Бесплатный звонок из регионов: 8 (800) 250-09-53 Красноярск: 8 (391) 987-62-31 Екатеринбург: 8 (343) 272-80-69 Новосибирск: 8 (383) 239-32-45 Иркутск: 8 (3952) 96-16-81

Худ. книга "Сибирская одиссея Ермака" Р. Скрынников

10 декабря 2013 - RomaRio
Худ. книга "Сибирская одиссея Ермака" Р. Скрынников Худ. книга "Сибирская одиссея Ермака" Р. Скрынников

СИБИРСКАЯ ОДИССЕЯ ЕРМАКА

ВВЕДЕНИЕ

Над Иртышом всю ночь бушевала буря. Но даже удары грома, сотрясавшие округу, не могли разбудить смертельно уставших людей. Накануне ерма-ковцы прошли с Иртыша на его приток – реку Вагай, преодолевая сильное течение. Гребцы налегали на весла изо всех сил.
Последний поход атамана Ермака Тимофеевича близился к концу. Накануне днем все небо затянули грозовые тучи. К вечеру хлынул ливень. Люди промокли до нитки. Едва с Вагая флотилия вернулась на Иртыш, атаман велел кормчему искать место для стоянки.
Обогнув Вагайскую луку, казаки попали в давно знакомые им места. Протоки и ров, прорезавшие луку у самого основания, сулили надежное убежище тем, кто вздумал бы переночевать на Вагайском «острове».
Разбивая лагерь, Ермак не подозревал, что всего в нескольких верстах от ^острова» затаилось в засаде войско хана Кучума. Хан давно лелеял план мести казакам, и теперь его час настал. Властитель Сибирского ханства знал: горстка казаков – в его руках.
В кромешной тьме.ханские лазутчики дважды подбирались к спящему лагерю. Но вот пустынный откос протоки ожил. Спотыкаясь и падая, воины сползали в воду, а через некоторое время появлялись на другой стороне протоки.
Им достаточно было считанных минут, чтобы перебить казаков, не ждавших беды. Но память о страшных поражениях вселила в их душу панический страх перед ерма-ковцамн.
Тьма, позволившая татарам вплотную подобраться к казачьим пологам, стала помехой, едва дело дошло до боя. Напиравшая сзади толпа теснила и опрокидывала тех, кто оказался впереди. В свалке нельзя было разобрать, где свой, где чужой.
Разбуженные среди ночи, казаки не думали о сдаче. На ходу отбиваясь от врагов, люди бросились к стругам. Один за другим четыре струга ушли от берега на середину реки, Лишь атаманская ладья оставалась на месте, так и не сдвинувшись с прибрежной мели. Вокруг нее творилось что-то неладное. Татары толпой облепили борта. Под их тяжестью струг дрогнул и едва не перевернулся. Казаки уже не надеялись отбиться и решили дорого продать свою жизнь.
Оттесненный на корму, Ермак крушил саблей всех, кто пытался приблизиться к нему.
Гроза усиливалась. Удары грома следовали один за другим. Вспышка молнии на мгновение выхватила из тьмы кромку берега и одинокий струг среди набегающих пенящихся волн. Уже никого не было подле Ермака. Пали в неравном бою те, кто пытался прикрыть атамана. Изловчившись, татарский воин нанес Ермаку удар копьем. В ночной схватке предводитель казаков был ранен не раз. Последняя рана оказалась смертельной. Ермак тяжело рухнул за борт. Волны с плеском сомкнулись над его головой.
Казакам, уцелезшим после ночного боя, последняя стычка на Иртыше вспоминалась как тяжкий кошмар.

«РОДОСЛОВИЕ»

Много воды утекло, прежде чем некий любитель родной старины взялся за перо, чтобы составить родословную прославленного атамана. На страницы его «Летописи» ложились строка за строкой, одна удивительнее другой.. «О себе же Ермак известие написал, откуды рождение его. Дед его был суздалец посадский человек, жил в лишении, от хлебной скудости сошел в Володимер, именем его звали Афонасей Григорьевич сын Аленин, и ту вое пита двух сынов Родиона да Тимофея, и кормился извозом, и был в найму в подводах у разбойников, на Муромском лесу пойман и сидел в тюрьме, а откуда бежа з женью (с женой) и з дет ми в Юрьевсц Поволской, умре, а дети Родион и Тимофей от скуйости сошли на реку Чусовую в вотчины Строгановы, ему породи детей: у Родиона два сына: Дмит-рей да Мука; у Тимофея дети: Гаврило да Фрол да Васи-лей. И онной Василей был силен и велеречие и остр, ходил у Строгановых на стругах в работе по рекам Каме и Волге, и от той работы принял смелость, и прибрав себе дружину малую и пошел от работы на разбой, и от них звашеся атаманом, прозван Ермаком, сказуется дорожной артельной таган1 по вол(ж)ски – жерновой мелнец рушной».
Рукопись с «родословием» Ермака появилась на свет в очень позднее время. Стиль выдает в авторе грамотея петровского времени. Если бы атаман вздумал когда-нибудь написать историю своих предков, его слог был бы совсем иным.
В петровские времена даже незнатные дворяне спешили сочинить себе длинное родословие, придумывали замысловатый герб. При царе Иване Грозном девять десятых дворян не имели писаной родословной росписи. Даже фамильные прозвища были в то время новшеством. Бояре были первыми, кто усвоил это новшество. Боярин За-харий Кошка оставил детям прозвание Захарьиных-Кошкиных, однако дети Юрия Захарьина стали именоваться Юрьевыми, и лишь потомки боярина Романа Юрьеиа-Кошкина-Захарьина усвоили себе фамилию «Романовы»,
Те, кто принадлежал к простому народу, прозывались именем отца. Отца Ермака звали Тимофей, и потому Ермака при всяком официальном обращении именовали «Ермак Тимофеев сын» или кратко -«Ермак Тимофеев». Если же атамана «здравствовали», поднося чару, или «славили» на пиру, к нему обращались почтительно – «Ермак Тимофеевич». Однако ни один воевода, ни один царский чиновник не допускал даже самой мысли, чтобы назвать так удалого казака. Правом на уважительное отчество пользовались только самые знатные дворяне. Купцы Строгановы были самыми богатыми в стране людьми, но и их называли не иначе, как «Яков Аникеев сын» или «Максим Яковлев сын». В лихую смутную пору царь Василий Шуйский занял у Строгановых слишком много денег. Лишь после этого бывшие торговые мужики превратились в «именитых гостей» с правом на отчество.
Историки и романисты многократно повторили рассказ о том, как Тимофей Аленин «сошел» от нищеты в строгановскую вотчину на Чусовой, где у него и родился знаменитый Ермак. Но все это не более чем наивная сказка.
По чистому недоразумению составитель «родословиям стал рассматривать слово «Ермак» не как имя, а как прозвище, обозначавшее некий предмет: то ли жернов, то ли таган. Он и не догадывался о том, что атаман носил православное имя Ермолай, от которого и произошло сокращенное Ермак. Вместо подлинного имени казак получил в своем легендарном родословии вполне вымышленные имя и фамилию. Возможно, в строгановских вотчинах некогда жил разбойник Василий Аленин, но к историческому Ермаку – Ермолаю Тимофеевичу – он не имел никакого отношения.
Ермак пришел в Сибирь, имея не меньше сорока – пятидесяти лет от роду. А это значит, что он появился на свет за несколько десятилетий до того, как Строгановы начали осваивать земли на Чусовой. Эти земли Строгановы получили от царя Ивана лишь в годы опричнины. Материал для биографии Ермака скуден и отрывочен. Сохранились некоторые сведения о последних годах жизни покорителя Сибири. Но даже они неполны и противоречивы. До похода в Сибирь Ермак прожил долгую жизнь. Как прошла она, где и когда родился прославленный атаман, об этом мы почти ничего не знаем. Путь догадок, предположений, «домысливания» подробностей совсем ненадежен. Но у писателя по существу нет выбора. Ему придется либо отложить перо и навсегда отказаться от попытки составить жизнеописание своего героя, либо написать сугубо гипотетическую историю первых десятилетий его жизни. В этом главное отличие предлагаемой читателю биографии Ермака от жизнеописаний Грозного и Годунова, помещенных выше. Читатель не должен забывать об этом ни на минуту.
Где, в какой семье родился Ермак? Точно ответить на этот вопрос никто не может. Поздний «родословец» Ермака является вымыслом, а потому миф о рождении Ермака Тимофеевича в вотчинах Строгановых надо отбросить раз и навсегда.
Придет время, и многие волости будут оспаривать честь именоваться родиной покорителя Сибири. Из уст в уста передавалось предание о том, что Ермак был уроженцем северной русской деревни, В старинной северной летописи сказано, что славный атаман родился в волости Борок на Северной Двине. Своей достоверностью летопись далеко превосходит упомянутый выше родословец.
Опираясь на летопись, можно заключить, что предки Ермака были крестьянами и из поколения в поколение пахали землю.
Когда родился Ермак? Этот вопрос кажется несложным, коль скоро речь идет о героях нового времени. Но, когда дело касается людей средневековья, он нередко превращается в трудноразрешимую проблему. Не было ни метрик, ни церковных записей о рождении крестьянских детей. Кое-что о прошлом Ермака могли рассказать люди, лично знавшие его. Их слово, оброненное мимоходом, становится решающим доказательством в построении историка.
Никто не знал Ермака лучше, чем его соратники – ветераны «сибирского взятия». На склоне лет те, кого пощадила смерть, жили в Сибири. Некоторые продолжали нести службу в казачьих сотнях. Ветераны любили вспоминать о юных годах, проведенных с Ермаком в далеких волжских станицах. Старый казак Гаврила Иванов божился, что до похода в Сибирь он прослужил в «диком поле» (степи) у Ермака в станице ровно двадцать лет. В челобитной на имя царя другой старый казак, Ильин, также ссылался на свою двадцатилетнюю службу под началом Ермака.
Иванов и Ильин попали в Ермакову станицу не позднее 1565 года и служили под знаменами атамана до самой его гибели в 1585 году. Если Ермак в 60-х годах XVI века носил атаманский чин, то, значит, ему было в то время никак не меньше двадцати-тридцати лет. Он был младшим современником Ивана Грозного, родившегося в 1530 году.
Родители не выбирали имя своим детям, но отправлялись в церковь к дьячку, и тот, заглянув в святцы, называл младенца по имени великомученика или святого. У крестьянина Тимофея из Борка сын родился в день мученика Ермолая, приходившийся на 26 июля. По этой причине мальчик и получил имя Ермолай. Семья Тимофея, как и любая другая крестьянская семья, была многодетной. Маленький Ермолай рос в компании братьев и сестер. Но немногие из них остались в живых. Большая часть народившихся «робяток» умирала в младенчестве или раннем детстве.
Бескрайние непроходимые леса, болотные топи и озера, редкие поселения вдоль речных берегов – таким был русский Север в XVI веке. Придя сюда в незапамятные времена, поселенцы из Новгорода должны были победить лес, чтобы отвоевать землю под жилища и пашню.
Волость Борок, в которой жила семья Ермака, ничем не отличалась от сотен других таких же двинских и вологодских волостей. Местные крестьяне жили небольшими деревнями по одному-два двора. Деревни стояли на большом расстоянии друг от друга. Зимой над ними бушевали метели, и крестьянские избы тонули в непролазных сугробах. Когда наступало короткое северное лето, крестьянин брался за топор и соху и трудился от зари до зари. Ему помогала вся семья, от мала до велика. Труд, требовавший величайше го напряжения человеческих сил, был, конечно же, самым ярким впечатлением детства Ермака, его братьев и сверстников.
Любой крестьянский сын помнил, как, побеждая в себе слабость и страх, учился он подрубать и валить лес, как, надрываясь, корчевал пни на поле и помогал поднимать новь. Спалив сухостой, крестьянская семья лет пять-шесть жила безбедно, снимая урожаи сам-20, порой и сам-30. Затем земля истощалась, ржи с поля собирали все меньше и меньше. И тогда крестьянину приходилось все начинать сначала. В единоборстве с природой он вырывал у леса новый клочок пашни и ставил «починок на лесе». В трудный момент община, или «мир», всегда приходила ему на помощь.
Казалось бы, сама природа Севера, суровая и капризная, оградила крестьян-общинников от покушений со стороны вотчинников-феодалов. Двинские волости платили дань в казну и не знали дворянского произвола. Дух свободы не покидал северных крестьян, а жизнь в трудах и невзгодах приучала их к долготерпению, воспитывала отвагу и выносливость. Эти люди умели любить свою землю.
Не только на Севере, но и по всей России большая часть населения жила в крохотных деревеньках. Села были подобны редким островкам, затерянным среди деревень. Ермак провел детство и отрочество в селе, отличавшемся не только своим многолюдством. Его родной Борок был волостным центром. Мужики со всей округи собирались в сельцо на сходки, решали мирские дела.
Ермолай был селянин. У его «мира» горизонты были пошире, чем у сверстников из малых деревень. Роста Ермолай был среднего – не велик, не мал, волос имел черный, кудрявый. Люди, видевшие его вблизи, скажут, что. малый был «зрачен» и плосколиц. В старинных говорах «зранный» значило «пучеглазый».
В средние века облик крестьян не отличался утонченностью, насколько можно судить по редким сохранившимся гравюрам средневековых мастеров.
Ермак Тимофеев – плосколицый и пучеглазый – не был исключением. Про крестьянских ребяток часто говорили: «Неладно скроен, да крепко сшит;?. Таким был и Ермолай. Природа отличила его, наделив редким запасом жизненных сил, упрямством и отвагой. Плечистый, сильный, подвижный, Ермак был вожаком в компании сверстников с ранних лет.
Ермаковцы запомнили прозвище своего атамана, полученное им в молодости. В далекие времена прозвище в русском обществе имело совсем особое значение. Подверженные суеверию, люди боялись колдовства и дурного глаза, отчего нередко скрывали свое молитвенное имя и называли себя на всю жизнь одним прозвищем. Даже в официальных документах времен Грозного то и дело мелькают Смирные, Третьяки, Малюты… Кличкой человека, как правило, награждала народная молва. Она приклеивалась навек и указывала на достоинство, на изъян либо на какую-нибудь другую характерную черту. Были Умные и Красные, Горбатые, Брюхатые и Сухорукие, Благие и Нюньки, Ерши и Слизни.
Ермак Тимофеев получил довольно точное прозвище – Токмак. Слово «токмач» обозначало увесистый пест либо деревянную ручную бабу, которой трамбовали землю. «Токмачить» значило то же, что «бить», «колотить кулаком». Кулачные бои были одним из самых древних обычаев в русской деревне. Деревня шла на деревню стенкой. Не одни мужчины, но и юноши состязались в силе и ловкости. В таких сельских состязаниях житель Борка и получил свое прозвище. Оно указывало скорее на достоинство, чем на недостаток. В прозвании «Токмак» угадывается намек на несокрушимую физическую силу.
В народе умели ценить силу, особенно если она соединялась с умом.
Когда археологи извлекли из новгородского грунта берестяные свитки, испещренные письменами, редко кто предвидел, к каким удивительным открытиям приведет их находка. Береста поведала людям, что сельское новгородское население знало грамоту с древних времен. Двинские волости испокон веку входили в состав Новгородской земли. Заселяли их новгородские выходцы.
Объединение русских земель в XVI веке сопровождалось экономическим расцветом. Жизнь менялась на глазах. Прежде пустынная Двина превратилась в оживленную торговую д орогу. Богатые мужики из Поморья и из двинских волостей потянулись к промыслу и торгу. Одни строили соляные варницы, другие уходили на просторы Студеного моря, чтобы промыслить моржовую кость и рыбу.
Число грамотеев в двинских волостях умножилось. В селе Борок крестьяне отдавали детей «в науку» местному дьячку. В зажиточных крестьянских семьях хранились как величайшая ценность рукописные сборники. По большей части то были богослужебные книги.
Будущего землепроходца Ермака отличали не только редкая сила и выносливость, но и огромная любознательность. Крестьянский сын смотрел на мир широко раскрытыми глазами. Когда в жизни Ермолая настала короткая пора учения, он, казалось бы, схватывал все на лету.
В жизни средневекового общества выдающуюся роль играла церковь. Стремясь подчинить себе духовный мир крестьянина, она задалась целью искоренить народные верования, восходившие к дохристианским, языческим временам. Но народное начало оказалось достаточно сильным, и, несмотря на укоры пастырей, двинские крестьяне продолжали забавляться «бесовскими» игрищами, плясали и пели в рощах, водили хороводы на лугах, забавлялись веселыми скоморошьими представлениями. Пели крестьянки, сгребая сено на скошенном лугу. Пели артельщики с речного струга, пел ямщик на заснеженной дороге.
На Севере продолжала жить древняя культура, восходившая ко временам Киевской Руси. Именно северные сказители спасли от забвения песни о Владимире Красно Солнышко, давно забытые на Киевщине. Уроженец Севера Ермак много раз слышал былины, воспевавшие подвиги русских богатырей на дальних степных границах.
Сказители были желанными гостями в любом селе. Крестьяне встречали их в воротах и вели вместе с гуслярами в горницу. Рокот гуслей заполнял избу, и все кругом замолкало. Взрослые, сидевшие по лавкам вдоль стены, и дети, забившиеся на полати, старались не дышать, чтобы не проронить ни слова.
У каждого времени – свои песни. Древние богатыри в устах северных певцов сами собой превращались в удалых казаков. Татарское иго пало, но прошлое властно напоминало о себе. Что ни год, Русь подвергалась разорительным набегам ордынских мурз. В степи ордынцы возвращались, обремененные добычей и полоном. Те, кому удавалось вернуться'на родину, могли немало рассказать о страданиях православных в басурманском плену. Древние былины перекликались с их рассказами, затрагивая душу и сердце русского человека. Недаром богатыри отправлялись в ордынское поле «переведаться» с врагами. Кто, кроме них, мог освободить страждущих в плену братьев?
Глубоко запала в голову Ермолая песнь о Добрыне:
Одолела удаль Добрынюшку. Врал добра коня он богатырского Да с собою брал палнчку булатную, Ездил целы» день, с утра до вечера, Да но славну по раздолыщу чнету полю. По.отелось-то молодому Добрынюшке Ему съезднти во далече чисто поле, Дай h тым горам ко сорочинекпм, Дан к тым норам да ко именным.
Там в поле налетел на молодого Добрынюшку Змей Горыныч о трех головах. Грянул страшный бой. Победил богатырь чудовище, потоптал он много множество зме-енышев. Отпер норы змеиные и- сказал таковы слова:
Аи же полона да вы расенские! Вы.одите-тко со нор вы со именных, Aii ступанте-тко да по своим местам, По своим местам да по своим домам.- Как пошли-то полона '-пъ расейские Aii со тых со нор дан со ммеиных. У них сделался да то и шум велик.
Не меньше, чем о Добрыне, любил Ермак слушать песни о старом казаке Илье Муромце. Кто знает, не тогда ли родилась в нем мечта о степных просторах, об удалых схватках с ордынской силой!

НА ВОЛЬНЫХ ОКРАИНАХ

Татарское нашествие смело с лица земли славянские поселения в степной полосе между Днепром и Волгой, на Дону и в Приазовье. Но пути в глубь степей не были забыты на Руси. Едва Золотая Орда утратила могущество и стала распадаться, русское население начало возвращаться в донские, приазовские и волжские степи. Медленное, но ощутимое движение происходило на всем пространстве от Киева до Нижнего Новгорода.
Выходцы из Руси небольшими ватажками отправлялись вниз по течению рек на промыслы, с наступлением холодов возвращались домой либо «полевали» в степях. На окраинах находили прибежище прежде всего те, кто искал спасения от тягла, даней и оброков. Немногочисленные русские переселенцы очень часто присоединялись к татарским станицам, население которых по своему облику мало чем отличалось от них самих. То были выходцы из татарских кочевий, беглые «черные люди» и рабы. Самые наименования, усвоенные вольным населением степей – «казак», «есаул», «атаман»,- были бесспорно татарского происхождения.
На первых порах среди казаков преобладали татары, выходцы из разных орд. Послы малолетнего Ивана IV говорили в Орде: «На поле ходят казаки многие: казанцы, азовцы. крымцы и иные баловни казаки, а и с наших укра-ин казаки, с ними смешавшись, ходят».
Со временем приток населения со славянских территорий изменил лицо вольных станиц. Число выходцев с русских «i/краин» умножалось из года в год. Пограничные воеводы доносили в Москву: «Ныне, государь, казаков на Поле много: и черкас цен, и кы.чн (украинцев) и твоих государевых (людей), вышли, государь, на Поле изо всех украин ъ.
Беглый люд жил в станицах и временных «зимовьях». Затем в местах наибольшего скопления переселенцев появились укрепленные «засеки» и «городки».
Первые казацкие засеки появились на Днепре. Их основали выходцы из Киева, Черкасс и других украинских городов и поселений. Запорожская Сечь стала прочным щитом, прикрывшим Украину от вторжения крымцев.
Вскоре же появились первые зимовья на Дону. Их основали севрюки – жители Северской земли. Ссврюков не смущало близкое соседство турок в Азове. Тщетно крымцы требовали от царя свести с Дона «русь». Иван IV отвечал им, что казаки поселились близ Азова без его ведома, бежав из государевых владений.
С рязанской окраины и верхних притоков Дона, Медведицы и Хопра русское население продвинулось в большую излучину Дона и в Нижнее Поволжье.
Что привело Ермака в волжские казачьи станицы? Что заставило покинуть отчий дом в Борке? Конечно же беда." Жизнь северной деревни была суровой и трудной. Кто изнемогал в борьбе с природой, тот лишался возможности прокормить себя и своих ближних. Своенравная природа не оправдывала даже самых скромных ожиданий земледельца. Летние холода, проливные дожди, ранние заморозки губили плоды крестьянского труда. Недороды вели к голоду. Ермак был мальчиком, когда случился первый в его жизни голод. «Хлеб был дорог на Двине,- записал в то время местный летописец,- и людей померло много с голоду, в одну яму клали по двести и триста человек». Через несколько лет в небе над Бор-ком засияла комета, предвещавшая людям худшие испытания. «Той же зимы,- писал очевидец,- явися звезда хвостатая, и того лета хлеб не дошел». И вновь на погосте за борковской церковью рыли братские могилы и.хоронили в них умерших от голода. Царские писцы, посетившие в те годы двинские волости, нашли в них много покинутых, заколоченных крестьянских изб. Они пытались дознаться у соседей, куда делись владельцы УТИХ изб, я слышали в ответ: «Этот умер в голод и мор, а тот сшол с женою и детьми без вести». Сиротство, голод, беда отрывали крестьян от земли. Кто питался милостыней, сволочась под окны», кто шел в кабалу, запродавал себя в холопы. Самые отважные шли непроторенными путями, в глубь далеких ордынских степей, и находили прибежище в редких казачьих станицах.
К тому времени, как Ермак отправился в поле, первые поселенцы станиц успели прожить там жизнь. Как писали царские послы с нижнего Дона, «на Дону и вблизи Азова живут казаки – все беглые люди, иные казаки тут и постарились, живучи». Рядом со «старыми» появились «молодые» казаки, недавние выходцы из России.
Голландский купец Исаак Масса не раз ездил в Поволжье и наблюдал своими глазами жизнь казачьих станиц. «Казаки эти,- писал он,- из русских племен, по большей же части московиты, да и говорят всего больше по-московски, но между собой употребляют они особый язык, называемый «отверница», а народ этот – в большинстве бежавшие от своих господ холопы».
В станицах «языцы» перемешивались, как в древнем Вавилоне. Тут звучала русская и украинская, татарская и литовская, польская и турецкая, немецкая и карельская речь. Беглецы неплохо понимали друг друга, употребляя особый жаргон. Их говор состоял из слов, заимствованных из разных языков.
Благодаря тому что в станицах русские мирно уживались с татарами, станичникам нетрудно было наладить торговлю с ближайшими ордынскими базарами. Но еще более тесными были их связи с Россией. Казаки постоянно возили рыбу, дичь и другие продукты в ближайшие русские города и возвращались в степь с хлебом.
Турецкие власти и крымская знать не прочь были превратить вольных казаков в своих подданных. Но казаки оказывали вооруженное противодействие таким поползновениям. Кровавые междоусобицы, то и дело происходившие в степных ордах, благоприятствовали им.
Азов был крупнейшим невольничьим рынком в Восточном Причерноморье. Татарские мурзы везли сюда полоняников, захваченных во время постоянных набегов на русские земли.
С давних пор из Азова русских невольников продавали по всему Востоку. Успехи казачества нанесли сильный удар азовской работорговле. Отныне русский «полон», отбитый казаками, стал пополнять степные станицы.
Москва поддерживала «малую» войну вольных казаков против татар. Но как только их действия приводили к дипломатическим осложнениям или наносили ущерб царской казне либо союзникам, власти отказывались нести за них какую бы то ни было ответственность и призывали ордынцев к истреблению «воровских людей». Царские послы разъясняли туркам и татарам, что «воровские» казаки не являются подданными царя и тот сам их казнит при первом удобном случае. Заявления дипломатов нельзя принимать за чистую монету. Правдой в них было лишь то, что московские власти никогда не могли полностью подчинить себе вольные окраины.
В «диком поле» на бескрайних степных просторах беглецы основывали свои станицы чаще всего на речных островах, служивших им надежным укрытием. Легкие речные суда – струги заменяли переселенцам лошадей. Верхом на коне казаку трудно было ускользнуть от подвижных татарских отрядов. Когда казакам приходилось надолго покидать свои станицы и отправляться в походы с царскими воеводами, они почти всегда сражались в пешем строю либо на стругах.
Русское население имело давнюю земледельческую культуру. Покидая пески и суглинки, оно находило в степях чернозем. Переселенцы могли распахать пашню, но никогда не делали этого. Они знали: там, где будут возделанные поля, немедленно появятся феодальные данщи-ки. На русских «украинах» даже государевы крепости не могли спасти крестьянские поля от набегов кочевников. Среди ордынских кочевий казак не имел шансов вырастить и сохранить урожай.
В степях казаки вели жизнь, полную опасностей и тревог. Оттого женщины, если и попадали в казачьи станицы, оставались там недолго. Членами степного братства могли быть одни только мужчины.
«Нагулявшись» в поле, казак возвращался в родные места, женился, заводил детей. Но даже семья не всегда становилась для него прочным якорем. Тех, кто однажды побывал в вольных станицах, трудно было удержать на одном месте.
Нападения ордынцев приучили казаков к войне. Беглый люд был недостаточно вооружен. Но со временем воина дала им необходимое оружие, и тогда казаки нашли дополнительный источник доходов в военной добыче.
Казаки жили, не выпуская из рук оружия. Их разъезды издали следили за передвижением степных орд. При первых же признаках опасности дозорные зажигали костры на буграх и горках. Столб дыма служил сигналом тревоги.
Само существование вольного казачества зависело от отношений между Русью и татарским миром.
В первый момент после крушения Золотой Орды казалось, что татарская сила никогда более не соберется воедино. Однако после того как турки-османы покорили Крымское ханство, возникла опасность соединения татарских княжеств под эгидой Османской империи. Москве удалось на время подчинить своему влиянию Казанское ханство, по затем в Казани водворились крымские Гирей.
Ермак попал на южные окраины, когда вольные казаки уже сделали первые и самые важные шаги в освоении «дикого» ордынского поля. Биография Ермака Тимофеевича стала частицей истории казаков. Он не только пережил эту историю вместе со всем степным братством, но стал одним из подлинных творцов истории русского казачества периода расцвета.

