или бежало прочь, как от предчувствия чьей‑то близкой смерти. Она действительно была близка; её присутствие ощущалось даже здесь, на звёздных высотах, и в тот самый миг, когда она приблизилась к костру, небо над лесом прочеркнул ослепительный след упавшей звезды…

Егор очнулся. Словно что‑то прошло мимо, задев его своим краем. Он привстал и почувствовал, как по спине прошёл холодок: на него смотрела волчица. Было чудом, как она, почти неживая, сумела повернуться, но теперь она лежала на брюхе и смотрела в лицо Егору неотрывным немигающим взглядом.

Господи, никак отудобела?!

Он опустился на колени и протянул руку, желая погладить волчицу и сказать ей что‑нибудь ласковое, но так и замер: то, что он принял за жизнь, было на самом деле смертью, и он понял это, увидев глаза волчицы вблизи. В них был один только ужас; разверстые, они уже видели то, чего так страшится всё сущее, для чего вся жизнь есть одно длинное приуготовление.

– Эх, милая! – Чуждо и дико раздался человеческий голос в зимнем ночном лесу, некстати он был в нём в эту пору, но, услышав его, волчица из последних сил потянулась к Егору и уткнулась мордой в его колени, словно хотела спрятаться от того страшного, что надвигалось на неё из вселенской тьмы.

– Эх, милая, – повторил Егор, гладя волчицу по голове. Ладонь нащупала старую вмятину от пули, и к горлу Егора подкатил ком. И он стал ненавистен самому себе, как днём ему были ненавистны охотники, толпившиеся около убитых ими волчат.

– Прости, милая… Слышишь?

Он всё гладил и гладил волчицу, чувствуя, как жизнь уходит из неё. И вот она вздохнула, и по её телу прошла судорога. Оскалились морда, и только что живший зверь стал мёртвым, костенея и обезображиваясь на глазах.

Тишина стояла вокруг. Что‑то неуловимо менялось в природе, и невозможно было постичь суть изменений – их можно было только почувствовать.

Близился час восхода луны, смутный и роковой час, когда чаще всего умирают животные и люди…

 

 

Смотрите также: природа, литература, волк
Рейтинг: 0 Голосов: 0 4119 просмотров
Комментарии (2)
0 # 12 июля 2013 в 08:59 0
че картинок то нету rofl
Александр # 4 марта 2016 в 06:30 0
рассказ не описать слов нет
Добавить комментарий RSS-лента RSS-лента комментариев