КАЗАНСКАЯ ВОЙНА

Молодость Ермака пришлась на время знаменитой Казанской войны. Войну с Казанским ханством Иван IV начал вскоре после того, как принял царский титул.
Писатель и воин Иван Пересветов не раз выражал недоумение, как великий государь русский может терпеть «под пазухой» казанскую подрайскую землицу и почему приемлет от нее «кручину великую». В своих набегах казанские и крымские феодалы не раз проникали в глубь русской земли. «От Крыма и от Казани (от их нападений.- Р. С.),-горько жаловался царь Иван,- до полуземли пусто бяше».
Первый поход на Казань начался среди зимы. Дождавшись морозов, полки двинулись в путь по накатанной зимней дороге. Прослышав о приближении царской рати, на Волгу потянулись вольные казаки с ближних рек. Неожиданно в разгар зимы наступила оттепель и прошли дожди. Оттепель застала русских на берегах Волги неподалеку от Казани. Царь не желал отменять поход и приказал начать переправу. Но лед подтаял и во многих местах ломался под тяжестью пушек и ратников. Потеряв много людей, Иван IV «со многими слезами» вернулся в Москву.
Два года спустя царь привел свои рати к самым стенам Казани. На этот раз на помощь полкам явилось больше казаков, чем прежде. Некоторые атаманы не поспели к Казани вовремя.
Наступление было плохо подготовлено, и, простояв у Казани одиннадцать дней, воеводы повернули прочь.
В 1552 году столичное население вновь провожало ратных людей в поход. Крымский хан пытался помешать планам царя. Он устремился к Москве и вышел в район Тулы. Но тут воеводы нанесли ему сильный удар.
К моменту третьего похода на Казань пришло в движение все вольное казачье население на пространстве от Дона до Волги. Память об отважных атаманах, бившихся за Казань, долго жила в донских станицах. «В кото-рыл время царь Иван стоял под Казанью,- утверждали донцы,- и по его государеву указу атаманы казаки выходили з Дону и с Воаги и с Яика и с Терека: атаман Сусар Федоров и многие атаманы казаки ему, государю, под Казанью служили». Вместе с донцами у стен Казани сражались волжские атаманы.
Наступили последние летние дни, когда полки обложили Казань со всех сторон. Татарская крепость располагалась на вершине обрывистого холма у речки Казанки. Под ее стенами зиял ров,
В течение нескольких дней русские соорудили осадную линию из бревенчатого частокола и плетеных корзин – «туров», наполненных песком. Расположив тяжелую осадную артиллерию в непосредственной близости от стен, воеводы подвергли'город усиленной бомбардировке. Против главных ворот русские соорудили трехъярусную деревянную башню высотой около 15 метров. С башни пушкари обстреливали город поверх крепостных стен. Искусные мастера соорудили подкоп и взорвали колодцы, питавшие город водой.
На рассвете 2 октября 1552 года мощные взрывы потрясли крепостную стену. В нескольких местах укрепления были разрушены. Русские полки устремились с разных сторон на приступ.
В битве за Казань участвовало много казаков. Воеводы знали их храбрость и использовали там, где больше всего лилось крови. В день решающего штурма первыми к стенам Казани пошли «многие атаманы и казаки и стрельцы и многие боярские люди и охотники». Казаки яростно рубились с врагом в проломах, карабкались на стены по лестницам. Наступавшие в первом эшелоне понесли наибольшие потерн, но задача была выполнена. Захватив прнвратные башни, казаки и ратники распахнули ворота, через которые в город вступила дворянская конница.
На узких и кривых улицах Казани произошла кровавая сеча. Татарская столица пала.
Фольклор сохранил предание о том, что Казань добыл царю не кто иной, как Ермак. По преданию, царь Иван стоял под Казанью несколько лет, пока на помощь к нему не явились казаки. В поход позвал их Ермак:
Пойдем-ка, братцы, под Казань-город: Под ним Грозный царь стоит. У него ли там много силушки, Он семь лет стоит под Казанию, Он семь лет стоит, не возьмет ее!
«Казанское взятие» отозвалось в веках гулким эхом. В своих песнях донские казаки славили победителей и даже происхождение свое связывали с давним подвигом. В награду за разгром Казани казаки просили пожаловать им вольный Дон:
Казаки в Казань ворываются, А орда из ней убирается, Царь въезжает во Казань-город, Он там хвалится, прославляется. Вот Ермак к. нему является:
– Чем, Ермак, тебя пожаловать?
– Ты отдай, государь, нам Тихий Дон, Снизу доверху, сверху донизу,
С его реками и вершинами!
Какой бы красивой ни была легенда, приходится расстаться с ней, если она не подкреплена фактами. Ермак Тимофеевич стал известным атаманом лишь через десять лет после «казанского взятия». Если он и был под Казанью, то разве что в молодых товарищах у старых казаков. По молодости никакой самостоятельной роли играть он не мог. Наивной сказкой выглядят сведения о том, что под Казанью Ермолай впервые в жизни предстал пред ясны очи батюшки-царя Ивана Васильевича.
Ермак явился в волжские станицы, как многие другие беглецы, в худеньком крестьянском армяке со множеством заплат, в лаптях и старой шапке. Он не сразу стал полноправным членом степного братства. Нищенская сума не могла заменить ему оружия на поле брани или промысловой снасти на хуторе или з'аимке. Подобно прочим беглым «робяткам», Ермолай начал станичную службу, подрядившись в товарищи или ‹‹чуры»] к старому, бывалому казаку.
Молодые товарищи учились у опытных станичников и служили им. Они чистили оружие, носили сумки с пулями и прочим припасом, заряжали пищали и подавали бойцу на поле боя.
В мирные дни и на войне молодой товарищ, или «чур», делал любую черную работу: варил кашу, прибирал хату, стирал казачьи рубахи, латал чоботы.
У многих старых казаков служил Ермак в товарищах, но первого из них запомнил на всю жизнь. На привале у костра тот любил вспоминать жизнь в боярском тереме и походы в боярской свите. Боевой поел ужи лец холоп бился с литвой у стен Стародуба, не раз стоял против крым-цев на тульской окраине.
После смерти боярина, в голод, вдова прогнала холопов со двора, и с другими удальцами он бежал на Волгу, побывал в татарском плену и чудом выбрался из крымских аулов.
Старый казак научил крестьянского сына владеть с одинаковым искусством луком и пищалью, искать в траве следы промчавшихся как ветер кочевников, читать книгу природы не хуже любого обитателя степи.
Быстро промчалось для Ермака время ученья. Он без труда усвоил обычаи вольного братства. Порядки, царившие в волжских станицах, живо напоминали крестьянскому парню жизнь в родной волости. Там миром выбирали себе старост и сотских, тут избирали атаманов и есаулов. Там дела решал волостной сход, тут – казачий круг. "
Но в Поморье над волостью были царь и приказные люди, собиравшие государеву подать. Тут же народ был сам себе голова.
В царской рати простые люди служили рядовыми ополченцами либо «сволочью» – волокли пушки и груз в обозных телегах. В казачьих станицах чернь и слышать не хотела о присяге царю.
Издавна война была профессией русских дворян. Они командовали полками, служили в коннице, и так – из поколения в поколение.
Вместе с дворянами в ополчении несла службу их невольная челядь – боевые холопы. Они прикрывали господина на поле боя, принимая на себя удары врагов, первыми лезли на стены неприятельских крепостей. Они обильно лили свою кровь. Но каковы бы ни были их боевые заслуги, ничто не могло освободить их от невольного состояния. Бегство на окраины открывало кратчайший путь к свободе. Избавившись от холопства, бывалые воины готовы были скорее пожертвовать головой, чем вернуться в неволю.
Лишь изредка в казачьи станицы попадали дворяне. То были люди, потерпевшие полное крушение в жизни и ^избывшие государевой службы».
Не от них казаки учились воинскому искусству, а скорее от послужильцев-холопов, толпами бежавших на окраины при всяком бедствии и голоде.
Крестьяне принесли в станицу дух вольной общины, послужильцы – боевой опыт и воинское искусство. Жизнь была самым суровым учителем для тех, кто брался за оружие, не имея ни малейших навыков в военном деле. Не в одном месте лишь пепел сожженных жилищ и кости служили немым напоминанием об исчезнувших казачьих станицах.
Ермаку пришлось не раз смотреть смерти в глаза, прежде чем старые казаки приняли его в свой круг. К тому времени крестьянский сын знал степь не хуже отцовского надела. Он научился безошибочно определять приметы близкой бури на Волге, умел выследить вепря в плавнях, убить его, освежевать. Мог снарядить снасть и наловить рыбу на в сю сотню. В мгновение ока выбирал укрытие посреди степи.
Шли годы, и Ермак привык к зною полуденного солнца, к горькому запаху степных трав. Но и тогда, житель Севера, он не раз просыпался среди ночи от тоски по заброшенной двинской деревне, холодному ветру и неяркому солнцу.
Жизнь шла своим чередом, и ее живые впечатления все больше вытесняли из памяти картины детства.
Семь лет длилась Казанская война, и в течение всего этого времени население вольных казачьих станиц боролось с ордынцами то вместе с московскими отрядами, то на свой страх и риск.
Выступления казаков на всем пространстве от Перекопа до Астрахани вызвало тревогу в далеком Константинополе, Послы повелителя правоверных, прибывшие в Ногайскую орду, утверждали, согласно русской информации, будто султан терпит от московского государя многие обиды. Царь, говорили они от имени султана, «поле де все, да и реки у меня поотымал, да и Дон от меня отнял… поотымал всю волю в Азове: казаки его с Азова оброк емлют, и воды из Дона пить не дадут; а крымскому де царю потому ж обиды чинят великие, какую де соро-моту казаки крымскому царю учинили – пришед, Перекоп воевали; да казаки Астрахань взяли…».
Сведения относительно «речей» султана не отличались достоверностью. Доброжелатели Москвы, сообщившие послу об обидах султана, сознательно сгустили краски. Они добивались, чтобы царь унял казаков. Но их старания не привели к цели.
Чем дальше продвигались в степи русские воеводы, тем энергичнее поддерживали их казаки. Волжские казаки, знавшие как свои пять пальцев пути в Нижнем Пово- лжье, вели русские отряды к Астрахани в качестве «вожей».
Атаман Федец Павлов укрепился на волжских перевозах и отбил ногайцев, пытавшихся оказать помощь астраханскому хану. После взятия Астрахани казаки Павлова прошли на стругах в низовья Волги и захватили там татарские суда с оружием, а затем ханский гарем.
Иван IV отдал Астрахань служилому хану Дервиш-Али. Но в 1556 году тот нарушил присягу. Запросив помощь из Крыма, он выбил воеводу Мансурова с Переволоки между Волгой и Доном. Отступив с Переволоки, Мансуров нашел прибежище у вольных казаков в их городке Зимьево.
Османская империя, владевшая устьем Дона, давно лелеяла планы выхода в устье Волги. По приказу султана крымский хан направил в Астрахань воинские силы -
700 всадников, 300 янычар с огнестрельным оружием и артиллерию.
Казаки понимали, сколь важно не упустить время и не
дать туркам и татарам закрепиться в Астрахани. Они ре
шили действовать, не дожидаясь подхода подкреплений
из Москвы. Атаман Филимонов напал на астраханские
кочевья и нанес Дервишу-Али жестокое поражение. В его
руки попали двое крымских мурз и много других плен
ных. Помощь со стороны турок и крымцев не спасла ха
на. Дервиш-Али бежал из Астрахани прочь.
Когда государевы воеводы Черемисинов и Писемский явились в низовья Волги, они нашли город «пустым». Наспех починив укрепления, ратные люди отправились по следам Дервиша-Али вниз по Волге. В первой посылке они захватили много ханских судов и сожгли их. В другой раз Федор Писемский получил сведения о том, что Дервиш-Али стоит в двадцати верстах от Волги. Покинув суда, воевода посреди ночи напал на ханский лагерь. Там поднялся переполох. Наутро Дервиш-Али с астраханскими, ногайскими и крымскими отрядами напал на малочисленный русский отряд. На этот раз отступить пришлось Писемскому. Бой длился весь день. В полном порядке отряд отступил к Волге и, погрузившись в струги,, ушел к Астрахани.
С вестями о втором «астраханском взятии» в Москву выехали гонец от воевод и атаман Архипко от казаков.
Опираясь на помощь вольных казаков, государевы воеводы произвели смелый поиск против Крыма. Речная флотилия прошла по Днепру в море к Кинбурнекой косе, а оттуда направилась к Перекопу. Несколько недель флотилия ходила у берегов Крыма, наводя страх на татар и совершая нападения на прибрежные улусы. Данила Ада-шев освободил из плена много русских невольников и с большой добычей благополучно вернулся в казачьи «засеки» на Днепре.
Московские власти делали ставку на «добрых» казаков и преследовали непокорных – «воровских». «Добрые» все чаще искали заработки, нанимались на службу в полки. За службу они получали провиант, свинец и порох. Отправляясь на Русь, казаки получали возможность видеться с родными.
Вольница продолжала жить по своим законам. У нее был свой взгляд на «добрых» казаков. До Ермака ни один из волжских атаманов не пользовался такой громкой славой, как Ляпун Филимонов. Это он напал на астраханского хана Дервиша-Али и разгромил его улусы до прибытия московских ратных людей. Воеводы наградили атамана и поручили ему занять переправы на Переволоке между Волгой и Доном, чтобы обезопасить «по-вольный торг» на Волге и защитить ногайцев от воров. Стрельцы разбили лагерь неподалеку от Переволоки на реке Елаш-Иргизе.
Прибытие воинских сил на земли казацкой вольницы на Волге вызвало негодование в станицах. Собравшись в большом числе, недовольные казаки двинулись к Переволоке. Они послали за Филимоновым, говоря, что и они «служат государю». Прославленный атаман поддался уговорам и явился на войсковой круг, где был убит по приговору «товарищества». Вслед за тем «воры» напали на царскую судовую рать, перебили воинских людей и захватили казну. Казанские воеводы выслали на Переволоку отряд, но казаки не приняли боя и бежали на Дон.
Московские власти употребляли всевозможные средства, чтобы привлечь казаков на постоянную военную службу. Их. усилия давали определенные результаты, Гарнизоны пограничных крепостей непрерывно пополнялись казаками либо людьми, «прибранными» в казаки. Они получали от казны содержание, иногда небольшие пашенные наделы.
Однако население, обитавшее в «диком поле», не желало расставаться с вольной жизнью и решительно отказывалось от присяги царю. Беглый люд не заманить было на царскую службу никакими посулами. Там, где власть принадлежала воеводам и приказным, беглого холопа или крестьянина могли опознать и выдать головой прежним господам. Ермаку, как уроженцу крестьянской северной волости, не грозила такая опасность. Но у него не было шансов преуспеть на государевой службе. Ни в молодости, ни в зрелые годы Ермак не мечтал о службе «за присягой».

АТАМАНСКИЙ ЧИН

С тех пор как русские войска заняли Казань и Астрахань, а Ногайская орда признала себя вассалом царя, на казачьих окраинах в Нижнем Поволжье наступило затишье.
Минула пора юности Ермака, пришли «совершенные лета». Ермолай почти не вырос, но раздался в плечах. В нем трудно было узнать прежнего деревенского паренька, каким он явился с далекого Севера.
Прежний «чур» сам стал казаком. В его руках было оружие, добытое в бою. В окрестностях станицы Ермак сделал заимку и основал курень.
Казаки говорили, что кормят их трава и вода. Не раз Ермак отправлялся в глубь степи и возвращался с богатой добычей – захваченными у ногайцев лошадьми.
Теперь у Ермака было не меньше «молодых товарищей», чем у любого из старых казаков. «Чуры» пасли его табун, помогали промышлять зверя и рыбу.
Отправляясь на охоту, станичник оказывался наедине с девственной природой. В высоких степных травах едва видны были рога пасущихся буйволов. В лесах и лугах водились зубры, олени, дикие козы и кабаны, по берегам рек и озер гнездились птицы: дикие гуси, журавли, лебеди. В пору цветения степных трав повсюду слышно было жужжание диких пчел, селившихся в дуплах деревьев, в ямах у корневищ.
Подлинными кормильцами для казака были реки. С наступлением весны рыба огромными косяками устремлялась из моря на нерест вверх по Волге и ее притокам.
Край кишел богатством, но ничего нельзя было получить от природы без каждодневного упорного труда. С осени казаки отправлялись по своим куреням. Лишь немногие оставались в станицах, чтобы нести сторожевую службу. Ближе к лету станичники начинали готовиться к дальним походам.
Став полноправным членом степного братства, Ермак не пропускал ни одной сходки. Прежде он слушал речи -старых казаков на круге, теперь сам подавал голос.
Когда «товарищество» принимало в свою среду казака, никто не спрашивал его о прошлом. Ни привилегии рождения, ни прежний чин не ставились ему в заслугу. Всяк должен был на деле показать, на что способен, и тем самым завоевать доверие круга.
Война была суровым испытанием для любого атамана и казака. Если по вине вождя или из-за его недосмотра станица возвращалась из похода с уроном, потеряв много товарищей, его прогоняли с круга.
Но атаман был не только первым из удальцов. На его долю приходилось множество забот. В станицах не было ни «судсек», то есть помещичьей управы, ни «судебника». Атаман должен был обладать природным чувством справедливости и решать дела без обычной московской волокиты, мгновенно, сообразуясь с неписаным обычным правом и мнением всего «товарищества».
Ермак стал атаманом сравнительно молодым. Ему было лет тридцать или немногим более того. Никто не знает, при каких обстоятельствах казаки избрали его своим предводителем. Достоверно известно лишь одно: получив атаманский чин, Ермак сохранял его многие годы.
Стихия войны влекла к себе Ермака подобно магниту. Но товарищи ценили его не только за доблесть, презрение к смерти. В обыденной мирной жизни Ермаку никогда не измен яло чувство справедливости.
На всю жизнь врезался в память Ермака тот день, когда он впервые стал у знамени посреди станичной площади. В собравшейся толпе не прекращались шум и крики. Есаул с трудом утихомирил буйство и спросил: «Желает ли товарищество по старым обычаям выбрать атамана и кого желает выбрать?»
Кричали разное, но большинство было явно за Ермака. На новое обращение есаула казаки подтвердили, что желают Ермака, и в знак одобрения побросали в воздух шапки. Избрание совершилось.
Простой и суровой была жизнь вольницы. Такими же были ее нравы. Церемония посвящения атамана сопровождалась взрывами хохота, от которого дрожали стены мазанок и шалашей, окружавших площадь.
Ермак стоял у знамени с обнаженной головой, а казаки подходили к нему с поздравлениями один за другим. Они шли к нему без подарков по случаю вступления в должность. Всяк казак склонялся перед атаманом, но лишь для того, чтобы зачерпнуть горсть земли.
После недавнего дождя на площади стояли лужи, и шутники норовили зачерпнуть полной пригоршней грязь. Прах и пыль сыпали на голову новоиспеченного атамана.
Вольное братство напоминало предводителю, что власть ему дана по воле «товарищества» и может быть в любой момент отнята.
Со времени первого избрания Ермаку много раз приходилось покидать круг с головой, обсыпанной землею. И он усвоил на всю жизнь главный закон «товарищества»: не возноситься гордостью, но верно служить общему делу. Ермак шел на любой риск, чтобы прийти на выручку последнему из станичников. К тому же он был на редкость удачлив на войне.
Многие из тех, с кем Ермак начинал службу в «диком поле», давно сложили голову. Токмака не брали ни пуля, ни сабля, хотя шрамов на теле у него было предостаточно. Когда Ермак основал свое зимовье на Волге, казачье войско еще не расправило крылья. Но в среде старых казаков уже сложился свой кодекс чести. Ермак твердо следовал его неписаным законам.
После покорения Казани Россия обратила взоры в сторону Балтийского моря, Начавшаяся война превратила Восточную Прибалтику в арену борьбы между государствами, добивавшимися господства на Балтике: Литвой и Польшей, Данией и Русью.
В начале Ливонской войны русские добились крупных успехов. Царские рати заняли морской порт Нарву и нанесли сокрушительное поражение Ливонскому ордену в Прибалтике. Магистр ордена Кетлер поспешил подписать договор с польским королем. Орден перешел под протекторат Польско-Литовского государства. Шведы утвердились в Ревеле (Таллинне). Военный конфликт стремительно разрастался. Русское государство вступило в полосу военных неудач.
Царь Иван обвинил в поражениях «изменников» бояр и ввел в стране опричные порядки. По его приказу был казнен крупнейший воевода того времени князь Александр Горбатый Суздальский. Многие князья с семьями были отправлены на поселение в Казанский край.
Ермак стал атаманом вольных волжских казаков в то самое время, когда над Россией сгустились тучи опричнины.
В годы Ливонской войны и опричнины Разрядный приказ почти ежегодно нанимал в полки вольных казаков. Сражения на западных границах стали боевой школой для многих сверстников Ермака. Поступив «в наем», вольные казаки надолго покидали свои зимовья.
Любое потрясение в центре России приводило к тому, что на окраинах появлялись новые толпы беглецов. От них казаки своевременно узнавали обо всем, что происходило на родине.
Казнь князя Горбатого и опала на других бояр и княжат привела к роспуску их вооруженных свит. Царь запрещал земцам принимать на службу опальных боевых холопов, и многие из них искали спасения в волжских казачьих станицах.
Следующая волна беглецов принесла весть о бесчинстве царских опричников на Севере и в Поморье и чудовищном разгроме Новгорода.
Жадно расспрашивал Ермак калик перехожих, державших путь с Соловков на Юг. От них он узнал, что его родные места на Двине попали в царскую светлость опричнину. Отныне все подати с односельчан Ермака собирали опричные сборщики. Доставляли же оброки и прочие платежи не в московские приказы, а в опричную Александровскую слободу.
Далеко от окраин пронеслась, прогремела опричная гроза. Но ее последствия отозвались и в вольных станицах. В жизни Ермака опричнина провела свою глубокую борозду. И прежде нелегко было вольному казаку попасть на Русь. Опричнина окончательно закрыла перед ним пути в родные места. Если бы Ермак вздумал вернуться в опричный Борок, то живо попал бы в руки царских ъсудеек». Ему пришлось бы отвечать, не крамольник ли он из земщины и зачем пожаловал в государев удел.
Прожив в «диком поле» полжизни, вольница сложила себе вольные песни и были. Слышались в них жалобы на горемычную жизнь и прощание с тем, что навеки прошло.
Усевшись подле сказителя, прилежно слушали и стар и млад речитатив певца, славившего белокаменную Москву. «/Сак Московьское государьство многолюдно, велико и пространно! Сияет светло посреди! Паче всех иных государьств и орд, аки в небе солнце!»- начинал свой «сказ» степной певец.
За былинным началом следовал плач о невольных скитальцах. Знал сказитель, чем тронуть казака. Кому Москва была матерью, а кому – мачехой.
«Отбегаем мы ис того государства Московского,- старательно выводил певец.- Ис работы вечныя, ис холопства невольного. От бояр и дворян государевых! Кому об нас там тужить? Рады там все концу нашему!»
Песни могли пронять до слез кого угодно. Больше всего в них волновало то, что они были чистой правдой.
«Яа Руси,- причитал сказитель,- не почитают нас и за пса смердящего. Сами ведаем, каковы мы в Московском государстве люди дорогие».
Не забыть было беглым холопам и ярыжкам надменную боярскую Москву. Старая обида жгла и стучала в сердце. С тех пор как они покинули Русь, там что-то изменилось. Потому слухи о казнях бояр-лиходеев в столице пробуждали в них не только страх, но и надежду,
– .Грозен царь, но справедлив!- толковала чернь.- В белокаменной Москве угнездилась боярская измена! Как государю не казнить своих лиходеев?»
Бродячий певец, переведя дух, уже пел новую песню:
Как воссияло солнце красное, Тогда-то воцарился у нас грочнин царь, Грозный царь Иван Васильевич. Заводил он свой хорош, почестей пир. Все на почестном напииалися… Говорил Грозный царь Иван Васильевич: ‹:Есть чем царю мне похвастати, Я вынес царсньо ил Царя-града, Царскую порфиру на себя одел. Царский костыль себе в руки взял, Вывел измену с каменной Москвы!»
Бесшабашная вольница из дальних станиц судила об опричнине понаслышке, а потому вести о казнях опаль-чивого царя не повредили ему в глазах народа, не помрачили его славы. Слушая сказы о грозном царе и его опричниках, Ермак и не подозревал, что скоро ему самому придется побывать на опричной службе.

ТУРЕЦКОЕ НАШЕСТВИЕ

Ливонская война поглотила все силы России. Царские ратники не появлялись более под Азовом и у Перекопа. Предоставленные самим себе, казаки подвергались новому натиску со стороны кочевых орд.
Степняки громили казачьи станицы, истребляли жителей, а взятых в плен казаков продавали в рабство на невольничьих рынках в Азове и в Крыму. Страшная участь ожидала вольных атаманов, лопавших в руки к врагам. С них живьем сдирали кожу, закапывали в землю, сажали на кол.
Властитель Османской империи лишь ждал случая, чтобы изгнать русских с Дона и Волги. Воспользовавшись тем, что русские армии увязли в Ливонии, он решил силой захватить Астрахань и твердой ногой стать в Поволжье.
С наступлением лета 1569 года турецкий флот двинулся из Азова вверх по Дону, к Переволоке. Капудан-паша имел под командой около сотни больших и малых судов. Флотилия растянулась по реке на много верст.
Две с половиной тысячи гребцов не выпускали из рук весел. Кого тут только не было: пленные венгры и итальянцы, албанцы и русские, греки и молдаване.
На капитанской галере плыл пленный русский дворянин Семен Мальцев, прикованный цепью подле других русских гребцов. Царь Иван послал Мальцева с поручением к мирным ногайским князьям. Но тот оплошал и был захвачен в степи татарами. До «городков» волжских казаков было рукой подать, и посланник лишь ждал случая, чтобы бежать под защиту казаков. Но басурма-ны зорко стерегли пленника, пока не доставили его в Азов. Попав на галеры, Мальцев решил бежать при первом же нападении казаков.
Чем ближе к Волге подходили турки, тем медленнее двигались их суда. Глубоко сидевшие в воде галеры то и дело садились на мель. Тогда на борту поднималась суматоха. С невольников снимали цепи, и они на шлюпках возили на берег пушки. Когда корабль освобождался от груза, лодки волочили их через отмели.
Гребцы на галерах недоумевали: «Куда запропали донские казаки? Хотя бы было казаков с две тысячи, такие бы им богатства в руки, попали, только бы напасть им на турецкие катарги на речных отмелях и теснинах»
Каждая остановка рождала у гребцов, исстрадавшихся от бича и зноя, надежду на избавление.
Донские казаки не раз переплывали море и нападали на турецкие города. Но им пришлось впервые столкнуться с огромным турецким войском у себя на Дону. Избегая столкновений, они снялись из станиц и укрылись в недоступных для турок местах.
Огромное турецкое войско, насчитывавшее 17 000 всадников, двигалось к Астрахани, сметая все на своем пути. Турок сопровождало 40 000 крымских татар.
Пройдя вверх по Дону до Переволоки против Царицына острова, турецкий флот задержался тут на две недели. Казаки без труда перетаскивали свои легкие струги на Волгу. Но турки ничего не могли поделать с тяжелыми галерами. Тогда они решили прорыть канал и по нему провести свои суда. Невольникам пришлось долбить и копать землю от за ри до зари. Надсмотрщики били их без пощады, чтобы заставить работать быстрее. Однако вскоре турецкий паша убедился в том, что ему не достичь цели, даже если он останется зимовать на Переволоке. Турки не могли оставить флот поблизости от Волги, где он неизбежно подвергся бы нападению царских воинских людей и казаков. После долгих совещаний в шатре у паши решено было отправить галеры обратно в Азов вместе с тяжелыми осадными орудиями. От Переволоки турецкие войска и крымцы проследовали к Астрахани.
Паша придвинул вплотную к берегу пушки и пытался обстрелять город. Но выстрелы причинили крепости мало вреда.
Турецкое вторжение застало Москву врасплох. Царь был "занят важным розыском об измене новгородцев и не пожелал использовать опричное войско против турок. К Астрахани выступил воевода князь Серебряный с малочисленным отрядом. На стругах земские ратные люди ночью проплыли мимо турецкого лагеря и пристали к Заячьему острову.
Вольные казаки много лет воевали с турками в Азове, и потому они хорошо понимали, какую опасность таит для них захват Астрахани.
Когда на Волге появилась царская рать, казаки воспрянули духом. Те, кто прежде скрывался на малых реках, притоках Дона, потянулись к Астрахани. Туда же спешили волжские казаки. Ермак и его сторонники не сидели сложа руки, когда война пришла на порог их дома. С князем Петром Серебряным в Астрахань приплыли на стругах казацкие атаманы.
Старая Астрахань располагалась на Заячьем острове. С востока подступы к крепости защищали водные просторы Волги, а с запада ее отгораживала от берега протока. Казаки зорко следили за каждым шагом турок. Их струги стояли наготове. Если бы неприятель попытался переправиться на остров, казацкая флотилия преградила бы ему путь.
Оставив свои суда на Дону, турки оказались в трудном положении. После прибытия в Астрахань царской судовой рати и казацкой флотилии они окончательно утратили веру в победу. Не желая зимовать в степях под Астраханью, янычары подняли бунт и двинулись «кабардинской дорогой;* через Северный Кавказ к Азову.
Затаившиеся в поле донские казаки не стали терять время. Опасный противник не внушал им более страха. Казачьи атаманы подстерегали и громили отбившихся от войска турок, не пропускали их в Азов.
Турецкое нашествие завершилось гибелью отборной армии. Вольные казаки праздновали победу на всем пространстве от Днепра и Дона до Волги. Но вскоре положение осложнилось. Русское государство было ослаблено внутренними распрями и кровопролитием, и недруги спешили использовать благоприятный момент.
В 1571 году крымский хан бросил все силы орды в наступление против России. Вторжение поддержали Большая и Малая Ногайские орды, отряды турок и черкасов. На этот раз поражение потерпели русские. Царь Иван не смог защитить от неприятеля свою столицу.
Москва была не только столицей, но и крупнейшим торгово-промышленным центром страны, На ее посаде проживала добрая половина всего городского населения России. В ходе нашествия Москва была сожжена дотла. Экономике Русского государства, ее политическому престижу был нанесен страшный удар. Его последствия давали о себе знать на протяжении многих лет.
Московские бедствия не прошли незамеченными для жителей далеких казачьих окраин. Новые потоки беженцев из разоренных земель Подмосковья устремились в волжские станицы. Ермак много раз расспрашивал беглецов, прежде чем поверил вестям о сожжении «царствующего града». От Студеного до Хвалынского (Каспийского) моря не было русского человека, чье сердце не дрогнуло бы от известия о погибели Москвы.

ЗЕМЛЯ СИБИРСКАЯ

Зауралье и Сибирь не были для русских людей «землей незнаемой». Новгородцы начали торговать с уральскими югорскими племенами еще во времена Ярослава Мудрого. При князе Владимире Мономахе они ходили ратью «за Югру и Самоядь». Жители Двины и прочих северных новгородских владений знали, что путь за Урал «непроходим пропастьми, снегом и лесом». Но их неудержимо влекли на Урал и в Сибирь пушные богатства и всякого рода промыслы.
Батыево нашествие надолго загородило русским пути на восток. Русь стала данницей Золотой Орды, как и многие-югорские и сибирские племена. Прошло столетие, и империя завоевателей стала клониться к упадку. Московский великий князь Дмитрий Донской нанес Орде страшное поражение на поле Куликовом. Минуло несколько лет после битвы, и новгородцы вспомнили о давно забытых дорогах в Сибирь и послали свои дружины на Обь. С образованием единого Русского государства походы в Зауралье приобрели невиданный ранее размах. К тому времени волость Борок вместе с другими двинскими землями стала неотъемлемой частью России. Отныне московские воеводы, отправляясь в Сибирь, неизменно призывали на помощь двинских крестьян-ополченцев п поморов.
Первый большой поход в Зауралье возглавил князь Федор Курбский. Он прошел за Камень и разгромил отряды пелымского князя Юмшана в сече у устья реки Пе-лым. С Пелыма русские ратники двинулись по Тавде, Тоболу и Иртышу ка Обь. Великие сибирские реки поразили их воображение. По возвращении на Русь они рассказывали, что «видели великую реку, а ширина ее 60 верст?'. Экспедиция Федора Курбского завершилась в Кодской земле, на восточных притоках Оби. Коде кий князь Молдан и многие другие югорские старейшины попали в плен и были уведены в Москву.
Прибегнув к посредничеству пермского еписк.ша, югорские князьки вступили в переговоры с Иваном III. Они прислали в Москву посла Пыткая с сибирскими «поминками» и просили освободить пленных князьков. Великий князь выслушал посла милостиво и отпустил в Сибирь князя Молдана.
Кодская и Югорская земли признали власть московского государя. Кодские князья подтвердили клятву на верность священным обрядам -«с золота воду пили?.-.
Епископ, представлявший в переговорах особу великого князя, велел отслужить молебен. Простившись с епископом, кодские князья уехали на Обь. Их примеру последовали другие сибирские князьки.
Пелымский князь Юмшан, прежде воевавший с русскими, отправился в далекую русскую столицу и заключил там мир с Иваном III.
Прошло пятнадцать лет, и великий князь вновь разослал по северным городам и весям своих гонцов. Новый поход в Зауралье возглавил князь Семен Федорович Курбский. С ним шли многочисленные отряды ополченцев из северных волостей, более 4000 ратников.
Обычно русские проникали за Урал в летнее время, следуя по рекам на судах. На этот раз пешие ратники двинулись в поход на лыжах зимой.
Курбский-младший получил приказ идти «на Югорскую землю в Коду». По пути воевода должен был занять Ляпинское княжество на левом берегу Оби.
Войско двинулось к Ляпину кратчайшим путем. Оно прошло за Камень «щелью»- бездонной пропастью, занесенной снегом. Горные вершины повергли в изумление жителей Восточно-Европейской равнины. «Л камени (гор) в облоках не видати,- рассказывали они по возвращении домой,- только ветрено, ино (ветры) облака раздирают».
Холодные ветры, дувшие со Студеного миря, обжигали лица и руки. Снег заметал глубокими сугробами едва заметные пути. Но ни снегопады, ни лютые морозы не могли остановить ратников, привыкших к суровой северной зиме.
Воеводы заняли Ляпин и еще сорок югорских «городков», пленили 58 князьков.
Слава о походе Курбского разнеслась по всему Северу. О нем говорили на посадах и в волостях. Иначе и быть не могло. В войске Курбского было почти 2000 жителей Севера и Поморья.
Участвовал ли дед Ермака или другая его родня в Сибирском походе, сказать невозможно. Но в дальних краях побывали сотни двинских ратников, среди которых были и крестьяне из Борка. Их рассказы о великих сибирских реках, о диковинках далекой земли и сокровищах югорских князей пленили воображение односельчан.
Рассказы о Сибири обогатили фольклор северной деревни, обновили географические представления двинских крестьян, сложившиеся еще в Древней Руси. Духовный мир крестьян вовсе не был примитивным, как то может
показаться на первый взгляд. Крестьянин обладал множеством познаний, утраченных современным человеком. Ему известны были тысячи примет. Он знал глухой таежный лес и речные стремнины. Книга природы была раскрыта перед ним, Сказы о Сибири стали частью познаний, которые переходили от дедов к внукам вместе с нехитрым крестьянским скарбом.
Крестьянский сын Ермолай Тимофеев обладал цепкой памятью. Раз услышанное он запоминал на всю жизнь. Из сибирских рассказов Ермак почерпнул первые сведения о Зауралье. Жизнь в южных казачьих станицах раздвинула перед ним земные горизонты.
Ногайская и Сибирская орды были ближайшими соседями волжских казаков на востоке. С ногайцами Ермаку приходилось иметь дело весьма часто. В мирные годы он 4не раз ездил в их орду по торговым делам. Сибирь, спрятанную за Уральскими горами, казаки знали хуже. Но по укладу жизни сибирские кочевые аулы как две капли воды походили на ногайские. Без многолетнего опыта войны с ногайскими мурзами Ермак никогда бы не одержал победы над Сибирским ханством.
Обе орды были не более чем осколками некогда могущественной империи монгольских завоевателей, подчинивших себе земли от Днестра до Аральского моря. После распада Золотой Орды Сибирское ханство окончательно обособилось в независимое государство. Его столицей был поначалу город Тюмень на реке Туре. Со сменой династии сибирские ханы перенесли ставку с Туры на берега Иртыша, подальше от западных границ. Новую столицу наименовали Кашлык или Искер.
По территории Сибирское ханство превосходило любое западноевропейское государство. Его владения протянулись с севера на юг на полторы тысячи верст, от низовьев Оби и берегов Студеного моря до границ Казахского ханства. Завоеватели монголы подчинили половцев (кыпчаков), кочевавших в Прииртышских и Барабинскнх степях. Но при этом они не смогли сохранить ни своей веры, ни своего языка. Победители бесследно растворились среди побежденных, усвоив половецкий язык и половецкую культуру. В Сибири произошло то же самое, что и на всей территории Золотой Орды'. Сибирские татары вели кочевой образ жизни, перегоняя с места на место табуны лошадей.
Татарские мурзы и беки владели лучшими пастбищами. Их богатство составляли рабы и скот. «Черные люди несли службу в дружинах у беков и платили им ежегодные «дары». Хан и его знать угнетали как собственный «черный народ», так и покоренных иноплеменников – многочисленных хантов, манси, зауральских башкир. С ближних племен собирали постоянную дань. На отдаленных окраинах сбор дани нередко превращался в открытый грабеж.
Система управления в ханстве была примитивной. При хане находились его визирь -«карана», войска и слуги. Из своей ставки хан рассылал во все концы сборщиков ясака -«даруг». Властитель Сибири редко вмешивался во внутренние дела улусов, принадлежавших знатным мурзам. Будучи вассалами хана, мурзы вместе со своими отрядами участвовали во всех его военных предприятиях, получая за это часть добычи. Война обогащала татарских феодалов. Они грабили соседей, а пленных продавали в рабство.
Повелители Кашлыка отказались от несбыточной мечты и не претендовали на наследство Чингисхана и трон Золотой Орды. Они довольствовались более близкими целями. Им удалось покончить с русским влиянием в Зауралье. Князьки из Пелыма и Ляпнна забыли дорогу в Москву и стали платить дань сибирскому хану.
В Кашлыке правили хан Едигер и его брат Бекбулат, когда царские рати осадили Казань.
Победа русского оружия вызвала страх и замешательство в ставке сибирского «царя». Цепь татарских с.юртов:›, простиравшихся от Крыма до Сибири, была навсегда разорвана. Хан Едигер не мог более надеяться на помощь Казани и Крыма.
Между тем в пределы Сибирского «царства» вторгся сильный и беспощадный враг.
Сын бухарского правителя Муртазы Кучум задумал согнать Едигера с прародительского трона и завоевать его юрт. В войске Кучума несли службу узбекские отряды. К ним присоединились ногайцы и башкиры.
Страшась за жизнь и власть, Еднгер и Бекбулат решили отдаться под покровительство Москвы. В 1555 году послы просили Ивана IV, чтобы тот «всю землю Сибирскую взял во свое имя и от сторон от всех заступил (оборонил) и дань свою на них положил и даругу своего прислал, кому дань соврать». В ответ царь объявил, что принимает Сибирь «.под свою руку».
К старым титулам Иван IV отныне прибавил титул €всеа Сибирскыя земли повелитель».
Будучи в Москве, послы Еднгера пообещали, что Сибирь будет платить царю дань «со всякого черного человека по соболю, да даруге (данщику) государеву… по белке с человека по сибирской». Дьяки Посольского приказа дознались, что «черных» людей в Сибирском «.царстве-» числилось 30 700 человек, после чего послы согласились платить в казну 30 000 соболей ежегодно.
Царский посланник Дмитрий Непейцын выехал в Кашлык, чтобы землю Сибирскую к «правде привести и, черных людей переписав, дань свою сполна взять». Однако ему не позволили переписать сибирское население.
Едигер направил в Москву посла Баянду, отправив с ним дань – 700 соболиных шкурок. Царь разгневался и велел бросить посла в тюрьму.
Едва властители Сибири перешли под покровительство Москвы, царь вспомнил о Югорской земле. Его посланник спешно выехал за Урал, чтобы произвести сбор дани. Посланник вез с собой царскую грамоту к князьку Певкею. Иван IV повелел ему собрать по соболю с человека и тотчас везти дань на Русь. За это он обещал жаловать Юргу и «от сторон беречи и под своею рукой держать». Югорские князьки должны были провожать русских посланцев хот городка до городка и от людей до людей и беречи наших банщиков во всем по ряду как преж сего».
Отряды Кучума продолжали теснить Едигера, неотвратимо приближаясь к Кашлыку, и сибирский хан стал более сговорчив. Его люди привезли в Москву «шертную» грамоту с личной ханской печатью. Как записал московский летописец, Едигер «учинился в холопстве» у московского государя и обязался платить ему дань «ежегод беспереводно». В Москву привезли богатую сибирскую казну – «тысячю соболей да даружской пошлины 100 да 60 соболей за белку». Царь Иван не стал настаивать на выполнении прежнего договора о дани. Московские власти не поминали более ни об отправке в Кашлык царского данщика, ни о переписи сибирского населения. Добиться подчинения Сибири без посылки туда войска оказалось невозможным. Слишком далеко отстоял этот край от Москвы. И еще: на пути в Сибирь лежал труднопроходимый Уральский хребет.
Семь лет Едигер противостоял завоевателю из Средней Азии. Война грозила разорить Сибирский край дотла. Наконец наступила страшная развязка. Опираясь на помощь бухарского хана, Кучум окончательно разгромил Сибирское ханство и велел умертвить попавших к нему в руки Едигера и Бекбулата.
Смена династий в Сибирском «царстве» сопровождалась смутой. Несколько лет Кучум вел кровавую борьбу с непокорной знатью и с племенными князьками, прежде чем добился от них покорности. Местное население не сразу свыклось с переменой. Оно видело в Кучуме завоевателя и узурпатора и повиновалось ему, как заметил еще А. Н. Радищев, «.из одной только боязни, как то бывает всегда в завоеванных землях».
Кучум окружил себя отрядами, приведенными из Средней Азии либо набранными в Ногайской орде. Бухара была центром мусульманства, и Кучум, явившись в Сибирь из Бухары, стал усиленно насаждать там ислам. Покровитель Кучума Абдулла трижды отправлял в Кашлык мусульманских шейхов и сеидов в сопровождении бухарских воинов. Незадолго до похода Ермака в Сибирь прибыл Шербети-шейх, а с ним 100 всадников. К тому времени ислам приняла одна лишь татарская знать.
Завладев Сибирью, Кучум стал готовиться к войне с Россией. В Москве вскоре узнали о его враждебных намерениях. Царь Иван писал на другой год после победы Кучума: «Хвалитца деи сибирской салтан Ишибаны (Кучум Шейбанид) итти в Пермь войною».
Опричнина надолго поглотила все помыслы царя. Прошло пять лет, прежде чем он вспомнил об утраченной сибирской дани. Опасаясь коварства Кучума, земский Посольский приказ не стал посылать в Сибирь посла. С царским письмом в Кашлык выехал пленный татарин Апса, освобожденный из пермской тюрьмы.
Кучум не пожелал направить в Москву посланника и велел захватить в плен троих пермяков. Двое из них были задержаны в Кашлыке, а третий послан на подводах в Пермь с вестью о том, что Кучум готовит послов.
Письмо Кучума вызвало гнев Ивана. Хан соглашался признать белого царя своим братом старейшим, но ни словом не упомянул о прежней дани. Кучум не искал покровительства Москвы, и его слова звучали как вызов. И ныне похочешь миру,- писал Кучум,- и мы помиримся, похошь воеватися, и мы воюемся».
Расчетливый политик, Кучум внимательно следил за развитием событий в Восточной Европе. Весть о нападении отборной турецкой армии на Астрахань вызвала ликование при его дворе. Но турки понесли тяжелое поражение, и надежды уступили место унынию. Тем временем с юга Сибирскую орду стали теснить калмыки. Под давлением обстоятельств Кучум стал искать мира с Россией и в 1571 году послал в Москву дань в 1000 соболей. Его посол Таймас вручил «крестьянскому белому царю» грамоту от «Кучума богатыря царя». Московский Посольский приказ передал суть обращения хана следующим образом: «Да послал о том, чтобы царь и великий князь взял в свои руки, а дань со все Сибирские земли имал по прежнему обычаю».
Земские дьяки поспешно изготовили грамоту, запечатанную золотой царской печатью. Она начиналась словами: «Сибирские начальнику Кучюму-царю милостивое слово». К грамоте приложили текст присяги. Кучум должен был запечатать ее печатью, а его мурзы -«лучшие сибирские люди»- скрепить своими подписями. Посол Третьяк Чебуков должен был привести к присяге Кучума и всю Сибирскую землю.
Но Чебукову так и не суждено было добраться до Кашлыка. События развивались в неблагоприятном для России направлении, и Кучум, вероломно нарушив мирное соглашение с Москвой, вновь бросил вызов царю. Он не предвидел того, что затеянная им война с Россией будет гибельной для него и что самое жестокое поражение нанесет ему горстка вольных казаков с их предводителем Ермаком во главе.

НА СЛУЖБЕ У ОПРИЧНЫХ ГОСПОД

Шли годы. Превращались в руины цветущие города, победы сменялись поражениями. В неотвратимой череде событий проходила человеческая жизнь.
За спиной у Ермака было сорок прожитых лет. Цветущая пора прошла безвозвратно. Виски у атамана поседели, лоб перерезали глубокие морщины. Черты лица остались прежними, но стали грубее и резче. Морщины и шрамы говорили о жизни, прошедшей в труде и боях.
Прежнее оживление жизни, переполнявшее молодого Ермака, уступило место спокойной уверенности. Десять лет Ермак носил атаманский чин. Усвоенная привычка власти сквозила во. всем: в гордой осанке, степенных манерах, неторопливой речи, в твердости, то и дело преображавшей его голос.
Среди «черни» и голытьбы Ермак выделялся тем, что не допускал никакой небрежности в одежде. Впрочем, привычку к простому одеянию он сохранил даже после того, как стал «домовитым казаком».
К сорока годам Ермак не успел сделать ничего такого, что прославило бы его имя. Старотельные московские летописцы, подьячие приказов, случалось, поминали и простых казаков, подавших важную весть с поля, либо вовремя занявших переправу или оказавших другую услугу воеводам. Атаман Ермак известен был разве что в своей округе на нижней Волге.
В то время он впервые свел знакомство с пермскими купцами Строгановыми. Ермак и не догадывался, какую роль суждено сыграть в его жизни этому знакомству.
Много необычных людей окружало Грозного. В их числе был простой мужик с русского Севера Аника Строганов, основатель самого богатого в России торгового предприятия.
Как на дрожжах поднялся и разбогател при Грозном торговый дом Аники Строганова. Торговые конторы Аники действовали в разных концах России. Несколько тысяч людей трудились на его промыслах и перевозили его товары туда, где их можно было сбыть с наибольшей выгодой. Флотилии его судов плавали по рекам и морям. Аника скупал в разных уездах хлеб для казны, в Архангельске перекупал заморские товары, из Сибири вез меха. Но главный доход ему приносила соль.
Много лет главным центром соляной промышленности Строгановых оставалась Соль Вычегодская. Со временем им стало тесно в родном городе. Аника первым оценил соляные богатства Пермского края и потянулся к ним. Будучи в Москве, он испросил у Ивана IV разрешение искать рассол, ^варницы ставит и соль варитиъ, а также ставить дворы и расчищать пашню на пустых местах по реке Каме. Взамен Строгановы брали на себя обязательство оборонять камские места «от ногайских людей и от иных орд», для чего им надлежало выстроить на Каме городок и снабдить его пушками. Чтобы возместить Строгановым расходы, казна предоставила им льготу на 20 лет.
С молодых лет Аника привык вести счет каждой копейке. Что же побудило его взять на себя тысячные расходы, связанные с сооружением крепости и обороной края от соседних орд? Строганов трезво рассчитал, что будущие выгоды перекроют все расходы. Первую грамоту на камские «изобильные места» он получил в 1558 году, через несколько месяцев после того, как сибирский хан Едигер признал себя царским данщиком. Еще раньше вассалом России стала Большая Ногайская орда. Никто не грозил более войной камским местам, и Строгановым не пришлось тратить деньги на войну «с иными ордамиъ. Но они выполнили свои обязательства перед казной и основали на Каме два укрепленных городка.
Иван IV не думал отдавать Камский крап в собственность солепромышленникам. В его жалованной грамоте значилось, что Приуралье-«наша (царская.-Р. С) вотчина». Но Строгановы сделали все, чтобы фактически превратить камские места в свои владения.
С давних времен соль была самым прибыльным товаром на Руси. Соляные залежи располагались большей частью в глухих северных местах. Разработка их требовала труда. Между тем никто не мог обойтись без соли. Неудивительно, что торговля солью давала больше дохода, чем виноторговля,
Опричные бояре решили забрать под свое управление соляные варницы в Старой Руссе, Каргополе, Соли Вычегодской, Соли Галицкой и Балахпе. Земцы попали в зависимость о т опричников, а опричная казна получила неиссякаемый источник доходов.
Строгановы тотчас смекнули, какие выгоды сулит служба в опричнине. Целый год они домогались, чтобы их приняли в «государеву светлость». Наконец подарки и деньги открыли перед ними двери опричных приказных изб, и дьяки отправились в опричную думу с ходатайством о Строгановых.
Грозный утвердил решение думы, и прикамская вотчина Строгановых была зачислена в опричнину. В Приуралье явились опричные подьячие. Они размежевали владения земщины и опричнины, учинив повсюду знаки. В одном месте ставили столб, в другом делали отметку на вековом дубе, копали яму и оставляли в ней угли, конский череп или что-нибудь еще.
Как и повсюду, опричные слуги старались округлить свои владения за счет земцев.
Строгановские сельские поселения не принесли дохода опричной казне. Пронырливый Аника добился, что власти в Александровой слободе подтвердили старые льготы, освобождавшие их от уплаты подати на много лет вперед. Зато все соляные доходы были тщательно учтены опричными чиновниками. Отныне пермские купцы везли соляной доход не в Москву, а в слободу.
Подобно всем прочим опричником, Аника и трое его взрослых детей были приведены к присяге. Они поклялись верно служить царю, не сдружиться» и не «семьить-cfiw с земцами, не замышлять с ними заговоров на «лихо» царю и выдавать ему изменников.
Аника и его сыновья скоро стали своими людьми в слободе. Они старались услужить всем – от писца до боярина. Царю недосуг было заниматься их делами. Купцов не часто допускали в дворцовые хоромы. Но Аника и его дети использовали окольные пути, чтобы напомнить Грозному о себе. Их усердие было вознаграждено. Царь пожаловал им грамоту на новые, неосвоенные земли по реке Чусовой. Строгановы взялись выстроить на них укрепленные острожки и заселить крестьянами, найти ^соляной рассол» и построить варницы. Пожалование было поистине царским. Полученные из опричнины земли не уступали по размерам целому европейскому государству.
Пока Ногайская орда и Сибирское ханство платили дань московскому царю, Строгановы не опасались вторжения с востока. Но после сожжения Москвы заволновались народы в Поволжье и вспыхнула война на границах с Ногайской ордой. Строгановы стали лихорадочно готовиться к обороне своих порубежных владений.
Неутешительные вести приходили и из Сибири. Кучум готовил войска для набега на Пермский край.
В мирное время Строгановы держали небольшие гарнизоны в своих городках. Этих сил было явно недостаточно, чтобы отразить нападение двух сильных орд – Ногайской и Сибирской. Строгановы не могли рассчитывать на помощь пермских крепостных гарнизонов. В разгар войны на западе власти отозвали с восточных границ большую часть находившихся там ратников.
У пермских солепромышленников оставался один-единственный способ пополнить вотчинные отряды. Они постарались нанять себе на службу вольных казаков. Опричным слугам царя строго запрещалось общаться с земцами. Но вольные казачьи окраины не были ни в земщине, ни в опричнине.
Владения Строгановых на Каме были связаны кратчайшими водными путями с нижней Волгой. Торговый дом своевременно оценил богатства вновь присоединенного края. Его суда, груженные всяким товаром, плавали до Астрахани. Строгановские приказчики вели торг во многих волжских станицах, скупая у казаков захваченную ими в походах военную добычу и доставляя необходимые товары.
Земли донских казаков были отдалены от Пермского края, и там условия были не столь благоприятными для деятельности Строгановых, как на Волге. Поэтому пермские соле промышленники поддерживали наиболее тесные связи с волжскими, а не с донскими казаками.
Источники сохранили предание о том, что волжский атаман Ермак Тимофеевич хорошо знал Строгановых и служил им не менее двух лет. Если это предание заключает в себе зерно истины, тогда в биографии Ермака можно будет заполнить еще один пробел.
Не позднее весны 1572 года Строгановы наняли тысячу казаков. Кем были эти наемные казаки, документы не уточняют. Но можно указать на одно знаменательное совпадение. В случае надобности казна нанимала в Нижнем Поволжье до тысячи волжских казаков с полным вооружением.
Трое сыновей Аники Строганова не пожалели денег, чтобы заполучить в свои городки лучших волжских атаманов. Таких атаманов было не слишком много, не более десятка или полутора десятков. К числу их принадлежал Ермак.
Так нежданно-негаданно для себя Ермак Тимофеевич попал на службу к опричным господам. Произошло это в то самое время, когда дни опричнины были сочтены. Царь Иван Грозный, страшась за будущее Москвы, передал все опричные полки и отряды под начальство главных земских воевод, возглавивших оборону русской столицы.
Не менее десяти атаманов прибыли во владения Строгановых, чтобы оборонить Пермский край от нападения войск Кучума. Но Ермаку не суждено было помериться силами с ханом в ^тот раз.
Над южными границами государства сгустились тучи, и царь Иван направил в Пермь грозный указ. Под страхом опалы Строгановы должны были направить все нанятое ими казачье войско на запад для отражения Крымской орды.

БИТВА ПОД МОСКВОЙ

Ожидая нападения степных орд и турок, Разрядный приказ стянул на южные границы все силы, которые можно было собрать.
С наступлением лета в Подмосковье стали прибывать отряды вольных казаков. Донской атаман Михаил Черкашенин привел свои сотни последним. Высланные им сторожи рыскали по шляхам, смечая по следу численность татарских отрядов, тянувшихся к границе с разных сторон.
К тому времени ратные люди в полках были переписаны и сосчитаны, полковые росписи посланы царю. В конце росписи дьяки приписали впопыхах: «Да в большом полку Мишка Черкашеный с казаками, а всего в полках со всеми воеводами всяких людей 20 634, опричь Мишки с каэакиэ.
Донской атаман прибыл, когда его уже не ждали. Следом за донцами шла неприятельская конница, и дьяки не успели счесть казачий отряд. Опоздание чуть не стоило атаману головы. Опричники подозревали его в измене.
В донских станицах сложили былину, как опоздал Черкашенин под Серпухов:
Царь Иван Васильевич
Копил силушку ровно тридцать лот,
Накопил силы сорок тысячей,
Накопил силушку, сам в поход пошел,
4epixi Москву-реку переправился.
Стал он силушку перетлядывать,
К.нязьям, боярам перебор пришел,
Однако тут не случплося
Что ни лучшего слуги верново.
Сказали царю про Мишеньку:
«Изменил тебе, царю белому,
Прндался он к хану турецкому
На восходе Краснова солнышка».
Не ясен сокол по горам летал,
Не бел6ii кречат перепархивал,
Наш то Мишенька с полоном едет
На турецком черном бахмате.
«Здравствуй, батюшка православный царь,
Не вели мен» скоро казнити,
Прикажи мне слово молвити!»
Строгановы прислали нанятых ими атаманов вовремя. Разрядные дьяки сметили прибывшее наемное войско и назначили командирами к ним двух дворян. В полковую роспись они записали: -;‹С Оникеевых детей (Строганова) с трех W00 человек с пищалями казаков и у тех казаков быти в головах Игнатью Кобякову да Юрью Тутолмину». Строгановское войско делилось на сотни.
Как и донцев, строгановских казаков послали в большой полк в Серпухов, где ждали главного удара. Воевода большого полка числился главнокомандующим. Он имел возможность отобрать лучшие отряды. Как видно, казачьи отряды были на отличном счету в русской армии.
Накануне битвы Разрядный приказ составил подробный наказ с перечислением всего, что надлежало сделать воеводам, чтобы государству и земскому делу не было порухи.
Сам царь занимался его разработкой. Крымцев, полагал он, надо отбросить от Москвы. Но этого мало. Пока орда не будет обескровлена, она не откажется от новых нападений на русскую столицу.
Разрядный приказ нанял в поле 1000 казаков. Они прибыли в Подмосковье на стругах. Казацкая флотилия бросила якоря на Оке в Калуге. На помощь им прибыли 900 пищальннков с Вятки.
Флотилия получила приказ: едва крымский хан попытается перейти Оку, плыть без промедления к месту переправы и «промышлять со царем, сколько бог помочь подаст».
Если хану удастся прорваться к Москве, армия прикроет ближние подступы к столице. Что касается наемных казаков с поля, им велено было держаться в тылу у татар.
Разрядный приказ предписал казакам устроить засаду на путях отступления хана. Пятьсот казаков должны были занять «крепкое место у речки или у ржавца в лесу» на пути движения татар, разгромить арьергарды и освободить русский полон.
Диспозиция сражения была превосходной, но осуществить ее не удалось. Ни царские полки, ни казацкая флотилия не смогли помешать орде переправиться через Оку. Крымцы прорвались к Москве, оставив русскую армию у себя в тылу. Однако воевода князь Дмитрий Хворостнннн с передовым полком предпринял стремительный марш и разгромил арьергарды неприятельской армии. Крымский хан вынужден был прекратить продвижение к Москве и принять бой на избранных русскими позициях. Воеводы успели подготовиться к сражению, установив подвижную крепость -«гуляй-город»- на Молодях к югу от Москвы. Донские и строгановские казаки сражались в составе большого полка воеводы князя Воротынского.
Обладая огромным превосходством в силах, крымцы окружили русские укрепления с засевшими в них ратными людьми Воротынского. Окруженные полки оказались отрезанными от обозов и от источников воды. В разгар жаркого лета лагерь, переполненный ранеными, остался без питьевой воды. Люди мучительно страдали от жажды. Больным казакам не раз приходилось искать
воду в безводных степях. Они первыми выкопали себе колодцы и после многочасового ожидания раздобыли воду. Вслед за ними другие ратники, «всяк о своей голове», стали рыть глубокие ямы в земле, но лишь немногие добрались до воды. Спасаясь от жажды и голода, дворяне на второй день осады стали забивать своих лошадей.
Горя нетерпением, хан Девлет-Гирей предпринял наконец решающий штурм. Воеводы отбили натиск крым-цев, а затем сами перешли в наступление, Воротынский скрытно вывел конницу в тыл неприятелю и предпринял внезапную атаку. Одновременно воевода Хворостинин велел дать залп изо всех орудий, после чего вывел пехоту – отряд немецких наемников, стрельцов и пеших казаков – из стен «гуляй-города». Подвергшись стремительному нападению с фронта и тыла, татары дрогнули и побежали.
В грандиозном сражении под Москвой донские и волжские казаки проявили- себя с лучшей стороны. Определенно известно имя лишь одного из казацких предводителей – Миши Черкашеннна, командовавшего большим отрядом донцов. Строгановы наняли лучших волжских атаманов, Среди них был, вероятно, и Ермак, В отличие от донских атаманов, волжские не играли сколько-нибудь самостоятельной роли в сражении, поскольку они были подчинены «дворянским головам» (полковникам). Тем не менее участие в крупнейшем ср ажении с кочевниками безмерно обогатило воинский опыт как старых, так и молодых волжских атаманов.
После битвы Черкашеннн возвратился на Дон, а волжские казаки – в Пермь, где опричные господа Строгановы выплатили им заслуженные деньги.
Служба в опричнине у Строгановых была памятным, хотя и кратковременным эпизодом в жизни Ермака.

НА МОРЕ СТУДЕНОМ

В средние века горы разделяли народы, тогда как моря и реки при отсутствии сколь-нибудь сносных сухопутных дорог служили лучшими путями сообщения. История присоединения Сибири неотделима от истории освоения отважными мореплавателями северных морей.
Великие географические открытия XV-XVI веков позволили Испании и Португалии прочно овладеть морскими путями, связывавшими Европу с Индией и Китаем на востоке и с Новым Светом на западе. Оттесненные с южных морен, англичане пытались отыскать сначала северо-западные, а позже северо-восточные пути в Китай и Индию. Их корабли появились на северных морях. В случае успеха английские мореходы имели шанс добраться до Сибири и обосноваться там уже в середине XVI века. Появление английских кораблей создало бы новую ситуацию на востоке.
С образованием Сибирского ханства Россия утратила свои владения в Зауралье и Сибири. Пути, которые вели на восток, в глубины неведомого Азиатского материка, оказались перекрытыми. Тогда-то русские обратили взоры к северным морям.
Жители Двины, Мезени, Печоры издавна занимались морским промыслом. Многих «забрало» море, многие никогда не вернулись к домашнему очагу. Но на смену погибшим шли новые поколения смельчаков. Поморские кочи уходили все дальше на восток. Со временем отважные мореходы открыли Новую Землю, потом основали свои зимовья в устье Оби.
Первой английской экспедиции на северо-восток не удалось пройти морскими путями русских поморов, и потому ее исход был трагическим. В 1553 году адмирал Хью Уиллоуби, следуя на восток, достиг неизвестной земли, но не смог высадиться на берег из-за мелководья и большого скопления льдов. На ооратном пути его корабли вмерзли в лед у берегов Кольского полуострова. Жизнь на борту теплилась, пока морякам удавалось пополнять запасы топлива. Но тьма полярной ночи и усилившиеся морозы отняли надежду у людей.
Прошел год, прежде чем местные жители – лопари заметили неподвижно стоявшие на море огромные корабли. Они долго разглядывали высокие мачты, порванные снасти и жерла пушек. Когда же поднялись на борт, увидели в трюмах мертвых моряков.
Адмирал Унллоуби начал плавание, имея три корабля. Один из кораблей под командой капитана Ченслера после бури потерял эскадру и продолжал плавание самостоятельно. Ченслер, следуя вдоль берега, провел судно в Белое море и бросил якорь в устье Северной Двины. Так было положено начало регулярному мореплаванию между Англией и Россией.
Вторая морская экспедиция, отправленная из Лондона на восток, была более удачной, поскольку английские навигаторы вышли на морскую дорогу, давно освоенную русскими мореходами, и смогли использовать их помощь.
Избегая затрат, Лондонское общество купцов и искателей неведомых стран в 1556 году послало в северные моря небольшой корабль с характерным названием «Ищи наживы». Возглавил новую полярную экспедицию храбрый капитан Стивен Берро, служивший штурманом у Ченслера.
Прибыв в Кольскую бухту, Стивен Берро присоединился к флотилии поморов, отправлявшихся на промыслы в устье Печоры. Возле большого морского корабля русские коми выглядели как утлые скорлупки. Но кормчие на юрких ладьях знали морские пути на восток как свои пять пальцев.
Однажды капитан Берро пригласил к себе на борт кормчего Гаврилу из Колы. Гаврила объяснил ему, что при попутном ветре до Печоры можно добраться за семь-восемь дней. Кормчий обещал, что предупредит англичан о всех встречных мелях.*// это он действительно исполнил»,- отметил в своих записках Берро.
Английскому судну трудно было поспеть за подвижными русскими ночами. «Плывя по ветру,- записал англичанин,- все русские ладьи опережали нас. Согласно своему обещанию, кормчий Гаврила и его друг часто приспускали паруса и поджидали нас».
Русские мореходы не только указывали путь англичанам, но и неоднократно оказывали им помощь в критических ситуациях.
Совместное плавание с русскими завершилось на Печоре. Дальше Стивен Берро отправился один. На второй день плавания моряки увидели землю, но тут же убедились в том, что это чудовищная глыба льда. Прошло полчаса, и льды неожиданно окружили корабль со всех сторон.
«-Это было ужасное зрелище,- записал англичанин в дневник,- в течение шести часов мы только и делали, что уходили от одной льдины, в то же время стараясь держаться подальше от другой».
Вскоре Берро вновь встретил русские суда из состава флотилии, с которой он следовал на Печору. Англичане выслали навстречу им шлюпку и, когда шлюпка сблизилась с одной из лодей, запросили сведения о своем местонахождении. К великому удивлению, Берро узнал, что они уже миновали «дорогу, которая ведет на Обь», и попали в район Новой Земли.
Берро не раз приглашал к себе на корабль кормчих русских ночей, и те охотно делились с «немцами» сведениями о пути на Обь.
Поблизости от Вайгача Берро повстречал коч кормчего по прозвищу Лошак. Тот рассказал капитану немало интересного, а под конец пригласил посетить святилище самоедов. Высадившись на остров, он повел его в капище, где стояло несколько сот идолов. Некоторые из них выглядели как старые колья с двумя-тремя нарезками. Другие отдаленно напоминали грубо сделанное подобие мужчин, женщин и детей. У многих идолов глаза и рот были вымазаны красным. Подле стояли жертвенные плахи, густо политые кровью.
Лошак не раз промышлял зверя в Обской губе, и теперь он решил плыть туда, чтобы провести англичан в Сибирь. Но разыгралась буря со снегом и градом, и Берро потерял из виду русские кочи. Счастливо избежав гибели, англичане осенью вернулись на Белое море.
Экспедиция Берро была самой удачной из всех английских экспедиций на восток, потому что в течение всего плавания англичане пользовались дружеской помощью русских моряков.
В конце Ливонской войны Англия направила на восток последнюю морскую экспедицию. Ее возглавили Артур Пет и Чарльз Джекман – владельцы двух маленьких барков. В их подчинении находилось всего четырнадцать матросов и двое юнг. Компания рекомендовала Пету не пользоваться русскими пристанями и полагаться всецело на свои силы. Перезимовав в устье Оби, англичане должны были добраться до столицы Сибирского ханства, перезимовать там и отправляться дальше.
30 мая 1580 года эскадра Пета снялась с якоря и отплыла на восток. Задержанные противными ветрами в северных морях, корабли лишь во второй половине августа добрались до острова Вайгач. В Карском море английские моряки столкнулись с большим скоплением льдов.
Обогнув остров Колгуев с юга, английские корабли легли на обратный курс: Вскоре они потеряли друг друга из виду. В конце декабря Пет благополучно добрался до родных берегов. Капитан Джекман зазимовал у норвежских берегов.
Экспедиции в Северные моря вызвали огромный интерес в Англии. Поэт Уильям Уокер посвятил им целую песнь.
Нет, нелегко плыть на Обь, и путь туда далек, Но смелый Берро там бывал, трудами пренебрег, Черен холодные моря в Лапландию проплыл, Весьма опасный путь на Обь для Англии открыл.
Сколь много Берро повидал чудес в стране Вайгат!
Как подвиг Чснслера, велик его упорны» труд.
Как Пот и Джекман, он страдал в снегах суровых тут.
Уокер допустил небольшое преувеличение. Английским путешественникам так и не удалось проложить пути в Сибирь. А между тем эти пути были давно освоены русскими людьми.
Пермские солепромышленники Строгановы были удачливее английских купцов. Используя услуги поморов, они не раз посылали своих приказчиков в устье Оби, и те вели прибыльный торг с «самоядью», В обмен на колокольчики, куски цветной ткани, ножи, соль туземцы охотно отдавали шкурки редчайших соболей и черно-бурых лисиц. Московская торговля приносила Строгановым большие барыши.
Однажды Яков Строганов проведал в Холмогорах о хнемце» Оливере Брюнеле, томившемся в местной тюрьме. Бельгийский купец был оклеветан англичанами, не желавшими терпеть конкурентов на русском Севере. Строгановы купили тюремного сидельца и увезли в Пермь. Став слугой Якова, бельгиец дважды ездил с его людьми на Обь. Один раз он поехал туда через страну самоедов по суше, а другой раз – из устья реки Печоры по морю.
Строгановы держали в строгой тайне все, что касалось их торговых операций в Сибири. Но;‹нелща»-холопа они посвятили в свои дела. Наняв артель искусных плотников – двинских мужиков,- Строгановы основали верфь в устье Двины. Два морских корабля были вскоре же готовы и спущены на воду, Оливер Брюнель не жалел красок, описывая искусство своих соотечественников в навигацких науках. Послушав его совета, Строгановы отправили «.немца-» в Антверпен с поручением нанять и привезти в Россию опытных мореходов.
Брюнель не выполнил поручения хозяев и присвоил их деньги. Жадность ослепила его. Бельгиец решил снарядить собственную экспедицию в Сибирь.
Люди, знавшие Брюнеля, называли его человеком, не слишком сведущим в космографии. Бельгиец сам не скрывал от окружающих того, что все свои надежды он возлагает на русских лоцманов, которых рассчитывает нанять на Двине. Лоцманы, по его словам, постоянно ездят на Обь и хорошо знают путь.
Прошло долгих четыре года, прежде чем Брюнель отправился в плавание по Студеному морю. После многих приключений его корабль достиг острова Вайгач. Льды помешали экспедиции пройти дальше на восток, в Карское море. На обратном пути судно село на мель в небольшой бухте неподалеку от Печоры. Незадачливый навигатор с трудом спасся.
Волжский атаман Ермак не раз нес службу в строгановских городках и сталкивался с приказчиками, ездившими по морю и по суше в устье Оби. Он охотно слушал их диковинные рассказы о Сибири. Но, привычные к полуденному солнцу России, волжские казаки не помышляли о том, чтобы направить свои подвижные струги на Север, в бескрайние просторы океана -Студеного
Путь через бурные арктические моря оказался слишком опасным и ненадежным, чтобы обеспечить русским прочные связи с Сибирью. Сухопутные дороги были надежнее морских, но русские окончательно утвердились в устье Оби лишь после того, как Ермак проник за Камень и разгромил царство Кучума.

ПЕРВАЯ ВОЙНА С КУЧУМОМ

При Иване Грозном казачьи станицы на Волге еще не объединились в Войско Волжское, как и донцы – в Войско Донское. Пожив на Волге, казак перебирался на Дон и оттуда через Терек мог вернуться в родное волжское зимовье. Казаки мгновенно слетались туда, где разгоралась война и нужна была помощь. Когда крымцы грозили войной Запорожской Сечи, туда являлись атаманы с Дона. Если донцы затевали большую войну с Азовом, им в помощь прибывали казаки из Сечи, с Волги и Терека.
Атаман Ермак Тимофеевич, хотя и провел большую часть жизни на Волге, исходил и изъездил всю степь – от низовьев Яика и Терека до низовьев Днепра и Дона. Он хорошо знал обо всем, что творилось на дальних и ближних реках, и не раз подумывал о том. чтобы уйти со своей станицей на Дон.
Во времена «казанского взятия;› казалось, что для вольницы нет лучше места, чем волжские хгоры:› и волжская степь. Тут казаки заложили первые укрепленные городки, и при случае царские воеводы, подвергшись нападению татар, искали убежище в зимовьях у казаков. Царский посланник Семен Мальцев, попав в плен к ногайцам, готовился бежать в казачьи волжские городки, где ему не страшны были никакие кочевники.
С того времени как Ермак вернулся в Поволжье после битвы с крымцами на Молодях, он повсюду видел большие перемены. Восстание нагорной и луговой черемисы охватило обширную территорию.
Смута в Поволжье побудила Разрядный приказ направить многочисленные воинские силы в распоряжение казанских и астраханских воевод. Никогда еще вольные казацкие окраины не были наводнены таким количеством царских ратников. Они появились в непосредственной близости и от зимовья Ермака.
Цепь стрелецких караулов перегородила всю нижнюю Волгу. Первый из них разместился на Царицыном осгро-ве, близ Переволоки с Волги на Дон. Между островом и Астраханью располагалось еще пять сторожевых отрядов. Царские воеводы зорко следили за всеми передвижениями казачьих ватажек и беспощадно громили «воров», где бы они ни объявились.
Волга была крупнейшим в России торговым путем. Вверх и вниз по реке плыли торговые «бусы» и струги, груженные дорогим товаром. Не раз казаки грабили купеческие караваны. Их подвижные челны окружали корабль борт к борту со всех сторон. Когда казакам удавалось взобраться на палубу, вспыхивал рукопашный бой. «Сарынь на кичку!-»- звучал тогда клич атамана. Смысл его был понятен одним казакам, у которых был свой особый говор, состоявший из разноязычных слов. «Сарынь» в просторечии значило ‹толп а», «ватага-». Взобравшись на палубу, предводитель звал сотоварищей, приказывая им пробиваться на «кички»- нос корабля.
Однажды волжская вольница проведала, что в устье Волги бросил якорь английский корабль, груженный дорогими персидскими товарами. Не желая упускать добычу, казаки бросились в струги и напали на корабль. Ни пушечная пальба, ни сопротивление англичан не остановили их. Из 150 нападавших погибло не менее 50. Но англичане так и не смогли отбить яростный натиск казаков, Атаман пощадил жизнь капитану и матросам и отпустил их в Астрахань. Но казаки не успели воспользоваться плодами разбоя. Астраханские воеводы настигли их и перебили почти всех.
Слух об избиении казаков под Астраханью прокатился по волжским станицам из края в край.
Казачьи укрепленные городки на Переволоке между Доном и Волгой могли стать главными городками вольницы. С появлением царских сторожевых отрядов у Царицына они лишились прежнего значения. Средоточием вольницы стали городки на Дону, потому что Дон по-прежнему оставался недоступным для государевых воевод.
Столицей донской вольницы стал городок Раздоры, основанный там, где Северный Донец сливается с Доном. Казаки огородили свою «столицу» валом и высоким частоколом, на валах установили пушки. Ниже по течению Дона появились еще три городка, защищавшие подходы к Раздорам со стороны Азова. Один городок располагался на реке Маныч, другой – в Черкасской, третий – Монастыревский городок – стоял поблизости от Азова. Азовский паша посылал в Москву и Раздоры гонгов. Он требовал, чтобы казаки разрушили городки и покинули окрестности турецкой крепости.
Донские казаки выслушали посланцев и обещали дать ответ. Вскоре они собрали в Раздорах круг и стали сочинять письмо самому турецкому султану. «Дотоле у нас казаки место искали в камышах.- писал писарь под диктовку собравшихся молодцов,- подо всякою камышиною жило по казаку. А ныне бог одаривал нас мило стию, сидим по своим городкам, а вы де велите их по-кинути!»
Казаки охотно смеялись и над турком, и над собой, вспоминая время, когда им пришлось отсиживаться от неприятеля в реке, погрузившись с головой в воду. Держа во рту полую тростинку, они день-деньской прятались в плавнях, а ночью покидали убежище.
Царские послы убеждали султана, что на Дону живут одни «воры», беглые боярские холопы, которых государь сам охотно казнит. Одновременно Москва исподволь поддерживала донцов, посылая им хлеб, свинец и по рох. Власти т щетно хлопотал и о то м, чтобы сжало-ванье» попало в руки «лучших» атаманов и казаков, готовых служить царю. Вольные казаки ревниво охраняли свою независимость. Случалось, что они силой отнимали все, что привозили им послы из Москвы. При этом они заявляли, что сами разделят пожалованные Дону припасы равно между всеми, по законам «товарищества».
Порой казаки брались за перо, чтобы отстоять свою вольность. В такие минуты они сочиняли множество хитроумных доводов, чтобы отвергнуть требование властей о присяге.
Казаки собирались в круг. Есаул устраивался посредине, подле перевернутой вверх дном бочки, и «товарищество» приступало к сочинению челобитной царю. «Как
прежде, так и ныне,- диктовали казаки есаулу,- служат они государю неизменную свою службу не за крестным целованием».
Каким бы серьезным ни было дело, которым занялся круг, казакам невозможно было удержаться от шутки. Одна шутка так развеселила всех, что есаулу пришлось записать ее в текст челобитной.
Власти требовали представить в Москву списки всех вольных казаков. Атаманы отговаривались незнанием. В их челобитной царю значилось: «.4 роспись имен к тебе, государю, прислали бы, да числа не угодати, потому что, живучи врозь на степи по запольным речкам, мы, холо-пи твои, сами сметать себя не умеем, не знаем, сколько нас государю службу служить.
Упорно отказываясь от присяг!), казаки тем не менее стойко сражались на поле боя.
Война со степными ордами помогла Москве найти верных союзников на вольных окраинах. На Дону таким союзником стал Михаил Черкашенин, на Волге -сначала Ляпун Филимонов, а потом Ермак Тимофеев.
Михаил Черкашенин был старше Ермака и раньше него добился славы. В дни Казанской войны его отряд на летучих стругах разорил крымские улусы под Керчью. Вслед за тем атаман нанес поражение крымцам на Се-верском Донце и прислал «языков» в Москву.
После нападения турок на Астрахань пламя войны вновь охватило всю южную окраину. Миша Черкашенин согласился охранять царского посла Новосильцева, спешившего к султану. Его казаки провожали посла от Рыльска до Азова.
Черкашенин отличился в битве на Молодях, и крымский хан поклялся отомстить ему. Подходящий случай представился через несколько лет. Крьшцы захватили в плен казака Данилу – сына Михаила Черкашеннна. Атаман предпринял отчаянные усилия, чтобы спасти Данилу. Он напал на предместья Азова и захватил в плен двадцать «лучших;-' азовских людей. Вскоре донцы дознались, что в их руки попал некто Сеин -шурин турецкого султана.
Черкашенин спешно известил азовского пашу, что отдаст всех пленных в обмен на одного Данилу. Но крымский хан не желал ничего слышать и велел публично казнить молодого казака. Даже султан не одобрил той казни. «Нынеча,- написал он Девлет-Гирею,- меж казаков и Азовом учинил ты великую кровь».
Государевы крепости и караулы надвое рассекли вольные казачьи окраины, затруднив сношения между волжскими и донскими станицами. Земли волжских казаков были первыми включены в границы Русского государства, и с этой поры волжские казаки все чаще шли «к наем» в полки. Царская служба уже не представлялась им столь обременительной, как прежде.
В то время как донцы оказались втянуты в многолетнюю кровопролитную войну с турками в Азове и в Крыму, волжские атаманы все чаще обращали взоры на восток, в сторону Ногайской и Сибирской орд.
С тех пор как Кучум захватил власть в Кашлыке, Строгановы не раз приглашали на службу ев наем» волжских атаманов с их сотнями.
Однажды Яков Строганов пожаловался царю, что его владениям в Приуралье грозят войной сибирские люди и ногайцы. Власти тотчас разрешили ему выстроить укрепленный острог на речке Сылве, поблизости от уральских перевалов.
Ссылаясь на угрозу с востока, пермские солепромышленники старались выдвинуть свои форпосты как можно дальше на восток. Закрепившись на Сылве, они вслед за тем дали знать в Москву об основании слободки в Тахчея.х.
В России никто толком не знал, где находится новая строгановская слободка. Сослуживец Строгановых по опричнине Генрих Штаден помещал загадочную местность Тахчеи в далекой и пустынной Лапландии, между Мангазеей и Ногайской ордой.
Строгановы знали точно, где находились Тахчеи. Надо лишь внимательно прочесть их грамоты, и вопрос о местоположении Тахчеи прояснится сам собой. Яков да Григорий Строгановы били челом Ивану IV, что в царской вотчине «за Югорским камнем, в Сибирской украи-не, меж Сибири и Ногаи, Тахчеи и Тобол река с реками и с озеры и до вершин… ‹;…› там збираютца ратные люди сибирскова салтана да ходят ратью» на Русь.
Невероятно, но факт! Тахчеи располагались за Уральским хребтом. А это значит, что Строгановы проникли в Сибирь до похода Ермака. Московские дьяки тотчас заинтересовались сообщением Строгановых и затребовали сведения, кому принадлежали Тахчеи прежде. Строгановы пояснили, что «преж де сего Тахчеевы дани (царю в Москву не давали) и в Казань ясаков не давали, а давали де ясак в Наган».
Проникнув в Сибирь, Строгановы закрепились там на бывших ногайских землях. Они не опасались противодействия хана Ногайской орды, который сам был вассалом Москвы. Орда пришла в глубокий упадок, ее владения неуклонно сокращались.
Положение внезапно осложнилось, едва ногайский хан порвал с царем и вместе с крымцами напал на Москву. Из столицы Ногайской орды Сарайчика помчались гонцы в столицу Крыма Бахчисарай и столицу Сибири Кашлык. Гнет со стороны царской администрации и дворян-феодалов давал себя знать. Черемисы (марийцы) и чуваши подняли восстание против царского владычества.
Строгановы не опасались нападения ногайцев на их сибирские владения. В те самые дни, когда ногайцы вместе с Крымской ордой жгли Москву, волжские атаманы, собравшись с силами, напали на Сарайчик. Зато Ку-чум оказался куда более грозным противником, нежели ногайские ханы. Его посланцы наводнили Поволжье, подстрекая население к восстанию, и обещали помощь из-за Урала.
В июле 1572 года сорок воинов-черемисов отправились с Волги на Каму, чтобы пробиться к Сибири. В пути к ним присоединились конные башкиры и пешие хантыйские воины. Они громили торговые караваны на Каме, попадавшиеся им на пути.
С весны 1573 года Кучум приказал своему племяннику хану Маметкулу готовиться к походу на Русь. В разгар лета сибирское войско перевалило Уральские горы и жестоко разграбило русские поселения на Чусовой. Татары истребляли не только русских, но и вогулн-чей-манси, подданных царя. Женщин и детей забирали в плен.
В пути Маметкул захватил государева сына боярского Третьяка Чебукова. Некогда царь поручил Чебукову привести к присяге Кучума. Теперь же сын боярский ехал с посольством в Казахскую орду. Татары убили государева посланника. Все мосты к примирению с Москвой были сожжены.
К лету восстание в Казанском крае достигло высшей точки. Встревоженный царь объявил о сборе дворянского конного ополчения по всей России. Предполагалось, что собранные полки поведет в поход главный воевода удельный князь Иван Мстиславский.
Если бы войско Кучума прорвалось мимо царских городков к Казани, пожар восстания вспыхнул бы с новой силой. Но Маметкул был опытным и осторожным военачальником. Он знал о появлении больших сил в Поволжье и не хотел рисковать.
Остановившись в пяти верстах от строгановского городка, он выслал вперед разъезды «.проведывать» дорогу, как «идти ратью в Пермь». Выслушав донесение разведчиков, Маметкул отказался от продолжения похода и ушел за Урал.
Не получив обещанной помощи из Сибири, восставшие сложили оружие и прислали своих представителей в Муром-главную ставку царских воевод. После недолгих переговоров они били челом царю и. принесли присягу на верность России. Восстанию в Поволжье пришел конец.
Строгановы благополучно пережили воину с Кучумом благодаря тому, что успели хорошо к ней подготовиться. Ожидая неизбежного вторжения Кучумовой рати, они вновь обратились к вольным «охочим» казакам на Волгу. В 1572 году солепромышленники наняли 1000 казаков. Через год им пришлось думать о спасении соляных варниц и городков, и они не пожалели денег. Вероятно, у них и на этот раз было не меньше 1000 казаков с пищалями, что заставило Маметкула отступить в Сибирь.
Каким бы благоприятным ни был исход войны с Кучумом, наступление татар раз и навсегда покончило со строгановскими владениями в Зауралье. Будучи вызваны в Москву, Строгановы явились в Посольский приказ. Записав с их слов «сказку», дьяки тут же включили ее в царскую грамоту, адресованную в Пермь. Грамота гласила: «.Как нам было черемиса изменила, посылал сибирской царь Кучум к нашим изменникам к черемисе через Тахнеи и перевел Тахчеи к себе».
Пермский поход Маметкула решил судьбу слободки в Тахчеях. Там, где Строгановы основали сибирскую факторию, старейшиной у местных хантов был Чигирь. Воины Маметкула убили его. Как только татары покинули слободку, уцелевшие ханты, что жили «круг Тахчеи», послали на Русь гонца и объявили, что не хотят сибирскому дани и ясаки давать и «от Сибирского б им борониться заодно:›.
Строгановы не смирились с потерей сибирской землицы. Имея под началом не менее десятка казачьих атаманов с их сотнями, они замыслили вернуть Тахчеи, а затем покорить все Кучумово царство.
Планы Строгановых получили полное одобрение в Москве. Царь в 1574 году велел выдать солепромышленникам новую жалованную грамоту. Он разрешил Строгановым начать наступление против сибирского султана «с своими наемными казаками и с нарядом ('артиллерией) своим», прибрав в помощь себе «охочих людей» со всего Приуралья и с сибирских мест – «остяков, и во-гулич, и югричь и самоедъ››.
В свое время Грозный пожаловал пермским купцам неосвоенные земли в Приуралье. Теперь он жаловал им сибирскую землицу в Тахчеях и на Тоболе. Как значилось в государевой жалованной грамоте, царь Иван Васильевич «Якова да Григория Оникиевых детей Строганова по их челобитью пожаловал: на Тахчеях и на Тоболе реке крепости им поделати, и снаряд вогняной, и пушкарей, и пищалъников и сторожей от сибирских и от ногайских людей держати, и около крепостей, у железного 'промысла… дворы ставити… и угодьи владети». Строгановы были настолько уверены в успехе, что испросили у царя льготную грамоту на еще не присоединенные сибирские земли.
Ближайшая цель Строгановых заключалась в том, чтобы вернуть Тахчеп. Путь из Соли Вычегодской, главной резиденции Строгановых, в Тахчеи стал в их глазах:;ап бы воротами Е Сибирь. Недаром солепромышленники просили царя предоставить особые судебные льготы всем их слугам и крестьянам, которые поедут кот Выче-годцкие Соли мимо Пермь на Тахчеи в слободу или из слободы к Вычегодской Соли».
Известие об убийстве Кучумом царского посланника Чебукова вызвало такое возмущение в Москве, что Строгановым нетрудно было добиться от властей новых привилегий. Солепромышленники поклялись царю, что обеспечат царским послам безопасный проезд в любые сибирские места и в Казахскую орду также. Для исполнения этой задачи Грозный милостиво разрешил Строгановым строить укрепления, где они сочтут нужным: та Иртыше и на Обе и на иных реках, где пригодитца для береженья и охочим на опочив крепости делати и сторожей с вогняным нарядом держати». Фактически царь одобрил планы завоевания Сибирского ханства, разработанные Строгановыми. Но Строгановым так и не удалось осуществить своих грандиозных замыслов.
Немало чернил потратили дьяки «именитых людей», а затем канцеляристы баронов Строгановых, чтобы приукрасить историю освоения Урала их предками-купцами.
Созданная ими легенда, однако, не заслуживает доверия. Предприимчивые купцы ловко использовали плоды Казанской войны, в которой они не участвовали. Пока властители Сибирской и Ногайской орд платили дань Москве, Строгановым нечего было тревожиться за свои приобретения в Пермском крае. Но они обнаружили полную неспособность справиться с трудностями, когда события приобрели неблагоприятный оборот, и в войне с Сибирским ханством им пришлось полагаться лишь на собственные силы.
Царь Иван затаил гнев на Кучума. Возможно, он намеревался покарать неверного вассала за вероломство.
…В-конце XVII века царские приказные люди в Тобольске скопировали из неизвестного источника старую запись: «До Ермакова приходу в Сибирь за восемь лет от царя Ивана Васильевича всея России прислан был в Сибирь полковой воевода князь Афанасий Лыченицын с ратными людьми проведать царство Сибирское и Кучюма царя воевать».
Воевода отправился на восток через год после того, как царь пожаловал Сибирь Строгановым. Но поход, согласно той же записи, завершился поражением: «Те ратные люди побиты от царя Кучюма в Сибири, а иные в полон взяты, немногие от них того приходу утекоша через Камень к Руси:.
Тобольский разряд был составлен в XVII веке, когда времена войны с Кучумом были прочно забыты. Тобольским грамотеям пришлось довольствоваться глухими преданиями.
Тобольскую запись о походе Лыченнцына можно было бы отбросить из-за ее очевидной недостоверности. II все же не будем спешить. Предание нередко скрывает в себе правдивое зерно. Среди воевод Грозного не было князя Лыченнцына. Такой фамилии не удается обнаружить ни в родословных книгах, ни в списках дворян XVI века. Это факт. Однако что, если Лыченицын был вольным атаманом и водил в Сибирь казачий отряд? Тогда понятно будет, почему его поход не получил отражения в книгах Разрядного приказа.
Строгановы были людьми практичными и трезвыми. Если они испросили у царя льготную грамоту на сибирские места, значит, они предприняли'какие-то реальные шаги к осуществлению своих замыслов. Гарнизоны строгановских крепостиц были слишком малочисленны длм осуществлении их планов. У купцов оставался единственный выход. Они должны были вновь пригласить с Волги вольных атаманов. В 1572 году им пришлось послать 1000 нанятых казаков в Подмосковье. В 1575 году Строгановы имели на руках жалованную грамоту царя, и ничто не мешало им вновь нанять вольных атаманов и отправить их в Сибирь.
Однако первый натиск казаков на Сибирь, если верить тобольскому преданию, закончился полной неудачей. Войско, ходившее в Сибирь, подверглось истреблению. Немногим из соратников незадачливого атамана удалось спастись и вернуться на Волгу.
В основе изложенной истории похода в Сибирь лежат не факты, а всего лишь зыбкие догадки. Определенно известно немногое. Получив царское жалованье, Строгановы не сумели вернуть Тахчеи и навсегда утратили свои земельные приобретения в Сибири.

НАКАНУНЕ СИБИРСКОГО ПОХОДА

Страх перед боярской изменой преследовал царя как кошмар. Через три года после отмены опричнины он объявил об отречении и усадил на трон молодого хана Семена Бекбулатовича. Татарин въехал в царские хоромы, «.великий государь» переселился в «удел» на Арбат. Теперь Грозный ездил по Москве г.просто, что бояре», а в кремлевском дворце разыгрывались сцены, приводившие в изумление видавших виды придворных.
Вновь организованная «удельная» армия как две капли воды походила на старую опричную гвардию. Под видом «.удела» царь воскресил в стране опричные порядки. Но гонения затронули на этот раз небольшое число лиц. Царь довершил разгром того боярского круга, который управлял опричниной в конце ее существования.
Строгановы не разделили участь опричных любимцев. Но их не приняли в удел. Вместе с царской милостью Строгановы утратили многие былые привилегии. Осталось позади время расцвета, когда торговым домом единолично управлял его основатель Аника Строганов.
Аника скончался на семьдесят третьем году жизни в окружении детей и внуков. От двух жен Аника прижил тринадцать детей, но большинство из них умерли в младенчестве. Дочерей, не вышедших замуж, отец пристроил в монастырь, а все имущество завещал трем сыновьям – Якову, Григорию и Семену.
Сыновья Аники привыкли ни в чем не перечить отцу и жить в его полной воле. После смерти Аники они первое время по привычке действовали сообща и старались поддержать славу торгового дома. Но согласию скоро пришел конец. Богатства разжигали алчность, и сыновья жестоко рассорились при разделе наследства.
Младший из сыновей, Семен, был начисто лишен отцовского ума. В Соли Вычегодской его знали как худшего мироеда. В конце концов терпению посадских людей пришел конец, и они убили Семена. Но произошло это много позже. Пока что Семен вступил в тяжбу с братьями, попытавшись завладеть причитавшейся ему долей богатств.
Старшие братья, Яков и Григорий, пожаловались царю на «воровство» Семена, и тот велел своим дьякам произвести проверку. В опричные времена Строгановы нашли бы пути, чтобы избежать скандала. Но добрые времена миновали, и Семену пришлось держать ответ за мошенничество. После розыска Грозный велел выдать Семена головой на руки старшим братьям. Яков и Григорий получили в свое распоряжение все имущество, которым «.они с Семенною делились».
Раздел имущества и ссора между наследниками поколебали финансовое могущество торгового дома Строгановых, Старшие сыновья состарились при жизни отца. Они пережили его всего на семь-восемь лет.
Семен Аннкпевич не обладал энергией и предприимчивостью Аники. Но он пережил братьев и при новом разделе имущества добился своего. На его долю досталось родовое гнездо в Соли Вычегодской. Там он и жил постоянно, по временам наезжая в столицу.
Передел имущества неблагоприятно отразился на делах торгового дома, и Семен постарался убедить старшего племянника не делить его на части. Максиму Яковлевичу был двадцать один год от роду, и он согласился взять под свое управление плохо обжитые, но богатые солью владения на Чусовой. Чусовскне городки стали его резиденцией.
Шестнадцатилетний Никита Григорьевич не ладил с родней и, следуя родительской воле, стал жить своим.жеребьем». Ему досталась давно освоенная камская вотчина с крепостью Орел. Тут Строгановы давно отстроили себе хоромы, основали в окрестностях небольшой монастырек.
Раздел ослабил финансовую мощь торгового дома Строгановых. Трудности, с которыми Аника справлялся без больших хлопот, досаждали его наследникам на каждом шагу.
Канула в Лету опричнина, и вместе с ней минуло время щедрых льгот для солепромышленников. Некогда Иван IV на 20 лет освободил от податей приуральские владения Аники Строганова. В 1579 году этот срок истек, и прибывшие в Пермские края писцы обложили строгановские деревни налогами.
Переселенцы-крестьяне, жившие в краю непроходимых, дремучих лесов, «среди древес великих и многовст-венных», не знали кручины, пока им не надо было платить государевых податей и нести повинности. Писцы положили в тягло 350 крестьян, вновь поселившихся в пермских владениях Строгановых.
Шла к концу Ливонская война. Военные расходы истощили казну, и власти вынуждены были несколько раз повышать подать. Царь велел обложить чрезвычайными военными поборами всех гостей и торговых людей Русского государства. Небольшой город Соль Вычегодская должен был заплатить в один прием почти две тысячи рублей. Основная тяжесть налога пала на Строгановых. Поборы повторялись в течение трех лет.
Государевы налоги росли, а доходы Строгановых падали, торговля приносила все меньше и меньше.
В разгар опричнины Русское государство пережило неслыханные стихийные бедствия. Урожай погиб на всей территории страны. Голодная смерть косила население повсюду. За голодом в Россию пришла чума. Наступило «великое разорение». Обезлюдели города и деревни. Некоторые местности напоминали кладбище, по которому кое-где бродили уцелевшие жители.
Соляная торговля давала Строгановым львиную долю доходов. Но продавать соль с прежними барышами становилось все труднее.
В пору расцвета на Каме дымили трубы 27 строгановских соляных варниц. В годы разорения владельцы закрыли половину.
Вскоре произошли события, которые привели к почти полной остановке соляных промыслов в Прпуралье. Строгановы беззастенчиво обирали местных манси – вогули-чей, «ясаи1ных-› людей обращали в своих холопов. Наконец терпение манси истощилось. Лето еще не кончилось, когда «чу сове кие вогул ич и», собравшись толпой, неожиданно напали на слободы Чусовскую и Сылвен-скую.
Вскоре наступила осень, принесшая Строгановым худшие испытания. Некоторые из чусовских манси уклонились от присяги и бежали за Камень к пелымским манси.
Воинственный князек Аплыгерым после совета с Кучумом отправился ратью на Пермский край.
Максим Строганов запросил помощь у двоюродного брата Никиты, сидевшего в Орле. Но Никита приказал готовить к обороне крепость и не пожелал ослабить ее гарнизон.
Тогда Максим послал в столицу двух гонцов подряд. Первый гонец известил царя о том, что пелымекий князь выжег многие его деревни, а «ныне, деи, пелымекий князь с вогуличи стоит около Чюсовского острогу». Второй гонец сообщил, что с пелымским князем приходило семьсот воинов и они выжгли все их «слободки на Койве и на 06-ве, и на Я иве, и на Чусовоп и на Сылве деревни все выжгли».
Основательно струсивший Максим Строганов и его компаньон Семен тут же уведомили столичные власти о том, что работа ыа их соляных промыслах полностью прекращена. «А вогуличи (манси),-писали они,- живут блиско их слободок, а место лешее, а люд ем их и кресть-яном из острогов выходу не дадут, и пашни тюхати и дров сечи не дают же. И приходят, деи, к им невеликие люди, украдом лошадей, коровы отганивают и людей побивают, и промысл деи у них в слободках отняли и соли варити не дают». Остановка соляных промыслов грозила Максиму Строганову банкротством.
Многократный раздел имущества торгового дома, упадок соляной торговли из-за «великого разорения», истечение срока льготы и экстренные поборы в пользу казны – все это лишило Строгановых не только прежних возможностей, но и прежней самоуверенности. Строгановы не имели сил для завоевания царства Кучума. Более того, они не могли смирить малочисленные мансийские племена Приуралья, отвергшие их власть.
Максим горько сетовал на то, что при нападении пе-лымцев многие их кабальные люди, холопы, задолжавший люд, наемные казаки разбежались куда глаза глядят из их слобод, острогов и «засад».
Максим просил Грозного дозволить ему набрать «охочих людей казаков», как он делал то прежде не раз. Но шла война, и власти напрягали все силы, чтобы отыскать ратных людей на Волге и Дону и послать их на западную границу,
В конце концов московские приказные разрешили Строгановым набрать «охочих людей» в пределах Пермской земли. Царская милость не слишком обрадовала Максима. Местное население было малочисленным, и набрать добровольцев тут не представлялось возможным.
Пока царскую грамоту вен л и и;-) столицы на Чусовуьо, произошли важные перемены. Грозный заключил мир с польским королем Стефаном Баторием.
Воспользовавшись миром, Максим Строганов послал гонцов на Волгу и Яик, чтобы снова нанять на службу казацкое войско.

МИФ О РАЗБОЕ ЕРМАКА

В начале XVII века Россия пережила Смуту. Вольные казаки возглавили восставший народ и едва не завладели Москвой. Писатели Смутного времени называли взбунтовавшихся боярских холопов-казаков «злодей-ственными ворами» и «разбоями».
После Смуты патриарх Филарет взялся за составление истории минувших лет. По странному стечению обстоятельств патриаршие книжники начали летопись с подробного описания «сибирского взятия». Следуя официальному взгляду, они изобразили покорителя Сибири Ермака и" его сотоварищей как разбойников. То был предвзятый взгляд, но летописца это не волновало. Строку за строкой записал он на страницы летописи были минувших лет: «Есть в полуденной стране река, глаголемая Дон, на нем же живяху казаки. От Дона на недальнем расстоянии -река, глаголемая Волга, на ней же казаки живяху и вороваху много: когда суда государева громя-ху, когда же послов кизилбашских (персидских) и бухарских купцов и иных многих громяху и побиваху». Царь же Иван, видя их злое воровство и непокорство, послал на них воевод своих и повелел их там имать и вешати; многих изымали и повесили, а прочие акк волки разбе-жашася; по Волге же вверх от них побегоша шестьсот человек, в них же старейшина атаман Ермак и иные многие атаманы. Убежав с Волги, Ермак с прочими ворами ушел на Каму к Строгановым, а оттуда в Сибирь.
Так наложил историю Сибирского похода московский летописец. Но он писал через пятьдесят лет после гибели Ермака, и ему явно изменила память.
Подлинные книги Посольского приказа подтверждают факт нападения волжских казаков на персидских послов. Но на основании того же источника можно установить с полной достоверностью, что персы были ограблены через три года после гибели покорителя Сибири. А значит, Ёрмак не имел никакого отношения к разбойному нападению, которое приписал ему летописец.
Предания о «грабежах» Ермака на Волге широко отразились в фольклоре. Но тут они приобрели совсем иной смысл, нежели в официозных источниках. К исходу XVII века у Ермака появился «соперник» – Степан Разин. Рассказы о разинских разбойных нападениях на Волге оказали заметное влияние на развитие легенды о Ермаке. В фольклорных произведениях начальный этап сибирской экспедиции Ермака стал живо напоминать начало Разинщины. Наиболее четко фольклорные мотивы отразились в Краткой кунгурской летописи, написанной рукою замечательного тобольского историка Семена Ремезова. Согласно летописи, Ермак поначалу будто бы действовал в «скопе» с 5000 человек. Затем он уже с 7000 человек пограбил персидских послов и решил идти в поход на Каспий. Царь послал стольника Мурашкина вешать «воров». Тогда-то Ермак и его дружина задумали «бежать в Сибирь разбивать». В приведенном рассказе все вымышлено: и имя стольника Мурашкина, и данные о численности «скопа» Ермака, и сведения о нападении на послов,
Предания о Ермаке пополнились красочными подробностями в записках иностранцев, побывавших в России во второй половине XVII века.
Молодой голландский географ Николас Витсен ездил в Москву в свите голландских послов. Человек любознательный, Витсен под видом купца тайно пробрался в монастырь к опальному патриарху Никону. Но особый интерес он проявлял к личности Ермака и истории заселения Сибири. Со слов русских Витсен записал такое предание о Ермаке: «Отправился он с шайкой на грабеж на реку Волгу и разбил несколько стругов,, принадлежавших царю, и вот на всех местах по этому случаю было отдано приказание преследовать Ермака и изловить его. Но он с предаными товарищами бежал по реке Каме на реку Чусовую», Как видно, Витсен получил сведения от русских официальных лиц. Записанный им рассказ как две капли воды напоминал версию столичной летописи.
Витсен узнал, что казакам Ермака помогал знатный купец Строганов: «…ничего не зная о прежних разбоях Ермака или, быть может, в страхе перед разбойниками (купец) дал им все необходимое, чтобы попытать счастья в Сибири». Люди, просветившие Витсена, сами знали очень немного. Они утверждали, будто Ермак имел дело не с Максимом, а с неведомым Данилой Строгановым.
Если в глазах Витсена ермаковцы были заурядными грабителями, то англичанину Джону Перри они представлялись разбойниками добрыми. Моряк, инженер и путешественник Джон Перри прослужил в России много лет и даже побывал в Сибири. Он добросовестно записал все, что слышал о Ермаке от русских. Как видно, он познакомился с фольклором ближе, чем другие иностранцы. Рассказ Перри сводится к следующему. Ради прокормления донской казак Ермак Тимофеев отправился разбойничать на большую дорогу. В короткое время он сделался весьма славен, ибо «грабил только богатых и, по необыкновенному великодушию людей его ремесла, наделял бедняков». «Неимущей стекались к нему со всех сторон. Тогда правители послали войска для его поимки. Узнав об этом, Ермак бежал на Волгу и продолжал там свои подвига. У него было несколько стругов. Когда царские воеводы стали теснить его на Волге, он отплыл к Каспийскому морю в персидские пределы, где и прожил некоторое время под видом купца. Вернувшись в Поволжье для еще большего разбоя, Ермак и его многочисленная шайка двинулись на Каму, чтобы отыскать на востоке некую необитаемую страну или по крайней мере безопасное для себя убежище». В записках Джона Перри русский удалой атаман некоторыми чертами стал напоминать английского народного героя Робин Гуда.
Рассказы Джона Перри столь же легендарны, как и рассказы других иностранцев. Они начисто лишены исторической достоверности.
На самом деле Ермак всю жизнь оставался «добрым канаком», как и Михаил Черкашенин, один из героев Ливонской войны. С именами УТИХ атаманов была связана начальная история вольного казачества, его «героическая эпоха».
Михаил Черкашенин достиг зенита славы ко времени разгрома Крымской орды под Москвой и обороны Пскова от войск Батория. Звезда Ермака ярко засияла в самом конце Ливонской войны.

В ЛИТОВСКОМ ПОХОДЕ

Жизнь Ермака шла своим чередом. Молодость была позади, приближалось пятидесятилетие. В XVI веке эту пору жизни считали порой старости. Атаман был по-прежнему крепок и мог помериться силой с любым из молодых казаков. Но годы давали себя знать. По временам Ермак просыпался среди ночи. Болели старые раны, ломило кости в суставах. Любому казаку не раз приходилось спать на голой земле в многодневных походах, мокнуть в стругах в дни непогоды. Ворочаясь под бараньим кожухом, Ермак твердил привычные слова молитвы, заученной в детстве.
С годами в характере Ермака стали проступать черты, не свойственные ему в молодости. Глаза его нередко увлажнялись по значительным, а иногда и вовсе ничтожным поводам. Чувствительность странным образом сочеталась с трезвым взглядом на жизнь. Атаман накопил большой военный опыт и мог в критической ситуации принять единственно правильное решение, он проявлял крайнюю жестокость и шел напролом к цели, не считаясь с потерями, жертвами и кровью. В его рискованной игре ставкой почти всегда была жизнь. II все же удача всегда сопутствовала Ермаку скорее в малом, чем в великом. Дожив до пятидесяти лет, он не выиграл ни одной военной кампании, ни одного крупного сражения. С тех пор как цепь государевых крепостей и караулов перегородила окраину, волжским атаманам, казалось бы, подрезали крылья. Даже лучшим из них, бесспорно наделенным военным талантом, теперь трудно было проявить свои способности. В дни Казанской войны летописцы и воеводские отписки то и дело упоминали имена волжских казаков, отличившихся дерзкими набегами и поисками. С годами эти имена полностью исчезли со страниц летописей и разрядов. В казачьих станицах Ермак пользовался не меньшей славой, чем старый атаман Филимонов.
Волжские станицы стали более многолюдными. Но их старые укрепленные городки на Переволоке между Волгой и Доном опустели. Они не 'могли существовать среди царских караулов и крепостей. Волжское войско стало рассыпаться, так и не сформировавшись. Атаманы Войска Донского, имена которых приобрели историческую- известность в XVII веке, могли формировать более крупные армии. Наиболее удачливым волжским атаманам удавалось объединить под свои знамена несколько казачьих сотен. По окончании похода казаки «дуванили» (делили) добычу и разбредались по своим станицам.
Волжская вольница все чаще покидала зимовья и перебиралась на дальние реки. Уделом оставшихся была служба по найму.
Нанимаясь на государеву службу, Ермак Тимофеевич, как и любой другой атаман, переходил в подчинение к воеводам и дворянским головам и попадал в мир чиновных отношений. Вся слава от его лихих поисков доставалась воеводам. Когда же русские армии стали терпеть поражения в Ливонской войне, Разрядный приказ, случалось, винил в неудачах наемные казачьи отряды.
Так было во время польской кампании. Король Стефан Баторий, собрав огромную армию, осадил Полоцк. Царь Иван, стоявший с полками в Пскове, не оказал своевременной помощи гарнизону осажденной крепости. Его беспокоила судьба русской Нарвы, подвергшейся нападению шведских войск.
Вольные казаки были известны своей отчаянной храбростью. Воеводы бросали казаков в самое пекло сражения, не считаясь с потерями. Казачьи отряды прибыли в окрестности Полоцка с авангардом, далеко опередив прочие отряды и полки. Тут донцы столкнулись лицом к лицу со всей королевской ратью. Воеводы приказали казакам биться с врагом. Выполнение приказа обрекало донцов на гибель, и они отказались подчиниться ему. Не получив «отпуска» у воевод, отряд покинул позиции под Полоцком и ушел на Дон.
Год спустя Баторий предпринял второй поход в пределы России и захватил русскую пограничную крепость Великие Луки. Шведская армия нанесла удар с севера и заняла крепость Корелу – ключевой пункт на дальних новгородских рубежах. Положение осложняли Еторжеппя Крымской орды в южные русские уезды.
Чтобы отразить наседавших со всех сторон врагов, Грозный велел собрать все ратные силы государства и вызвал вольных казаков с Волги и Дона.
Трезво оценивая военное положение страны, царь Иван готов был пойти на самые большие уступки ради окончания войны. Его личные послы уведомили Батория, что Россия согласна передать Польше всю Ливонию с городами Юрьевом (Тарту), Феллнном, Перновом (Пярну) и другими замками, за исключением одной только Нарвы и прилежащей местности. Грозный готов был пожертвовать интересами русских помещиков в Ливонии п отказаться от всех завоеванных земель, чтобы сохранить «нарвское мореплавание». Инициатива царя увеличила шансы на мирное урегулирование. Но Баторий счел уступки недостаточными.
Мирные переговоры были прерваны. Баторий предпринял третий поход в пределы России. На этот раз он решил овладеть Псковом – едва ли не самой мощной из пограничных русских крепостей. Король знал, что наступление на Псков разом решит судьбу всей Ливонии.
Над Русским государством нависла грозная опасность. Командование искало силы повсюду, где можно. Царские гонцы вновь отправились на Дон и в Поволжье. С Дона на западную границу прибыл Михаил Черкашенин с отрядом. Царь Иван велел донцам сесть «в осаду» в Пскове. Пятьсот казаков обороняли город от неприятельских полчищ с первых и до последних дней осады.
Среди псковичей Михаил Черкашенин заслужил славу отчаянного храбреца и чародея. Атаман с казаками защищали крепость в самых опасных пунктах, где врагам удавалось взойти на стены и проникнуть в крепостные башни, где смерть косила оборонявшихся без пощады. Псковский летописец красочно описал героическую оборону родного города и посвятил несколько прочувствованных слов донцам: «Да тут же убили Мишку Чер-кашенина, а угадал себе сам, что ему быти убиту, а Псков будет цел. И то он сказал воеводам. Л заговоры были от него ядром многия».
В то самое время как Черкашенин оказался в Пскове, атаман Ермак с волжскими казаками прибыл на западную границу, в район Смоленска.
За несколько месяцев до начала «псковского сидения» русское командование сосредоточило в Смоленске крупные военные силы. Командовать ими царь поручил своему лучшему воеводе князю Дмитрию Хворостинину. С 15 марта 1581 года Д. И. Хворостинин находился в Можайске, а затем направился в Смоленск. К началу лета сбор ратных сил был завершен. Согласно литовским данным, в подчинении царских воевод было 45 000 человек, значительную долю которых составляли служилые татары. Войско Д. И. Хворостинина дейст вительно включало вспомогательные татарские отряды из Нижнего Поволжья, но оно было далеко не так многочисленно.
Ермаку с казаками пришлось преодолеть не одну переволоку, прежде чем его струги подошли к смоленским пристаням. Прошло десять лет с тех пор, как волжский атаман сражался под знаменами Хворостинина на полях Подмосковья. Много воды утекло с тех памятных дней. Военная карьера Ермака близилась к апогею. В сражении на Молодях лишь Черкашенин командовал казачьими сотнями, не будучи подчинен дворянскому голове. В смоленской армии такой привилегией пользовался один Ермак.
Комендант Могилева Стравинский точно установил имена 15 предводителей смоленского войска. Последними в его перечне значатся: «14. Василий Янов, воевода казакон донских; 15. Ермак Тимофеевич, атаман казацкий».
Сведения литовцев, полученные от пленных русских ратников, отличались надежностью. В подчинении головы Василия Янова находилась казацкая конница – несколько сот донских канаков с пищалями. Ермак командовал флотилией волжских казаков. Как видно, после двадцати лет службы в поле Ермак достиг столь же высокого положения среди волжских казаков, как Черкашеннн среди донских. По этой причине воеводы и признали его «приказ» как автономную военную единицу.
Хворостинпн не имел при себе артиллерии и не ставил целью завоевание литовских крепостей. Вторжение в пределы Речи Посполитой носило характер военной демонстрации. Русские создали угрозу флангам королевской армии, чтобы задержать ее продвижение к Пскову.
Войско Хворостпнина наступало от Смоленска на Дубровку, Оршу, Копысь, Псков и Могилев. Воевода шел, строго следуя вниз по течению Днепра. Сам характер наступления определял ту роль, которую играла в нем флотилия Ермака.
Как всегда, вольные казаки служили как бы наконечником копья, наносившего удар по неприятелю. Флотилия Ермака шла впереди войска. Она появлялась неожиданно для врага, залпами очищала берег и обеспечивала переправу главным силам. Конные казаки и стрельцы Янова следовали за флотилией по суше, подкрепляя ее натиск.
25 июня 1581 года казаки захватили переправу подле Оршн, и армия Хворостинина перешла за Днепр. Два дня спустя флотилия Ермака неожиданно появилась у Могилева и завязала бои с поляками. Три королевские роты пытались отразить натиск казаков, но с подходом полков были опрокинуты и втоптаны в крепость.
В течение нескольких дней отряды разоряли окрестные земли, а затем собрались к югу от Могилева и стали готовиться к новой переправе. Начальные люди были переброшены за реку на стругах, для пехоты наскоро построили плоты и лодки. Конница перебралась через Днепр вплавь.
После переправы Д. И. Хворостинин ушел через Мстиславль к русской границе. Местом сбора армии был назначен Рославль, откуда войско отвели в Дорогобуж на отдых..
Стремительное нападение русских достигло цели. Баторий задержал приказ о наступлении на Псков, пока не получил известия об отходе русских из Литвы.
Основные силы армии Батория шли к Пскову через Полоцк и Опочку. Литовские войска предприняли наступление из района Торопца к Ржеву, Зубцову и Старице.
Армия Хворостннина после короткого отдыха в Доро-гобуже заняла оборонительные позиции во Ржеве. Не вступая в бой с Хворостининым, литовцы ушли под Псков.
В начале сентября польская артиллерия подвергла Псков мощной бомбардировке, 8 сентября Баторий отдал приказ об общем штурме. Через проломы штурмовые колонны устремились на стены и захватили две башни, но не сумели развить успех.
Воспользовавшись осадой Пскова, шведы Б течение сентября – октября заняли Нарву, Ивангород, Ям, Копорье.
Военная кампания вступила в критическую фазу. Царь ждал, что Баторий, заняв Псков, двинется со всеми силами и «нарядом» к Новгороду. Появление шведов в Яме и Копорье создало дополнительную угрозу Новгороду.
В такой ситуации русское командование решило использовать силы, ранее участвовавшие в нападении на Могилев, для прикрытия Новгорода. Первым был вызван в Новгород Хворостинин. 1 октября к нему присоединились М. П. Катырев и другие воеводы.
Требовалось величайшее напряжение сил, чтобы спасти государство от окончательного поражения. Царь запретил воеводам распускать ратных людей и предпринимал отчаянные усилия, чтобы пополнить полки новым контингентом.
Отряд Ермака оставался в подчинении у воевод Хво-ростиннна и Катырева. Один из помощников Хворости-нина, воевода И. М. Бутурлин, был послан из Ржева под Псков для «промысла» над неприятелем. Ермак, скорее всего, ушел в поход с Бутурлиным. Имеются данные о том, что ратные люди, собранные в Нижнем Поволжье, приняли участие в боевых действиях непосредственно под стенами Пскова. Как значится в польских документах, астраханские казаки пытались пробиться в Псков «с озера». Произошло это дождливой осенней ночью.
Царь Иван начал Ливонскую войну, задавшись целью получить морские порты на Балтийском море. С утратой Нарвы война утратила смысл в его глазах. 15 января 1582 года царские дипломаты подписали в Ям-Запольске под Новгородом договор о десятилетнем перемирии с Речью Посполнтой. Россия уступила Польше все свои ливонские владения, включая Юрьев (Дерпт) и Пярну. В свою очередь Баторий вернул России все завоеванные им крепости – Великие Луки, Невель, псковские «пригороды», но удержал за собой Полоцк.
Русское командование готовилось развернуть наступление против шведов, чтобы вернуть России морской порт Нарву. Едва дипломаты подписали перемирие, царь немедленно направил Катырева и Хвороетинина к Неве и Нарве. В феврале 1582 года передовой полк Хвороетинина столкнулся со шведами в окрестностях деревни Ляли-цы. Несмотря на то что на пимощь передовому полку успел прийти один большой полк, «а иные воеводы к бою не поспели», шведы не выдержали атаки русских и поспешно отступили.
То была последняя военная кампания на западных границах, в которой участвовал Ермак. На всех событиях конца Ливонской войны лежала печать трагизма. Какие бы усилия ни предпринимали воеводы, какие бы жертвы ни приносили ратники, успехи не шли ни в какие сравнение с затраченными силами. Зато поражения сыпались как из рога изобилия.
Слабые духом теряли уверенность и отвагу. Зато сильные характеры выходили из горнила военных действии закаленными. История Ермака – лучший тому пример. Волжскому атаману не пришлось самому руководить сражениями, но фортуна благоволила к нему. По воле случая он вновь оказался в войске князя Дмитрия Хвороетинина, у которого было чему поучиться.
Кампания против шведов началась успешно. Но командование вскоре было вынуждено свернуть военные действия. Король Стефан Баторий потребовал от русского правительства прекращения операции против Нарвы, угрожая в противном случае разорвать перемирие. Русские войска были до крайности утомлены и нуждались в отдыхе.
На исходе зимы ратники из полков Хвороетинина были распущены по домам. Получив «отпуск» (расчет) у воеводы, Ермак и его казаки отправились в родные зимовья на Нижнюю Волгу.

ВОЙНА С НОГАЙЦАМИ

За двадцать лет атаманской службы Ермаку пришлось не раз менять свои зимовья. Прибежищем ему служили то «горы» – меловые Жигулевские скалы, то лесистые волжские острова. Первые зимовья Ермака были обнесены невысоким плетнем, последние окружены валом и частоколом. На островах его казаки строили себе «сечь». В случае набега кочевников они сгоняли на остров лошадей, прятали струги в камышах.
Вольница использовала всякого рода хитрости, чтобы сделать свои городки неприступными. Устраивали завалы – «засеки» на шляхах, ведущих к станицам. Копали глубокие ямы-ловушки, на дне которых забивали острые колья. Искусно маскировали их ветками. Зимой на протоках против острожка делали большие проруби и, подождав, когда они затянутся ледком, присыпали сверху снегом.
Ермаковы городки далеко уступали государевым крепостям. Их стены были невысоки, рвы неглубоки. Но 'казакам они сослужили добрую службу.
Донским казакам приходилось вести борьбу с грозным противником – Османской империей и ее вассалом – Крымским ханством. Волжским казакам противостоял куда более слабый неприятель Ногайская орда.
К концу XVI века Ногайская орда распалась на множество улусов и окончательно погрязла в междоусобицах. Подчинившись царю поневоле, властитель Большой Ногайской орды был ненадежным вассалом. Он лишь ждал удобного момента, чтобы покончить с зависимостью от России.
Как и встарь, Москва видела ногайских мурз у своих стен. В памятном 1571 году ногайцы помогли крымцам спалить русскую столицу. Прошло немного времени, и волжские казаки сполна заплатили долг орде. Они разгромили Сарайчик, столицу Ногайского ханства.
С незапамятных времен степные орды разоряли Русь и уводили в свои кочевья бесчисленный полон. Торговля русскими невольниками давала большой доход татарским феодалам.
Ногайцы продолжали «ходить» на государевы укрепления и угонять людей в рабство. Нападения волжских казаков подорвали работорговлю в орде.
За свою жизнь Ермак вызволил немало русского полону – мужей, жен и девиц. Оправдывая войну с ордынцами, атаман не раз говорил, что радеет о чести и славе казацкого войска, стоит против басурман за православную веру.
Все же по временам феодальная война на границах орды слишком уж напоминала грабеж. Кочевники грабили Русь, жгли казачьи станицы. Казаки нападали на степные «вежи» (кочевья), отгоняли у ногайцев стада.
Последний набег Ермака не принес ему богатой добычи, но вызвал много толков. Атаман напал на улус самого наследника правителя орды и отогнал в свою станицу шестьдесят лошадей. Мурза поклялся разделаться с атаманом.
В малой войне с Ногайской ордой волжские казаки выдвинули целую когорту вождей, насчитывавшую никак не меньше десятка человек. Ермак принадлежал к ней.
Недоброжелатели Ермака не признавали за ним иных качеств, кроме удачливости. На самом деле он от природы обладал подлинным талантом военачальника. Опыт лишь помог отшлифовать талант. Казалось, риск – неизбежный спутник войны – был для Ермака родной стихией. Атаман усвоил правило, доставлявшее ему верную победу.
Ермак не щадил людей, торопя их на переходах. Зато его войско наводило страх на неприятеля, появляясь перед ним в неожиданное время и в неожиданном месте.
Рука об руку с Ермаком сражались другие волжские атаманы – Иван по прозвищу Кольцо, Богдан по прозвищу Барбоша, Матюша Мещеряк, Богдан Брязга.
Настал день, когда властитель Большой Ногайской орды открыто признал свое поражение в войне с атаманами. Их дерзкие набеги навели такой ужас на главных мурз, что те пожаловались царю: «Только де царь велит казакам у нас Волгу и Самару и Яик отняты, и нам на сем от казаков пропасти: улусы наши и жен и детей поемлют».
После разгрома Сарайчика ногайские князья принесли повинную Грозному. Однако их верность государю вновь подверглась испытанию в конце Ливонской войны. Поражения обнаружили слабость России, и знать в орде перестала скрывать свои чувства. Все чаще в ханской ставке звучали воинственные речи. Наконец князь Урус велел ограбить царского посланника Девочкииа.
Царь Иван отложил гнев. Он надеялся удержать орду от войны и получить от Уруса конное войско для действий против Батория.
Ранней весной 1581 года в Сарайчик явился царский гонец. Он просил, чтобы Урус «вместе с братьями прислал с добрыми мурзами по весне рано ратных людей до трех тысяч, литовского короля земли зивоевати».
Волжские казаки не предпринимали действий, которые могли бы помешать усилиям московских дипломатов.
Однако вскоре ситуация претерпела драматические перемены. В начале мая 1581 года в Москве узнали о том, что крымское войско вместе с азовцами и ногайцами вторглось в русские пределы. По словам пленных татар, в набеге участвовало до 15 000 кочевников из одного лишь улуса князя Уруса и еще 30 000 всадников из владении Урмагмета и других мурз.
Вторжение вызвало крайнюю тревогу в Москве. Не ожидая мятежа своих ногайских вассалов, царь оставил в Астрахани совсем небольшие воинские силы. В Поволжье находилось немало вольных атаманов со своими станицами. На иих-то и была теперь главная надежда.
В начале мая 1581 года бояре ^приговорили» послать наскоро гонцов к атаманам на Волгу. Вольные казаки получили приказ устроить засаду на переправах и разгромить ногайцев, которые будут возвращаться с Руси с «полоном». Казакам надлежало закрепиться на волжских переправах и помешать ордам переходить с берега на берег. Отбив пленных, казаки должны прекратить военные действия и, во всяком случае, не нападать на ногайские улусы.
Три недели спустя Посольский приказ обратился к Урусу с посланием. Приказные напомнили князю о разгроме его столицы казаками в отместку за сожжение Москвы и дали понять, что теперь все может повториться. Стоит только царю приказать «вас самих воевать и заиш улусы казаком астраханским и волжским и казанским и мещерским и над вами над' самими досаду и не таковую учинят, И нам уже нынече,- многозначительно писал Посольский приказ,- казаков своих унять не моч-но-›.
Гонцы, спешно посланные в Поволжье, познакомили волжских казаков с новым наказом. Фактически Москва не только предоставила волжским казакам свободу действий в отношении ногайиев, но подсказала им, куда следует нанести удар. Объектом нападения должен был стать Сарайчик.
В первые весенние дни царь направил в Ногайскую орду сына боярского В. И. Пелепелнцына с богатыми поминками. Князь Урус принял его у своей вежи, сидя на лошади, что было нарушением этикета. Царский посланник, видя это, сам отказался спешиться. Тогда ногайцы сняли его с коня «сильно». Пелепелицын отказался «править посольство», за что его тут же ограбили.
Несколько дней спустя Урус вновь призвал посла, но на этот раз «честно». Властитель орды заявил протест по поводу только что происшедшего, нападения казаков: «Прохо дили деи государевы казаки сего лета и Сарайчик воевали и сожгли, не только что людей живых секли, и мертвых из земли выи мили и гробы их разоряли. И нам то стало за великую досаду». Но князь Урус не уточнил, откуда приходили казаки и «многие ли люди и о кою пору».
Древние городища в низовьях Волги и Яика некогда служили центром обширной империи завоевателей-монголов – Золотой Орды. К XVI веку от них остались одни развалины.
Ногайская столица Сарайчик возникла на перекрестке оживленных торговых путей в устье Янка. Английские купцы, посетившие городище в середине XVI века, не нашли там никакого торга. Один лишь обширный некрополь оставался безмолвным памятником былого величия.
Иван Кольцо и его сотоварищи ворвались в Сарайчик и, не найдя там добычи, принялись ломать мавзолеи. Сражаясь с татарами и тесня их в «диком поле», казаки усвоили истину, что могилы предков всего теснее привязывают кочевников к некогда завоеванным ими степям.
Московские власти заверили Уруса, что служилые казаки «на Сарайчик не хаживали, а воровать на Сарайчик приходили беглые казаки, которые, бегая от нас, живут на Тереке, на море, на Яике, и на Волге, казаки донские, пришед с Дону, своровали…».
Прямые инструкции из Москвы запрещали атаманам переносить военные действия на территорию Ногайской орды. Но казаки знали о вторжении ногайцев в русские пределы и обращались с ними по законам войны. Они нанесли удар по столице орды, затем дважды разгромили ногайцев на волжских переправах.
В середине июля 1581 года Пелепелицын двинулся в обратный путь. Его сопровождали ногайские послы, а также торговый караван – купцы из Средней Азии.
Невзирая на начало мирных переговоров с Москвой, ногайские мурзы (князья) продолжали пограничную войну. В те самые дни, когда послы Уруса ехали в Москву, «ногайские люди Урусова улуса и иных мурз человек с шестьсот» жестоко разорили окрестности Темникова.
В августе 1581 года 300 ногайских всадников показались на переправе подле Соснового острова в районе реки Самары. Они сопровождали посла Пелепелицына, направлявшегося в Москву. Волжские атаманы Иван Кольцо, Богдан Барбоша и другие объявили послу, что «наперед перевезут татарскую рухлядь и татар с половину». Посол не догадывался об их планах и дал согласие. Казаки -хкак бы добрым делом» перевезли за Волгу ногайского посла и купцов с их товарами, а затем поджидавшие в засаде сотни напали на ногайцев по обе стороны Волги, погромили их и ограбили. Пелепелицын просил Ивана Кольцо пощадить ногайского посла и купцов. Казаки отвечали, что «Урусов посол жив», как и тридцать его товарищей, а прочие ногайцы и купцы побиты. Казаки отказались выдать Пелепелицыну пленных мурз, рассчитывая получить за них богатый выкуп.
Иван Кольцо и Богдан Барбоша вели свою войну с ордой. Начав с разгрома Сарайчика и истребления посольского отряда, они вслед за тем нанесли удар вдвое большему войску, участвовавшему в грабительском нападении на Русь. Казаки подстерегли на переправе и разгромил}! 600 ногайцев, возвращавшихся с добычей из-под Темникова и Алатыря. Взятые в плен ногайцы показали, что они служат Урусу. Казаки взялись показать МоекЕе цену мирных заверений Уруса и немедленно отправили казака Ивана Юрьева с пленником к царю. Московские власти обычно щедро жаловали казаков за доставку «языков». Но тут они поступили иначе. Пленный ногаец был освобожден и отпущен в орду с провожатыми, а доставивший его Иван Юрьев был объявлен «вором» и обезглавлен в присутствии татарина. В связи с розыском о нападении на царского посла казни подвергся еще один волжский казак – Митя Брито-ус, задержанный в Москве вместе со своими товарищами.
После сожжения Сарайчика – ханской столицы – правители Ногайской орды стали выкалывать больше миролюбия. Москва попыталась использовать наметившийся перелом. Новый царский посланник П. Ф. Павлов повез в орду богатые подарки. Отправленный вслед за ним пленный ногаец должен был сообщить Урусу о казнях казаков в Москве. Царь потребовал от Уруса, чтобы он также казнил «своих норов-*, грабивших Русь, дабы такие воры – «как наши казаки, так и ваши казаки – меж нами ссоры не чинили. Посол получил наказ использовать любые средства для поимки Ивана Кольцо и его товарищей. Если бы они попали в руки властей, их тотчас бы повесили.
То был жестокий приказ, отданный в критический момент. Россия стояла на пороге полного поражения. Шведы сломали русскую оборону и захватили Нарву, Ям и Копорье. Поляки штурмовали Псков. В такой обстановке Москва была готова заплатить любую цену, чтобы не допустить конфликта на южных границах. В дипломатической игре казаки оказались разменной монетой. Волжские атаманы громили ногайцев не только с ведома, но и по приказу московских властей. Теперь в Москве постарались забыть о недавней посылке нарочных к волжским казакам. Действовавших в Нижнем Поволжье атаманов объявили «ворами», несмотря на то что именно их смелые действия – разгром Сарайчика – отрезвили властителей Ногайской орды и удержали их от дальнейших авантюр.
Поставленные вне закона Иван Кольцо, Богдан Бар-боша и другие атаманы принуждены были покинуть свои станицы на Волге и перебраться на Яик, подальше от государевых крепостей и караулов.

СБОРЫ В ПОХОД

Последняя кампания Ливонской войны закончилась. Почти год Ермак и его казаки вели на границе тяжелые, кровопролитные бои. Многие казаки сложили головы на поле сражения. Уделом других стал плен.
Получив расчет, Ермак и казаки наспех починили струги, вытащенные на берег при наступлении зимы, и двинулись в Поволжье.
Родные края неудержимо манили уставших ратников. Кормчим не надо было подгонять гребцов. Струги неслись по водной глади на юг. На Волге Ермак чувствовал себя как дома. Но радость была преждевременной. В Поволжье происходило что-то неладное. Прибыв под Казань, атаман узнал, что местное население восстало.
От Казани до Самары казаки плыли, соблюдая осторожность. На каждом привале Ермак рассылал дозоры в разных направлениях, на ночь ставил стражу вокруг лагеря.
Восстание народов Поволжья поставило казаков в трудное положение. Оказавшись между молотом и наковальней, Ермак и его сотоварищи последовали примеру Ивана Кольцо. Не задерживаясь в Поволжье, они ушли в ногайскую степь на Яик. Там атаман Ермак Тимофеевич и разбил свой лагерь подле лагеря атамана Ивана Кольцо.
Лето стояло жаркое, и казаки довольствовались тем, что наспех соорудили себе навесы и шалаши. Лагерь рос со дня на день. Подходили небольшие ватаги, а иногда и целые станицы. В темные ночи округу озарял свет множества костров. По всей степи пронесся слух: «Казаки затевают большое дело.'»
Кочевники спешили уйти со своими кибитками и табунами подальше от Яика.
В яицких степях казаки собирали войсковой круг, чтобы решить, куда идти походом, где искать «найм» и военную добычу – «зипуны». Воспоминания о «совете» посреди яицких степей крепко засели в головах вольных казаков. Шли века, а в казачьих станицах продолжали петь древние сказы о «думе» Ермака с «воровскими казаками».
Был Ермак вон Тимофеевич.
Да вот он речь говорил, братцы,
Да вон ведь как в трубу трубил:
– Да ведь вота вы ходнтн, братцы, гуляитя,
Ничего, братцы, не зиаитя.
Да ведь вота вон батюшка православны]'! наш царь
На нас, братцы, распрогневллеп,
Да ведь вота вон хочет казнить нас, братцы,
Казнить, братцы, вешати.
Речь Ермака соответствовала подлинным обстоятельствам. Ивану Кольцо и его людям в самом деле грозила виселица. Судя по историческим песням, Ермак предлагал идти в поход, чтобы заслужить царское прощение:
Да вы послушайте,
Послушайте,
Что я буду говорить.
Полно вам, ребятушки,
Пить да гулить,
Полно бражничать!
Не пора бы нам
Успокоиться,
На сине море нам, ребятушки.
Время отправиться…
Да лора нам,
Ребятушки,
Во поход нтти,
Во поход итти
Да Сибирь покорять.
Собравшиеся на круг вольные казаки могли либо двинуться на Каспийское море к персидским берегам, либо переправиться по Дону на Азовское море и напасть на крымские и турецкие берега. Таковы были обычные направления их набегов. Но после поражения в Ливонской войне Москва старалась сохранить мир на южных рубежах любой ценой. Напав на Крым либо Персию, казаки рисковали навлечь на себя не меньший гнев грозного царя, чем в случае войны с Ногайской ордой.
Атаманы выходили на середину круга, и каждый старался склонить казаков на свою сторону. «Товарищество» бурно выражало согласие или несогласие с теми, кто держал речь.
Наконец на круг был приглашен посланец богатых пермских солепромышленников Строгановых.
Источники различного происхождения примерно одинаково рассказывают о тех предложениях, с которыми явились к казакам гонцы из Перми. По словам Строгановского летописца, 6 апреля Строгановы отправили к Ермаку «людей своих с писанием и з дары многими… дабы шли к ним в вотчины их в Чюсовские городки и в острожки на спомогание им». Как свидетельствует «Сказание Сибирской земли», «Максим Строганов просил ево, Ермака, чтобы он от того Пелымского князя оборонил».
Как видно, Максим Строганов не предлагал казакам идти на Кучума. Он хлопотал о найме казаков, чтобы оборонить свои владения от пелымского князя и восставших вогулнчей. Волжские казаки не сразу приняли предложение Строгановых. Шум не утихал, пока атаман Барбоша со своей сотней не покинул круг.
Ермак держал речь последним, и его слова положили конец колебаниям. Атаман умел безошибочно уловить общее настроение и сумел повести за собой буйное «товарищество».
Собравшиеся на Япке казаки выбрали его своим большим атаманом. Вспоминая об этом, вольные казаки пели в своих песнях:
Полно нам, ребятушки,
Пить-гулять,
Полно бражничать.
Давайте мы, ребятушки,
Думу думать,
Думу крепкую-
Кому ПА нас, ребятушки,
Атаманом быть?
Атаманом быть, сепулом слыть?
Атаманом быть Ермаку-кинику,
Есаулом слыть Тимофеевичу.
Мы состроим-ка, ребятушки, Крепку лодочку, Чтоб держать разъезд Пи синему мирю.
Избранный главным походным атаманом, Ермак сосредоточил в своих руках огромную власть. Но в течение всей экспедиции самые ответственные решения Ермак и другие выборные атаманы неизменно принимали «с совета» и «по приговору» всего «товарищества». Замечательно, что в воспоминаниях – «сказах» – ветераны похода неизменно говорили о «Ермаке с дружиной» и ни разу не сложили ему отдельной похвалы. Для казаков Ермак был лишь одним из равных.
Избрав атамана, казачий круг с его согласия назначал ему помощников. Тобольский историк Семен Ремезов записал любопытное предание, сохранившееся у сибирских казаков: «Было у Ермака два сверстника: Иван Кольцо, Иван Гроза, Богдан Брязга и выборных есаулов четыре человека». Предание кажется не слишком вразумительным. После указания на двух «сверстников» Ермака перечислены три имени. Одно имя -лишнее. Кольцо и Брязга – имена вполне реальных лиц. Зато Гроза – это, скорее всего, прозвище одного из них.
Популярное сочинение XVII века «Описание Сибири» отразило предание о том, что Ермак после разгрома Кучума послал в Москву к царю «атамана казака Грозу Ивановича с товарищи». Тобольский историк и картограф петровского времени Семен Ремезов знал это предание и доверял ему. В своей «Истории» он подробно описал поездку Ивана Грозы Кольцо в Москву с посланием от Ермака. В действительности гонцами в столицу ездили совсем другие лица. Ими были Савва Сазонов сын Бол-дыря и Иван Черкас Александров.
Воеводские отписки тех лет позволяют заключить, что накануне сибирской экспедиции среди «воровских казаков» произошел раскол. Вместе с Иваном Кольцо в нападении на царского посла участвовали Богдан Барбоша, Савва Волдыря и Никита Пан. Вскоре Барбоша разошелся со своими товарищами. Волдыря и Пан присоединились к Ермаку и сложили голову в Сибири. Барбоша и несколько других атаманов остались на Яике и спустя четыре года выстроили себе там укрепленный острог.
Раскол среди казаков имел огромное влияние на дальнейшие судьбы экспедиции. На Яике остались те, кто олицетворял дух бунтарства и закоснел в непокорности. То были казаки, не верившие никаким обещаниям властей и не желавшие связывать себе руки службой у царя или Строгановых. Походное войско возникло из объединения отрядов, вернувшихся с царской службы в Ливонии, и «воровских» казаков, действовавших против ногайцев в Нижнем Поволжье. Каждая половина выставила своих атаманов.
Семен Ремезов записал предвние, будто Ермак собрал для похода до 5000 человек. В этой армии было четыре есаула, или полковых писаря, сотники, пятидесятники, десятники с рядовыми и знаменщиками. При полках числились три попа и музыкантская команда; барабанщики, трубачи и литаврщики. Эти сведения носят фантастический характер.
Будучи в Москве, гонцы Ермака заявили, что в Сибирь с ним отправилось 540 казаков. Их сведения отличались наибольшей достоверностью.
В Москве соратников Ермака именовали «волжскими казаками». Но надо иметь в виду, что вольные казаки на разных реках еще не обособились друг от друга в виде «Войска Донского», «Войска Яицкого», как то произошло позднее. По случаю разгрома посольства Пелепелицына дьяки произвели дознание и установили, что вместе с Иваном Кольцо на Волге орудовали «беглые казаки», живущие «на Тереке и на море на Яике и на Волге и казаки донские, пришедшие с Дону». Все эти сподвижники Ивана Кольцо участвовали затем в предприятии Ермака.
Прозвища казаков указывали на самое различное происхождение. Черкас и Пан были выходцами из украинских и польских земель, Шуянин – из Шуи, Темнико-вец – из Темникова, Мещеряк – из Мещеры. Клички давали некоторое представление о прошлом казаков, об их личных особенностях.
О казаке Грише Ясыре известно, что он служил конную службу «с Ермаком вместе». «Ясырем» в Крыму называли пленных невольников. Немало русских людей прошли через татарский плен, прежде чем стали вольными казаками.
Прозвище есаула Богдана передано по-разному в различных источниках. «Брюзгой» называли ворчливых людей и бранчуг, или мастеров выругаться. Слово «бряз-гать» имело иной смысл. В Нижнем Поволжье его употребляли в смысле «бить», «хлестать», «давать оплеуху».
В числе Ермаковых казаков упоминались Иван Карчига и Окул. Иван был, скорее всего, новгородцем по происхождению. В новгородском говоре «карчига» означало «хрипун». Слово «окул» употреблялось в местных говорах со значением «продувной». Среди казацкой вольницы хлесткое слово было, как видно, в большом ходу. Набрав войско, Ермак велел соратникам готовиться в дальний путь.

ПЕРВЫЕ СИБИРСКИЕ ЛЕТОПИСИ

Стольный град Сибири Тобольск встретил своего первого архиепископа Кипрпана с истинно сибирским радушием. Узкие улочки города были с утра запружены людьми. Днем множество народа высыпало на берег Иртыша. Наконец на водной глади реки появились струги.
Владыка Кипрпан, высадившийся в тот день на тобольском берегу, оказался человеком любознательным и деятельным. Киприан стяжал славу стойкого патриота еще в бытность свою архимандритом Хутынского монастыря в Новгороде. В то время Новгород оказался во власти шведов. Бояре прислуживали захватчикам, за что те охотно жаловали им земли. Киприан поддержал земских людей, добивавшихся возвращения «Новгородского государства» в состав России. За УГО ему пришлось претерпеть немало гонении и даже отведать тюрьмы.
После заключения мира со шведами Кпприан был вызван в Москву, а еще через пять лет послан в Сибирь в высоком сане архиепископа.
Чтобы прославить новую епархию, Киприан задумал канонизировать местных подвижников. Решение этой задачи должно было облегчить христианизацию языческого края. Киприан явился в Сибирь, имея смутные представления о местном населении и его традициях. Но пробыв в Тобольске некоторое время, он должен был оценить факт исключительной популярности Ермака в Сибири. Ермак стал героем сказаний русских переселенцев. Фольклор нерусских народностей уделял ему не меньше внимания. Предания приписывали Ермаку всевозможные чудеса. Кипрпан решил использовать их в интересах церкви и приказал «кяикати» Ермаку и его погибшим товарищам «вечную память» наряду с прочими пострадавшими за православие. Чтобы составить синодик «убиенным», Киприан обратился к уцелевшим сподвижникам Ермака, жившим в Тобольске.
Сибирская экспедиция оказалась по плечу лишь очень крепким физически людям. Среди уцелевших соратников Ермака многие дожили до глубокой старости. Незавидной была судьба тех, кто не мог больше служить. Лишь некоторым удалось найти успокоение в монастыре.
Местный архимандрит доносил властям, что в его обители «стригутца все служилые люди: увечные, раненые и которые очами обнищали, за убожеством, иные и без вкладу стри глись, еще (из) ермановых казаков постриженни-ки лет во сто и больши…».
Киприан обратил внимание на бедственное положение, нищих ермаковцев, не попавших в монастырь. Местному воеводе волей-неволей пришлось проявить о них заботу. Он испросил в Москве разрешение на учреждение богадельни в Тобольске для престарелых служилых людей, которые служили «в Сибири лет по сорок и больше с сибирского взятия, и на боех ранены и за старость и за увечье от… службы отставлены и волочатца меж двор, помирают голодною смертью». Ходатайство воеводы было удовлетворено, и кормившиеся нищенством престарелые казаки получили кусок хлеба и кров над головой.
Соратники Ермака помоложе достигли больших успехов по службе. Иван Александров и Гаврила Ильин числились в атаманах, другие служили пятидесятниками в сотне «старых казаков».
Киприан велел разыскать ветеранов и расспросить их о «сибирском взятии». В конце концов явились на подворье к архиепископу и «принесоша к нему списки, како они прийдоша в Сибирь и где у них с погаными агаряны ' были бои и коих из них именем атаманов и казаков (татары) побита». Так появились в Тобольске записи воспоминаний участников Сибирского похода.
Прошло сорок лет со времени похода Ермака, и нет ничего удивительного в том, что в казачьих, сказах обнаружились все элементы фольклора. Сказы имели зачин, весьма характерный для былин и исторических песен.,.Не от славных муж. не от царьского повеления воевод,- читаем в синодике,-… но от простых людей избра и вооружи… славою и ритоборьетвом и вольностию атамана Ермака Тимофеева сына… со едино мы еле ною и с предоброю дружиною храброствовавшею».
Ермак стал легендой, и в воспоминаниях о нем звучали эпические ноты.
Соратники Ермака, хорошо знавшие его, были весьма далеки от того, чтобы представить его в образе христианского подвижника. Поэтому духовенству пришлось подвергнуть «списки» их речей основательной переработке. Былинный зачин воспоминаний о Ермаке оказался безнадежно испорчен вставками житийного содержания.
Между словами «не от славных муж, но от простых людей» появилось обширное рассуждение о том, что бог избрал Ермака «очистит место святыни и победит бесер-менскаго (басурманского) царя Кучюма и разорит их богомерзкие капища».
Ветераны добросовестно старались припомнить все, что произошло с ними. Но многое оказалось позабытым. Временами старые казаки затевали шумный спор. Больше всего спорили о судьбе есаула Брязги. Одни говорили, что есаул вместе с товарищами Окулом и Карчигой погиб на Абалаке в дни зимней рыбалки. Другие же считали, что Брязга и тс же самые казаки пали в «первом бою» при взятии столицы Кучума.
Сколько архиепископские люди ни старались добиться истины, им так и не удалось примирить разноречивые свидетельства.
Махнув рукой, они дважды записали в синодик Бряз-гу и его сотоварищей. Вышел курьез. Казаки как бы дважды гибли за православие. За смерть в бою им пели «вечную память большую», за повторную погибель на рыбалке – «память малую».
Книжники пытались придать синодику летописную форму. Но тут они столкнулись с наибольшими трудностями. Ветераны руководствовались несложной схемой. Главные вехи похода были связаны в их сознании с погибелью любимых атаманов. Каждый будто бы погиб «в свое лето». В первое лето «сибирского взятия» погиб Брязга, во второе – Пан, в третье – Кольцо, в четвертое – Ермак. Схема имела недостаток, поскольку ер-маковцы провели в Сибири всего лишь три, а не четыре лета.
Книжники пытались выяснить у. казаков, в каком году те взяли Сибирь. Но тут они потерпели полную неудачу. В средние века простой люд никогда не заглядывал в календарь. Многие не знали даже года своего рождения: активная жизнедеятельность человека продолжалась до тех пор, пока его не покидали силы. Точный возраст сам по себе не и мел никакого значения. Человек вел счет не по годам, а по запомнившимся ему событиям.
Для ермаковцев таким событием было прежде всего «сибирское взятие». На все вопросы Киприана они отвечали, что служат службу в Сибири сорок лет, «с сибирского взятия». Поскольку Киприан прибыл в Тобольск в 1621 году (счет времени вели от сотворения мира), летописец рассчитал, что «сибирское взятие» произошло на сорок лет раньше – в 1581 году.
Казаки явно округляли время своей службы. В начале 30-х годов те же самые люди писали, что служат царю «в Сибири в Тобольске от ермакова взятия лет но сороку и по пятидесяти». Иначе говоря, их хронологические расчеты носили самый примерный характер.
Тем не менее тобольские летописцы поверили казакам.
Нелегко рождалось летописание в Сибири. Книжных людей в Тобольске было раз-два и обчелся. Архиепископу пришлось подбирать себе штат на ходу. Посылая Кипрн-ана в далекий край, патриарх Филарет распорядился подобрать служителей для новой сибирской епархии в Казани. Сделав остановку в Казани, Киприан впервые увидел людей, назначенных ему в помощники. Тут был и главный архиепископский дьяк «с Казани», и старцы, и дворовые люди. Крупнейшая в стране казанская епархия за семьдесят лет успела стать центром православной образованности. Казанские книжники, прибывшие с Кипри-аном в Тобольск, положили начало местному летописанию.
Тщательно расспросив ермаковцев, дьяк и его помощники написали сначала синодик, а затем краткую летописную «Повесть о Сибирском взятии».
По приказу архиепископа в тобольских церквах стали печь вечную память ермаковцам.
Слово Киприана было законом для сибирского духовенства. Но его начинание не получило одобрения в столице.
Патриарх Филарет Романов имел свои счеты с вольными казаками. Составленная попечением Филарета летопись без обиняков называла Ермака и его казаков дворами». О поминании разбойников не могло быть и речи.
Провинциальная точка зрения получила признание в Москве лишь через два года после смерти Филарета. В начале 1636 года священный собор назначил архиепископом Сибири Нектария. Новый пастырь пользовался большим влиянием при дворе, и ему удалось добиться того, что высшее духовенство в Москве учредило «вселенское» поминание Ермака и его казаков. Отныне «вечную память» погибшим ермаковцам пели не только в Тобольске, но и в Москве. При жизни никто из них и не подозревал, что когда-нибудь сподобится такой чести.
Нектарий был интереснейшей личностью. Сын осташ-кинского крестьянина Николай Телянин в тринадцать лет покинул отчий дом и переселился в Нилову пустынь. Там доживал век знаменитый пустынник Герман, ставший духовным отцом мальчика. Герман был человеком суровым и властным. Он твердо верил, что без палки нельзя наставить отрока на путь истинный. На склоне лет Николай-Нектарий с тихим умилением вспоминал своего учителя жизни: «И како терпел от начальника моего с первых дней! – восклицал он.- Два года по дважды на всякий день в два времени бит был… учил клюкою и остном (посохом) прободал,… и кочергою, что в печи уг-лие гребут… и не токмо древом всяким, но и железом и калением, и за власы рванием, но и кирпичом, и что при-лучалося в руках его, чем раны дать…»
Монашеский устав предписывал послушнику полное подчинение воле наставника. Мальчик глотал слезы и лишь вел про себя счет ударам, «г…Я того сочтено у мене, в два года по два времени на всякий день,- вспоминал Нектарий,- боев тысяща четыреста и тридесять. А сколько ран и ударов на всякий день было от рук его честных, и тех не считаю, бог весть, и не помню».
Став архиепископом, Нектарий не забыл учителя и прилежно следовал его заветам. Этим он вскоре снискал ненависть среди служителей тобольского архиепископского дом а. Столкнувшись с «кознями», Нектарин поспешил сочинить жалобу на собственных подчиненных. «Да и софийские, государь, дворовые люди,- писал пастырь,- старцы, дети боярские и певчие дьяки, кроме старого дьяка Саввы Есипова, умышляют на меня, богомольца твоего, и угрожают доводными всякими делами (доносами)».
Лишь один из старых служителей пришелся по душе ниловскому пустынножителю. То был главный архиепископский дьяк Савва Есипов. В Софийском доме не сыскать было другого такого же нужного и расторопного человека. Заботясь о доходах епархии, он составил роспись софийских оброчных крестьян. Ему доверили старцы огромную сумму – 200 рублей – на помин умершего владыки.
Нектарий ценил Савву не только как рачительного хозяина, но и как любителя книжной премудрости. При всех своих странностях Нектарий всегда был предан образованию, изучал греческий и латинский языки, риторику и философию. В лице Саввы он нашел единомышленника.
Тотчас по прибытии в Тобольск архиепископ поведал дьяку сокровенную мысль насчет написания подробной летописи, которая бы прославила епархию и последовательно провела новый взгляд на миссию Ермаковых казаков в Сибири. Всего пять месяцев понадобилось исполнительному дьяку, чтооы осуществить предначертания начальства.
Как и полагалось смиренному христианину. Есипов поместил свое имя в самом конце летописи, скрыв его незамысловатым шифром.
Савва не обладал чрезмерным честолюбием и в послесловии к летописи откровенно признался, что он лишь расширил («распространил») летописную «Повесть», которую составили в Софийском доме до него.
Средневековые писатели не гнались за оригинальностью. Напротив, они любили украшать свои произведения подробнейшими заимствованиями из других авторов, слывших признанными авторитетами. Библиотека тобольского архиепископа была не слишком богатой, и дьячку пришлось довольствоваться тем, что было под рукой.
Есипов не раз с волнением перечитывал Хронограф, повествовавший о подвигах древних полководцев. Высокопарный стиль изложения Хронографа разительно отличался от стиля, который употребил предшественник Есипова при описании столкновений между Ермаком и Кучумом. Чтобы прославить Ермака, Савва дополнил летопись впечатляющими подробностями, заимствованными из Хронографа. Дьяка не слишком беспокоило то, что Хронограф описывал битву между древними болгарами и византийцами. Воинов Кучума он уподобил язычникам-болгарам. Так Ермаку пришлось вступить в бой с татарами, ханты и манси, «овсяными железом, меднощитни-цами (медными щитами) и копиеносцами».
К счастью, Есипов обладал трезвым умом, и его интересовали не только литературные красоты. Испросив разрешение у владыки, он велел вновь собрать ермаковцев, чтобы узнать у них новые подробности насчет знаменитого похода. Прошло пятнадцать лет с того дня, как казаки и:-; «старой сотни» принесли Киприану свое «Написание». С тех пор сотня сильно поредела. Кто умер, кто переселился в богадельню. На службе остались единицы.
На страницах летописи Есипов сообщил о своих долгих беседах с этими ветеранами – «достоверными мужами», которые были в Сибири на «ермаковом взятии* и всё «очами своими видели».
Можно установить интересную особенность. Савва Есипов сравнительно подробно описал начальный и конечный периоды сибирской экспедиции, особое же внимание уделил миссии казаков в Москву.
Летописец не назвал по имени казаков, с которыми говорил. Но можно установить, что. при Нектарии в Тобольске продолжал служить убеленный сединами атаман Иван Александров. То был любимец Ермака, некогда ездивший с его письмом к царю. Александрова задержали в Москве на три года, поэтому он хорошо знал все, что произошло в начале и в конце похода. В летописных рассказах виден след беседы Есипова с атаманом Александровым.
Судьба сочинении безвестного тобольского дьяка сложилась исключительно удачно. Еснповская летопись приобрела общерусскую известность и стала любимым чтением дл я многих грамотеев в разных концах России.

ПРИ ДВОРЕ ГОСПОД СТРОГАНОВЫХ

В годы Смуты Строгановы оказали большую финансовую помощь царю Василию Шуйскому, казна которого вечно пустовала. Незадолго до своего падения Шуйский пожаловал своим заимодавцам звание «гостей». Это звание носили немногие лица – самые богатые купцы России. В качестве особой привилегии Строгановы получили право впредь именоваться по имени и отчеству. Даже «гости» никогда не претендовали на отчество. Андрей Семенович стал первым «именитым человеком» в семье Строгановых. За ним это звание распространилось на всех членов торгового дома.
«Именитые люди» старались устроить свою жизнь сообразно новому положению. Они воздвигли себе обширный дворец в родовом гнезде – Сольвычегодеке. Сюда же свезли они старые архивы со всех своих дворов и торговых контор.
Строгановы не забыли о том, что нх предки помогли казакам взять Сибирь. Теперь они решили использовать предания старины, чтобы прославить свой род. Заслышав о том, что в Сибири местный архиепископ велел составить «Повесть о Сибирском взятии», Строгановы постарались заполучить ее копию. На службе «именитых людей» было немало грамотеев, бойко владевших пером. Им-то и поручено было переделать тобольскую «Повесть».
Как и большинство средневековых сочинений, «Повесть» имела длинный-предлинный заголовок:›‹О взятии Сибирских земли, како благочестивому царю Ивану Васильевичу подарил бог Сибирское государство и как просветлил бог Сибирскую землю святым крещением и утвердил в ней святительский престол – архиепископство»,
«Сибирская повесть» была составлена в целях прославления местной церкви. Поэтому в ее заголовке отсутствовало даже имя Ермака. О Строгановых составитель «Повести» вовсе не упоминал, как будто они не имели к походу никакого отношения. Строгановский летописец не мог мириться с такой несправедливостью. Он взялся доказать, что казаки были посланы в Сибирь его господами.
«28 июня 1579 года,- так начал свой рассказ летописец,- Ермак с сотоварищами прибыл во владения Строгановых, где пробыл на их хлебах два лета и месяца два». В приведенном рассказе интересны два момента. Во-первых, его автор явно стремился доказать, что Сибирь была взята нахлебниками и слугами Строгановых. Во-вторых, рассказ точно определял время, когда началась сибирская экспедиция.
В 1621 году тобольские ветераны после многократных расспросов объявили местному владыке, что пришли в Сибирь ровно сорок лет назад. В то время на Руси пользовались старым календарем. Счет времени вели от сотворения мира, а Новый год праздновали 1 сентября. Получив от ермаковцев «сказку» (так в те времена называли любое письменное показание), Тобольский летописец тут же пометил, что казаки ушли в Сибирь в 1581 (7089-м) году.
Тобольские казаки не могли припомнить ни месяца, ни числа, когда говорили о начале похода. Строгановский летописец впервые попытался дать более точную хронологию. Отсчитав «два лета и месяца два» от 28 июня 1579 года, можно получить начальную дату экспедиции – 28 августа 1581 (или 7089-го) года.
В первом рассказе Строгановский летописец следует той же дате, что и автор тобольской «повести», попавшей к нему в руки. Однако несколькими строками ниже тот же самый летописец, противореча себе, называет иную дату. С наступлением Семенова дня (1 сентября) на смену 7089 году пришел 7090 год, и как раз 1 сентября 7090 года Ермак с отрядом начал поход в Зауралье. В тот же день в Прикамье произошли другие драматические события: пелымский князь призвал на помощь уланов и мурз из Сибирского ханства и нап ал на крепость Чердынь, а затем на строгановские городки на Каме и Чусовой.
В тобольских летописях таких сведений не было. Может быть. Строгановский летописец сочинил их? По счастливой случайности самые важные документы из строгановского архива сохранились до наших дней. В числе их были царские грамоты Строгановым, писанные в 1581 -1582 годах. Знакомство с этими грамотами не оставляет сомнения в том, что именно из них Строгановский летописец почерпнул все свои сведения о нападении войск Кучума на Приуралье и о выступлении Ермака в поход.
Обращение к подлинным царским грамотам позволяет исследователю заглянуть в светлицу строгановского грамотея, встать за его спиной, попытаться постичь тайну его трудя.
Вскоре после Семенова дня (1 сентября) 1581 года Семен и Максим Строгановы пожаловались царю Ивану Васильевичу, что пелымский князь пожег их деревни на Чусовой, а их ближайший родственник Никита Строганов, которому по разделу достался городок Орел на Каме с гарнизоном и пушками, не оказал им никакой помощи. В конце 1581 года Грозный ознакомился с доносом Семена и Максима, сделал выговор Никите и велел ему держаться «заодно^ с чусовскими родственниками. В царской грамоте имя Ермака вообще не упоминалось. Совершенно очевидно, что его не было в чусовскнх владениях Строгановых, иначе он не позволил бы малочисленным пелымским отрядам безнаказанно жечь и грабить русские деревни на Чусовой.
Прошел год, и Пермский край подвергся куда более опасному нападению. Воевода главной русской крепости в Приуралье – Чердыни В. Пелепелицын спешно уведомил царя, что в Семенов день 1582 года войска сибирского хана и пелымский князь напали на крепость, а Строгановы не только не выручили его, а в самый день штурма послали Ермака и его казаков воевать сибирского султана. В ответ Иван IV направил в конце 1582 года новую грамоту Строгановым. Будучи в сильном гневе, он грозил Строгановым опалой и повелевал немедленно вернуть Ермака из Сибирского похода.
Ничтоже сумняшеся. Строгановский летописец объединил сведения всех царских грамот. Так появился суммарный рассказ летописца о вторжении сибирских мурз и пе-лымцев и об ответном походе Ермака в Сибирь в Семенов день 158! года. Тщательное чтение царских грамот обнаруживает его ошибку. В грамотах описаны разновременные нападения с участием неравноценных сил. В первом нападении участвовали слабые отряды пелымских манси, не посмевших напасть не то что на Чердынь, но и на строгановские городки. Во втором набеге, последовавшем год спустя, участвовали «сибирские люди», уланы и мурзы Кучума, и они едва не захватили Чердынь – главную опорную крепость русских в Прпуралье.
Искусство исследователя состоит в том, чтобы среди противоречивых и разновременных свидетельств выбрать самые ранние и достоверные. Для того, кто взялся составить правдивое жизнеописание Ермака, путеводной нитью могут служить грамоты, составленные при его жизни. В царской опальной'грамоте 1582 года каждое слово – на вес золота. Грамота непосредственно отразила событие, положившее начало сибирской одиссее Ермака. Казаки ушли в Сибирь на глазах у чердынского воеводы Василия Пелепелицына 1 сентября 1582 года, о чем он тут же и донес царю. Не верить воеводе нет основании.
Подобно археологу историк старается обнаружить древний слой, отбрасывая скопившийся мусор и поздние наслоения. Любой чудом уцелевший предмет, любой обломок из этого пласта может открыть исследователю очень многое. Число древних документов с упоминанием имени Ермака можно перечесть на пальцах. Вещей, принадлежавших славному атаману, сохранилось еще меньше. Самая примечательная из этих вещей – пищаль Ермака.
Некогда Грозный разрешил Строгановым основать пушечный двор в их «столице» на реке Каме – Орле (Кергедане). Их мастера делали неплохие пищали и пушки.
Шло время, и мужики-солепромышленники превратились в баронов Российской империи. Их петербургский дворец стал вместилищем богатейших коллекций. Чего только тут не было! Полотна лучших художников мира, ордена, монеты, старинное оружие. Предметом особой гордости семьи были немногие уцелевшие пушки, некогда отлитые в мастерской Аники Строганова и его сыновей. Одна из них принадлежала Ермаку. То была «затинная пищаль» – небольшая пушечка, из которой стреляли с крепостных стен либо с борта к орабля.
На стволе пушечки вился затейливый узор старинной надписи: «В граде Кергедане на реце Каме дарю я, Максим Яковлев сын Строганов, атаману Ермаку лета 7090».
Дата, обозначенная на пушечке, привела историков в замешательство. 7090 год начинался 1 сентября 1581 года. Но в этот день, как утверждал строгановский летописец, Ермак ушел в поход из чусовских городков. По обыкновению казаки отплыли на заре. Но пищаль нельзя было изготовить мгновенно, за считанные часы, в день выступления в поход. Пушечные мастера трудились над изготовлением пищали много дней.
Сто лет назад один ученый, палеограф Голубцов, был приглашен во дворец Строгановых. Он не только осмотрел Ермакову пищаль, но и скопировал надпись с ее ствола, чтобы затем опубликовать ее.
После революции пищаль пытались разыскать, но следы ее оказались затерянными. Тотчас возникли сомнения: «Да была ли у Строгановых «ермакова пищаль»?» Скепсис в этом случае кажется излишним. В. В. Голубцов, осматривавший пищаль, прекрасно знал древнее письмо и был к тому же ученым осторожным и добросовестным. Он не дал бы ввести себя в заблуждение, если бы пушечка была подделкой.
Именная пищаль Ермака с надписью подкрепляет опальную грамоту Ивана Грозного. По грамоте, экспедиция началась в первый день нового, 7091 года, а пушечка была отлита в предыдущем, 7090 году, заканчивавшемся летом. Как видно, казаки завершили приготовления в последние летние недели, а 1 сентября 1582 года покинули владения Строгановых, увозя с собой подаренную им пушечку.
В истории случается много необычного, имеют место невероятные стечения обстоятельств. Бывает так, что у реальных исторических лиц появляются двойники. Был ли двойник у Ермака? Этот вопрос порожден не одним праздным любопытством. Решение его имеет самое непосредственное отношение к определению хронологических вех экспедиции Ермака.
Можно считать установленным фактом, что некий атаман Ермак в разгар лета 1581 года участвовал в заграничном походе русских войск и бился с королевскими ротами у стен Могилева. Вполне возможно, что в те же самые летние месяцы двойник атамана, другой Ермак, плыл на стругах из Нижнего Поволжья на Каму и Чусо-вую, чтобы 1 сентября отправиться оттуда за Урал, в сибирский поход.
Обратимся к другим событиям того же лета. В конце августа прискакавшие в Москву ногайские татары сообщили царю, что ногайское посольство, к составу которого они принадлежали, только что разгромили пониже Самары «на Волге казаки Иван Кольцо, да Микита Пан, да Савва Волдыря с товарищи». 1 сентября 1581 года в столицу явился посланник В. Пелепелпцын, сопровождавший ногайское посольство, и подтвердил известие о разгроме этого посольства.
Иван Кольцо, Никита Пан и Савва Волдыря были главными сподвижниками Ермака в сибирском походе. Если в середине 1581 года все они находились в Нижнем Поволжье, то отсюда следует, что за Урал 1 сентября 1581 года могли отправиться разве что их двойники. Четыре двойника! Не слишком ли много? Если принять достоверную дату сибирской экспедиции, то предположения насчет двойников отпадут сами собой.
Главные даты жизни Ермака неразрывно связаны с сибирским походом. Вот эти даты, основанные на достоверных документах и памятниках.
1 сентября 1582 года флотилия Ермака отплыла из строгановских городков на восток, к уральским перевалам, 26 октября, в день Дмитрия Сол у не ко го, казаки разбили Куч ума и овладели его столицей. Во второй половине 1583 года гонцы Ермака после многих мытарств добрались до Москвы и известили царя о «сибирском взятии». Власти стали готовить войска для зимнего похода в Сибирь. Однако 7 января 1584 года царь приказал отставить зимний поход и готовить суда на лето 1584 года, чтобы выделенный отряд ратных лю дей мог достичь Сибири в летнее время.
Вновь установленные даты связаны между собой подобно звеньям единой цепи. Они начисто разрушают старые, привычные представления о том, как протекала экспедиция Ермака. Сами собой рушатся предположения, будто вольные казаки на летучих стругах добирались с берегов Чусовой до берегов Иртыша в течение двух-трех лет, заполненных кровавыми боями и длительными зимовками в горах и таежных лесах. На самом деле Ермак потратил менее двух месяцев, чтобы преодолеть расстояние от Перми до Сибири и занять столицу «Кучумова царства».
Не так давно любознательные студенты-историки из Пермского университета взялись проверить новую хронологию экспедиции экспериментальным путем. Они повторили путь Ермака от Чусовой до Тобольска. Эксперимент студентов, казалось бы, неопровержимо подтвердил старые представления. Как ни налегали на весла гребцы, они затратили на переход четыре месяца!
Поход пермских студентов показывает, сколь ограниченны возможности точного эксперимента в истории. Все меняется в этой жизни – природа, творения человеческого ума и рук, наконец, сами люди.
Ермак и его люди прошли за Уральские горы. Но остались ли неизменными уральские реки за прошедшие четыре века? Ответ однозначен. Когда на Урале появились заводы, леса на склонах гор были вырублены, из-за чего реки обмелели. Студенты совершили плавание по обмелевшим рекам. Другая поправка необходима в связи с тем, что казацкие струги, приспособленные к морским плаваниям и снабженные парусами, обладали несравненно большей быстроходностью, чем лодки пермских студентов. Да и надо ли говорить, что студенты – не казаки? У них иные навыки и иные физические данные.
Подавляющую часть пути – примерно 1200 километров из 1500 – флотилия Ермака прошла вниз по течению сибирских рек. Против течения судам пришлось идти лишь в Приуралье: немногим более 200 километров от чусовских городков вверх по Чусовой, до устья Серебрянки, и около 100 километров вверх по Серебрянке. За перевалом от Тагила и до Иртыша казаки прошли еще 1200-1300 километров. Несложный расчет показывает, что в предгорьях Урала отряду Ермака достаточно было продвигаться вперед по 15-16 километров в день, на сибирских реках – по 30-40. Такая скорость была доступна для подвижных казацких стругов. Казаки были превосходными гребцами. На таких крупных реках, как Тура и Тобол, они могли использовать также и паруса. При указанной скорости Ермаку было вполне достаточно 56 дней, чтобы достичь Иртыша. Продвижение отряда могли задержать столкновения с туземцами. Но сопротивление со стороны редкого местного населения было невелико.

СЛЕДЫ «АРХИВА» ЕРМАКА

Историки затратили много усилий и труда, чтобы разыскать архив сибирской экспедиции или, во всяком случае, его следы. Но их старания не увенчались успехом.
Кто из ученых не мечтал о находке исчезнувшего архива! Бесценные документы находят не только на запыленных полках хранилищ. На них наталкиваются в самых неожиданных местах: в недоступных горных пещерах, на морском дне, в трюмах затонувших кораблей, на чердаках старых домов. Случаются и более прозаические случаи. Следы архива удается обнаружить в давно известных науке летописных сочинениях.
…Среди летописных сочинений о Сибири наибольшей популярностью пользовалась Есиповская летопись. Ее читали и переписывали в разных концах страны.
Сам Савва Есипов едва ли дожил до того времени, когда некий любознательный книжник старательно скопировал его летопись, пополнив ее многими удивительными подробно стями. Так возникла Погодинская летопись, которая хранится ныне в Публичной библиотеке в Ленинграде.
Погодинская рукопись ставит перед исследователем множество загадок. Судя по водяным знакам на бумаге, она относится чуть ли не к петровскому времени. Но в этой поздней рукописи заключена масса неизвестных дотоле сведений по истории сибирской экспедиции. Степень их достоверности неясна. Два-три промаха, допущенные летописцем, ставят под сомнение достоверность памятника в целом.
Современные методы исследования текстов столь совершенны, что позволяют воскресить историю составления летописи в мельчайших деталях. Можно себе представить, как неведомый автор Погодинской рукописи, очинив гусиное перо, старательно списал из летописи Еси-пова фразу: «Ермак с товарищи послаша к государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии с сеунчем (вестником о победе) атамана и казаков». На этом месте книжник остановился и – после некоторого размышления – вставил в текст фразу от себя: «Тут же послан был казак Черкас Александров потому… немалой, всего 25 человек».
Фраза сохранилась в неполном виде. Это объясняется просто. Когда рукопись переплетали, лист оказался обрезанным по краям и несколько слов оказались утраченными. Однако даже то, что уцелело, поразительно интересно. Погодинский летописец знал одного из гонцов Ермака по имени, кроме того, ему была известна, по-видимому, и общая численность казачьей станицы, прибывшей в Москву.
Ниже автор Погодинской летописи записал еще более важное известие о том, что царь Иван надолго задержал сибирских гонцов и что Ермаковы казаки Черкас Александров с товарыщи» вернулись в Сибирь в составе отряда воеводы Сукина, покинувшего столицу в 1586 году.
Откуда заимствованы все эти сведения автором Погодинской рукописи? Почему ранние сибирские летописи ни словом не упоминали о Черкасе Александрове? Не выдумка ли это досужего книжника, писавшего в позднее время?
Одна архивная находка позволила дать весьма точный ответ на поставленный вопрос. В Центральном государственном архиве древних актов в Москве хранится подлинная приходо-расходная книга кремлевского Чудова монастыря за 1586 год.
Монахи Чудова монастыря записали в своей книге, что в феврале 1586 года «сибирский атаман» и «сибирские казаки» принесли в обитель и дали на помин души драгоценных сибирских соболей. Благочестивый поступок ермаковцев легко объяснить. Как раз в феврале 1586 года воевода Сукин завершил приготовления к сибирскому походу. Вместе с ним должны были покинуть Москву Ермаковы казаки. Они уже знали о гибели Ермака и готовились к худшему. Самое время было подумать о спасении души, и казаки отправились в Чудов монастырь.
Чудовские монахи перечислили имена всех своих вкладчиков – «сибирских казаков›. Только двух из них (Александра и Волдырю) они назвали атаманами. «Сибирской отоман Иван Александров сын, а прозвище Черкас» принес старцам самые богатые дары.
Архивная находка подтвердила достоверность известий Погодинской летописи, прежде вызывавших сомнения. Среди этих известий самым удивительным, самым драгоценным можно считать известие, заключающее в себе подробности насчет переписки между Ермаком и Иваном Грозным.
…Когда Черкас Александров привез в Москву грамоту Ермака, Иван IV велел составить ответное послание. По традиции царское послание начиналось с подробного пересказа письма, положившего начало переписке. Савва Есипов пересказал письмо одной фразой; Ермак извещал Ивана IV, что казаки «царя Кучюма и с вой его победита». Автор Погодинской летописи привел куда более полный текст казачьей отписки. Ермак писал царю, что он «сибирского царя Кучюма и с его дет мы с Алеем да с Ал-тынаем да с Ышимом и с вой его победита; и брата царя Кучюма царевича Маметкула разбита ж».
Насколько достоверна эта подробная версия письма Ермака? Не сочинена ли она самим погодинским летописцем? Ответить на этот вопрос помогает отчет о «сибирском взят ии», составленный дьяками Посольского приказа в 1585 году и сохранившийся в подлиннике. Под руками у дьяков были отписки из Сибири. Воспользовавшись
ими, приказные пометили: «государевы» казаки «Сибирское царство взяли, а сибирский царь Кучюм убежал в поле», после чего «племянник Кучюмов Маметкул царевич, собрався с люд ми, приходил в Сибирь на государевы люди», но те и его «побили».
Данные посольского отчета рассеивают сомнения в достоверности погодинской версии.
Погодинским сведениям чужды летописные штампы. Они мало походят также и на запись воспоминаний очевидцев. В большей мере они напоминают цитаты из приказных документов. Вот один из примеров: «Государь послал (в Сибирь) воевод своих князя Волховского, да голов Ивана Киреева да Ивана Васильева Глухова, а с ним казанских и свияжских стрельцов сто человек, да пермич и вятчан сто человек и иных ратных людей сто человек». Именно таким слогом составлялись записи Разрядного (Военного) приказа. Это бесспорно самый полный разряд, относящийся к сибирской экспедиции. Но вот вопрос: можно ли считать его подлинным? Некоторые его детали вызывают сомнение. Почему сибирские летописи и разрядные книги XVII века упоминают о походе только двух воевод- Волховского и Глухова? Почему в них отсутствуют какие бы то ни было указания на Кире-ева? С. Ремезов утверждал, что с Волховским было 500 человек. В Погодинском же разделе названа цифра 300.
Для проверки разряда можно привлечь подлинную царскую грамоту от. 7 января 1584 года. Иван IV направил Строгановым письменный приказ выстроить «под рать» Волховского, Киреева и Глухова 15 стругов, каждый из которых мог поднять по 20 ратников. Из грамоты следует, что Киреев был главным помощником Волховского в сибирском походе. Дополнительные сведения Погодинской летописи объясняют причины молчания сибирских источников о Кпрееве. Этот воевода пробыл в Сибири очень недолго. Ермак тотчас отослал его в Москву. Киреев увел из Сибири пленного царевича Маметкула.
Если Волховский рассчитывал разместить войско на пятнадцати стругах (по 20 человек на каждом), значит, отряд насчитывал 300 человек.
Итак, Погодинский летописец располагал более точной информацией, чем тобольские летописцы и историки! Очевидно, он держал в руках подлинный разряд о походе Волховского в Сибирь.
Составитель Погодинской летописи нашел у Саввы Еснпова упоминание о том, что ермаковцы шли в Сибирь «Чусовою репою и приидоша на реку Тагил». Не удовлетворенный столь неточным описанием, он включил в текст подробнейшую роспись пути Ермака в Сибирскую землю. В нем указывались не только названия рек, пройденных флотилией Ермака, но и много других сведений: где и куда (направо или налево) сворачивали суда, где они плыли по течению, где против. Очевидно, такая роспись имела не столько литературное, сколько практическое значение. Воеводы, назначенные в сибирский поход, нуждались в подробной дорожной росписи.
Погодинский автор включил в текст своей рукописи сведения об обстоятельствах, непосредственно предшествовавших походу казаков за Урал. Ермак Тимофеев, записал он, прибыл с Волги на Чусовую в тот самый момент, когда на пермские места напал сибирский царевич Алей с татарами, «а за год до того времени… пелымский князь Аплыгерым воевал… Пермь Великую».
В двух решающих пунктах приведенные сведения полностью совпадают с данными царских грамот 1581 – 1582 годов. Они вновь подтверждают, что два нападения произошли с интервалом в год и что поход Ермака начался в дни второго набега.
Ни Строгановы, ни чердынский воевода не знали имен «пелымского князя» и предводителя «сибирских людей», громивших Пермский край. Составитель Погодинской летописи располагал лучшей информацией. Он записал, что первое вторжение возглавлял пелымский князек Аб-лыгерым, а во втором участвовал сын и наследник Кучу-ма царевич Алей.
Как можно объяснить редкую осведомленность погодинского автора? Откуда черпал он свои удивительные сведения? Текст рукописи позволяет установить источник его информации. «Три сына у Кучюма,- записал летописец,-… а как оне взяты, тому письмо есть в Посольском приказе». Значит, летописец имел доступ к сибирским документам Посольского приказа.
Замечательно, что именно этот приказ ведал делами, относящимися к Сибири, на протяжении XVI века. В него, как в резервуар, стекались все отписки из вновь присоединенного края. В Посольский приказ попало и письмо Ермака. Там же составили ответное послание от имени царя. По-видимому, приказные допросили гонцов Ермака, с их слов составили роспись пути в Сибирь и записали «сказку» о причинах похода казаков против Кучума.
Осведомленность автора Погодинской летописи столь удивительна, что невольно возникает вопрос: не был ли он участником сибирской экспедиции? Гонец Ермака Черкас Александров как нельзя лучше подходил к роли официального историографа дружины Ермака. Как ни соблазнительно такое предположение, от него все же придется отказаться. Составитель летописи, несмотря на свою осведомленность, по временам допускал ошибки, совершенно немыслимые в устах очевидца.
По данным Саввы Есипова, Ермак послал в Москву сеунщика-атамана (сеунч – весть о победе), и тот якобы вернулся в Сибирь вместе с воеводой Волховским. Из приказных же документов следовало, что сеунщик – казак Александров – мог вернуться в Сибирь с воеводой Сукиным уже после смерти Ермака. Не заметив противоречия, Погодинский летописец соединил обе версии. В результате в его рукописи появились следующие пометы: «И Ермак в те пору убит, пока сеунщики ездили к Москве»; «князь Семен Волховской пришел в старую Сибирь… а Ермак уже убит до князь Семенова приходу».
В конце жизни Александров и другие тобольские ветераны составили «речи», которые легли в основу ранних сибирских летописей. Хотя они и не помнили точных дат, зато ясно представляли себе последовательность основных событий. Они знали, что Волховский прибыл в Сибирь при жизни Ермака, что воевода умер в дни зимнего голода, а затем погиб Иван Кольцо. Еще позже Ермак предпринял ссой последний поход на Вагай, где был убит. Лишившись вождя, казаки немедленно бежали из Сибири.
Есиповская летопись воспроизвела все эти события в их естественном порядке. Совершив ошибку в определении времени гибели Ермака, погодинский автор разом разрушил канву повествования и кстати и некстати вставил в текст несколько упоминаний о смерти атамана, которые могли лишь запутать читателя.
Ошибки, допущенные автором Погодинской летописи, не оставляют сомнения в том, что этот автор не был сам участником сибирской экспедиции и, более того, не говорил ни с кем из ветеранов похода. Косвенным подтверждением тому служит фраза, мимоходом оброненная им. В рассказе о Чингисхане автор делает ученую ссылку на некую московскую летопись; «пишет про то инде в московских летописцах». Ссылка на московскую летопись была вполне уместна в устах московского грамотея, но никак не вольного казака.
Документы Посольского приказа были доступны лишь очень узкому кругу лиц. Если автор Погодинской летописи смог воспользоваться ими, то из этого можно сделать лишь один вывод. Он сам принадлежал к числу московских приказных людей, имевших доступ к царскому архиву.
Будучи любителем истории, Погодинский летописец делал выписки из посольских документов и иногда сопровождал их своими комментариями. «Алей (сын Кучу-ма),-записал он,- пришел войной на Чусовую, и в тое же поры прибежал с Волги атаман Ермак Тимофеев с то-варыщи пограбили на Волге государеву казну и погромили ногайских татар и Чюсовой сибирским повоевать не дали». Фраза о грабеже государевой казны нарушала временную и логическую последовательность рассказа. Ее автор заимствовал, очевидно, не из отчета Черкаса Александрова о начале похода. Комментарий выдает в авторе человека, хорошо знакомого с ходячими рассказами XVII века о грабежах Ермака.
Выписки Погодинского летописца могут служить своего рода лакмусовой бумажкой. Они помогают исследователю определить достоверность других летописных свидетельств.
Подлиннные документы об экспедиции Ермака погибли. Поэтому судить о них можно лишь на основании тех выписок, которые сделал из них автор Погодинской летописи. Названные выписки позволяют составить довольно точное представление об «архиве» сибирской экспедиции, сформировавшемся в степах Посольского приказа.
«Архив» Ермака начал складываться после того, как в Москву прибыл Черкас Александров с письмом Ермака. Приказные тщательно записали «речи» казаков об их походе, составили роспись их пути. Эти документы вместе с царским посланием составили основу фонда. К ним были присоединены разрядные росписи о посылке в Сибирь трех отрядов, донесение о гибели первого отряда и документы о доставлении в Москву пленного Маметкула, «письмо» о взятии на службу других сибирских царевичей.
Находка «архива» сибирской экспедиции подобна открытию золотой россыпи. Новые данные бросают яркий свет на историю жизни Ермака Тимофеевича.

НАВСТРЕЧУ ГИБЕЛИ

В конце зимы нарочный доставил в Орел царскую грамоту. Строгановы получили приказ не мешкая готовить под рать Волховского пятнадцать стругов со всем судовым запасом – парусами, веслами и якорями.
Царь Иван грозил купцам опалой, если государевы ратные люди потеряют время в ожидании судов или получат непригодные для далекого плавания струги.
Купцы знали крутой нрав царя и заблаговременно начали готовить судовую снасть, чинить старые лодки и готовить лес для новых.
Однако в это время в Москве произошло то, что неизбежно нарушило ход событий и помешало выполнению планов сибирской экспедиции.
19 марта 1584 года Иван Грозный умер в своем кремлевском дворце. В столице произошли волнения. Черкас Александров и прочие посланцы Ермака не только наблюдали за всем происшедшим, но, видимо, и сами участвовали в «градском смятении».
Царь Иван приказал Волховскому выступить в поход по весне. Московская смута неизбежно задержала его в столице. Об экспедиции на время забыли.
Известие о смерти давнего покровителя посеяло тревогу в доме Строгановых. Безмерно обогатившиеся в опричнине господа не знали, подтвердят ли новые власти пожалования прежнего государя.
Младшие Строгановы не проявляли прежнего рвения и заботились лишь об одном: выполнить распоряжения казны с наименьшими для себя издержками. С началом речной навигации владельцы торгового дома велели своим людям доставить в Пермь суда с Волги, Оки, Клязьмы, Москвы-реки.
Когда воевода Волховский прибыл на Каму с отрядом стрельцов, Строгановы предложили ему отобрать нужные ему ладьи.
Строгановские суда уступали казацким спайкам:-,- по своим мореходным качествам и прочности. Они были приспособлены для перевозки товаров, но не для боевых действий. Многие струги перевезли тысячи мешков соли и обветшали.
Следуя царскому наказу, Волховский погрузил запасы продовольствия, оружие и боеприпасы в струги и отплыл вверх по Чуеовой, дождавшись «полой воды». Ни воеводы, ни стрелецкие головы не были опытными навигаторами. А между тем даже Ермаку едва ли удалось бы благополучно проплыть по Чусовой в дни половодья.
Вода в реке поднялась на несколько метров. В теснинах ревущий поток разбивался о скалы, образуя водовороты. Река несла вывороченные с корнем деревья. Шум вешних вод разносился по всей округе.
Попытки провести суда до устья Серебрянки по большой воде сопровождались большими потерями. Обветшавшие суда не выдерживали напора воды и давали течь. Новые ладьи, попав на стремнину, теряли управление и терпели крушение на скалах.
Немногие из людей средневековой поры умели плавать. Поэтому при каждом крушении флотилия Волховского теряла не только запасы, но и людей.
Воевода добрался до Серебрянки с большим опозданием, когда вода в Чусовой стала спадать. «Вожи» указали стрельцам путь, по которому прошел Ермак. Но ратные люди изнемогли, когда подошли к перевалам.
«Свой груз никогда не тяжел»,- гласила народная пословица. К, казенному грузу отношение было совсем иным. Когда Волховский отдал приказ нести грузы через перевал, а следом за грузами перенести на руках струги, у стрельцов опустились руки. В пути ратники не раз останавливались подле тяжелых стругов, брошенных на склонах гор казаками Ермака. Теряя силы, они бросали казенные суда подле казацких.
Рать Волховского застряла сначала на Чусовой, а потом в горах. Много припасов покоилось на дне вместе со стругами. Остатки были проедены стрельцами в дни затянувшегося перехода.
Волховский шел навстречу гибели.

ВТОРОЕ ПОСОЛЬСТВО К ЦАРЮ

Ермак опасался оставлять в своем лагере пленных мурз. Казаки держались прежними победами. Неприятель не должен был знать о том, что их военные силы слабеют с каждым днем.
По преданию, атаман отпустил к Кучуму ясашного мурзу Кутугая, захваченного в плен его людьми. В присутствии Кутугая Ермак выстроил в ряд пять казаков и велел им дать залп. Мурза пал на землю, изображая ужас. Атаман велел поднять его и проводить за пределы лагеря. Пленный не сразу поверил своей удаче. Но когда ему развязали руки, он бросился на колени и поклялся Аллахом, что разнесет по всему «царству» Сибирскому весть о неслыханном могуществе русских.
Кучум боялся испытывать судьбу и в течение года не тревожил казаков нападениями. Маметкул подчинился авторитету родственника. Когда же его привели пленником в лагерь Ермака, его изумлению не было предела.
Силы казаков были ничтожны, и Маметкул с горечью думал, что ему достаточно было бы собрать половину прежнего войска, чтобы смять горстку врагов и истребить их всех п оголовно.
Казаки держали пленных в подземелье дворца в Каш-лыке, связанных по рукам и ногам. Но людей у Ермака было мало, и перебить караульных у дверей погреба не составляло труда. Маметкул зорко смотрел по сторонам и лишь ждал подходящего момента, чтобы бежать из плена. В этом случае у казаков не было бы более опасного врага. Когда в Кашлык прибыл Волховский, атаман не стал более раздумывать. После короткого совещания с воеводой он вызвал к себе нескольких казаков и велел им готовиться в путь.
Попав в Сибирь, Волховский вскоре же убедился в том, что отряд его попал в безвыходное положение и ему едва ли удастся покинуть глухой край подобру-поздорову. Поэтому он решил без промедления выслать в Москву Ивана Киреева, своего главного помощника. Киреев должен был представить в Разрядный приказ правдивый отчет о положении дел в Сибири и просить о подкреплениях.
Как значилось в документах из архива Ермака, «голова Иван Киреев повез к Москве царевича Маметкула к государю, а с ним ермаковы казаки».
Второе посольство Ермака к царю покинуло Кашлык без промедления. Оно отправилось на Русь кратчайшим путем, налегке, без ясашной казны и почти без запасов.
Казаки получили приказ не жалеть лошадей и не спускать глаз с пленных татар. Если снежные завалы остановят отряд на перевале, напутствовал Ермак своих людей, пусть они забьют лошадей, пополнят запасы кониной и продолжат путь пешком. Казаки выполнили приказ Ермака. К тому времени, когда второе посольство Ермака добралось до Москвы, там произошли большие перемены. Два с половиной месяца в России длилось междуцарствие. Лишь на исходе мая 1584 года столица торжественно отпраздновала коронацию нового царя. Митрополит возложил шапку Мономаха на голову Федора перед алтарем Успенского собора. Торжества в Кремле отличались неслыханной пышностью. Государя «венчали» совершенно так же, как некогда короновали византий-. ских императоров.
Федор Иванович унаследовал от отца разве что рост. Но в его долговязой фигуре не было ничего царственного. Нескладное тело венчала непропорционально маленькая голова. Плечи были узкими, походка нетвердая. На лице, поражавшем своей бледностью, бродила беспричинная улыбка. Умственное ничтожество последнего царя из рода Калиты граничило с идиотизмом. Федор неспособен был управлять государством. Его никогда не готовили к роли государя. Даже исполнение внешних ритуалов и придворных церемоний казалось ему непосильным.
В дни коронации Федора Никита Романович объявил Борису царскую милость. Годунов получил чин конюшего – один из высших чинов в думе. Борис вошел в круг правителей государства вопреки воле Грозного, четко выраженной в его завещании.
Образовался своего рода триумвират, в который входили Никита Юрьев, Борис Годунов и Андрей Щелкалов. Следуя традиции, правители объявили общую амнистию и освободили всех опальных. Свободу получили некоторые знатные лица, подвергшиеся заключению в годы опричнины.
Мелкое разоренное дворянство с завистью взирало на богатства и привилегии бояр и церкви. В угоду им правители отменили податные привилегии знати («тарханы») и объявили о введении более равномерного обложения.
Все это вызвало негодование знати. Борьба в думе приобрела драматический характер. Польский посол писал из Москвы, что раздоры между московитами скорее всего закончатся кровопролитием.
Власти ждали нового мятежа. С наступлением весны 1584 года в Москве участились пожары. В царскую столицу хлынули разбойники. Их подозревали в поджогах. В страхе перед народом московские власти наводнили столицу войсками и караулами.
Царь Иван не слишком удачно выбрал опекунов для сына. Они ненавидели друг друга и бранились по любому поводу, невзирая на присутствие царя. Распри в думе вспыхнули с новой силой после того, как Никиту Романова хватил удар.
Романов готовил расправу с Мстиславским, но не успел довести дело до конца. Став преемником, Годунов завершил борьбу.
Земщина не простила Годунову его опричного прошлого. Чем выше он поднимался по лестнице власти, тем острее чувствовал непрочность своего положения. Борис был временщиком царя Федора. Но тот обладал слабым здоровьем, и гадатели предрекали ему короткую жизнь. Федор смертельно заболел и едва не умер в первый же год царствования. Кончина Федора привела бы к мгновенному крушению карьеры правителя.
Через год после смерти Грозного Борис направил в Лондон агента с тайной миссией. Гонец помчался к границе, с такой поспешностью, будто за. ним гнались, и в пути забил насмерть двух ямщиков. В Лондоне он почтительно изложил королеве просьбу правителя о предоставлении ему убежища в Англии в случае беды.
В Москве назревала смута. Именно в это неподходящее время сюда прибыл стрелецкий голова Киреев с казаками. Борис обладал трезвым взглядом на вещи и лучше других мог уразуметь значение «сибирского взятия». Но его голова была занята одной мыслью: как удержаться на поверхности и не пойти ко дну в разбушевавшемся море.
Послы Ермака были приняты подьячими Посольского приказа. Власти не пригласили казаков во дворец. Лишь их пленник царевич Маметкул один удостоился такой чести.
В Москве умели ценить степных воителей и охотно брали их на царскую службу. По совету Бориса царь Федор пригласил Маметкула в Кремль и повелел, чтобы «встреча ему была честна». Подле Красного крыльца стояли длинной шеренгой стрельцы. Вышедшие из хором дворяне «здравствовали» хана у крыльца и, взяв его под руки, препроводили внутрь.
В толпе придворных, теснившихся у трона, Маметкул тотчас приметил -хсвоих»: в тот день во дворце собралось немало татарских царевичей и мурз. Среди них – Муста-фалей Капбулатович, Арослан Канбулатович и Иль-мурза. Подле трона важно восседал Симеон Бекбулатович.
Симеон был внуком Ахмат-хана, последнего «царя» Большой орды. Кайбулатовпчи происходили из семьи астраханского хана. Иль-мурза был сыном ногайского хана Уруса.
Служилые «цари» владели удельными княжествами на Руси. Старший из них сидел на «царстве» в Касимове, другие – в Звенигороде, Городце и Романове. Их владения оставались мусульманскими княжествами. Лишь Симеон получил много русских волостей за то, что отказался от веры предков.
Дьяк Андрей Щелкалов объявил Маметкулу, что великий государь всей Руси решил пожаловать его и «устроить» в своем государстве.
Московские власти щедро одарили сибирского «царевича» волостями и деревнями. У них был свой расчет.
Над Россией вновь сгустились тучи войны. Король Ба-торий собирал войска для нового похода на восток. Москва старалась как можно скорее закончить войну с «сибирским султаном». Посольский приказ рассчитывал использовать посредничество Маметкула, чтобы замирить Кучума и привлечь его на царскую службу.
После смерти Грозного знать перестала считаться с распоряжениями слабоумного Федора. Бояре и столичные дворяне по любому поводу затевали местнические споры. Всяк требовал себе высших постов, ссылаясь на «породу» и службу своих предков.
Борис Годунов и Андрей Щелкалов в конце концов нашли средство образумить знать. По их распоряжению Разрядный приказ объявил о назначении на высшие военные посты служилых татар.
По случаю ожидавшейся войны со шведами была составлена роспись полков. По этой росписи Симеон Бекбулатович занял пост первого воеводы большого полка – главнокомандующего полевой армией. Командиром полка левой руки стал «царевич Мамсткул сибирский».
История сибирской экспедиции была богата многими невероятными событиями. Судьбы людей претерпевали мгновенные перемены. История Маметкула может служить ярким тому примером.
Дважды разгромленный Ермаком и посаженный казаками в яму, Маметкул был обласкан при царском дворе и незамедлительно назначен на один из высших постов в русской армии.
Ермаковы казаки, привезшие пленника в Москву, ждали своей очереди. Щелкалов велел выдать им кое-какое жалованье и обеспечить кормами.
Вновь прибывших ермаковцев разместили на постой на тех же дворах, что и Черкаса Александрова с товарищами. Известия, доставленные из Кашлыка, были тревожными, и казаки вновь начали обивать пороги в приказных избах.
Ермак просил незамедлительно прислать в Сибирь ратных людей, провиант и боеприпасы, без чего вновь удержать завоеванное царство никак не удается. Но среди столичных воевод не нашлось охотников вести войско в далекую и неведомую страну, на край земли.
Обсудив дело, Разрядный приказ вызвал в Москву стрелецкого командира Ивана Мансурова и велел ему п› гоьнться в путь.
При Грозном Мансуровы служили во дворце. Один из них был постельничим у молодого Ивана. Другой был удостоен особой милости и принят в опричный Постельный приказ. Служба в «государевой светлости» опричнине была почетна и опасна. Мансуров кончил жизнь на плахе.
Посланный в Сибирь Иван Мансуров был мещерским помещиком и воевал в Ливонии как командир стрелецкого дозора. До сибирской «посылки» Мансуров подобно Волховскому не получал самостоятельных воеводских назначений.
Мансурову были подчинены «семьсот человек служилых людей разных городов, казаков и стрельцов». Сбор служилых людей из разных уездов потребовал много времени.
Мансуров долго совещался с Глуховым и хорошо уяснил себе, какие трудности ждут его в Сибири. Он позаботился о том, чтобы его войско было снабжено всем необходимым. Мансуров спешил, сколько мог. Но он опоздал, хотя и ненадолго.

ВЕЛИКИЙ ГОЛОД

В Сибири природа была еще менее благосклонна к человеку, чем в России. Для людей главная проблема заключалась в том, чтобы обеспечить себе и ближним пропитание.
На втором году пребывания в Сибири ермаковцы пережили голодное время. Запасы зерна, привезенные из России, давно были израсходованы.
Татары под Кашлыком и манси на Тавде держали небольшую запашку. Но даже в благоприятные годы они собирали немного зерна. В неурожайный год пашня не давала почти ничего.
Многие необходимые продукты Сибирь получала из Средней Азии. Отступив в верховья Иртыша, Кучум затворил все торговые пути из Средней Азии а Кашлык.
Ветераны сибирской экспедиции помнили, что трудности с продовольствием у них начались до прибытия стрельцов, и голод лишь усилился, когда появились лиш-ние рты. Посольский дьяк придирчиво расспрашивал престарелых ермаковцев о постигшей их беде и лишь потом записал на страницы летописи: «в то же время бысть во граде Сибири глад крепок, да егда приидоша воинстие людие, наипаче гладу обдержасце».
Казаки сумели кое-что заготовить на зиму, исходя из собственных потребностей. По приказу Ермака «казацы запас пасяху, сметеся по своим людям»- При самом бережливом расходовании можно было растянуть продовольствие до весны. Забывшие вкус хлеба люди рассчитывали также на то, что Москва вот-вот пришлет им не только порох, но и продовольствие.
Когда в Сибирь прибыл Волховский, ермаковцы встретили стрельцов с ликованием и на радостях щедро одарили их мехами – «мягкой рухлядью». Но радость сменилась унынием, когда выяснилось, что с воеводой не было никаких припасов.
Стрельцов надо было не только прокормить, но и разместить на зимние квартиры. Еще до начала сибирской экспедиции Строгановы получили от пленных сведения о том, что столица Сибирского ханства не имела каменных стен, а была окружена осыпавшимся земляным валом и неглубоким рвом. Попав в Сибирь, казаки скоро убедились, что тамошние городища очень мало напоминали русские посады с их теплыми рублеными избами. Кашлык не был городом в собственном смысле. Располагавшаяся на вершине крутого яра площадка имела малую площадь. За невысоким валом помещались мечеть и несколько построек, служивших резиденцией для Кучума и его ближних людей.
Казаки зимовали не в Кашлыке, а на Карачине острове, имевшем большую территорию. Сюда свозили они соболей, собранных с ясашных людей. На острове хранили с трудом собранные запасы дичи и мяса, которые были для них в тысячу раз дороже меховой казны.
Среди казаков было много опытных плотников, сооружавших струги за несколько дней. Каждый из них орудовал топором не хуже, чем саблей. Для таких людей не составляло труда отрыть землянки и построить теплые бревенчатые срубы. По обыкновению, казаки довольствовались тесными клетушками. Разместить в них на постой дополнительно несколько сот стрельцов оказалось не так-то просто. Но в конце концов и эта задача не была неразрешимой.
Стрельцы снаряжались в поход в весеннее время и не позаботились о шубах. Долгий изнурительный поход утомил их до крайности. Воеводы рассчитывали дать отдых ратным людям в столице Кучума. Вместо отдыха их ждали худшие испытания.
Пришла зима. Грянули жестокие сибирские морозы, когда температура падала ниже сорока градусов. Казачьи землянки на Карачине острове были завалены снежными сугробами. Проснувшись после вьюжной ночи, ратные люди разгребали снег, чтобы открыть двери жилища.
Скоро снега намело столько, что казакам пришлось проделать отверстия в крыше и рыть норы в снежной толще, чтобы по временам выбираться из жилищ.
Но на поверхности дули ледяные ветры, сбивавшие с ног людей, едва передвигавших ноги. Подле лагеря бродили стаи голодных волков. Когда наступил голод, в отряде рухнула дисциплина. Вятичи, пермяки и казанские стрельцы не повиновались своим командирам.
Ермак помнил о трагедии на Абалаке и строго-настрого запретил ратным людям покидать окрестности лагеря. Вятичи собрались ватагой из нескольких земляков и ушли в та йгу. Охотники не вернулись к вечеру. Не дождались их и на другой день. Снежная пурга замела следы.
Казанские стрельцы также пытались «прокормиться собой» и, таясь, уходили из лагеря небольшими группами. Мало кто из них вернулся назад. Кто замерз в лесу, кого умертвили татары из окрестных улусов.
Ермак хорошо знал своих людей и умел пробудить в них надежду даже при самых гибельных обстоятельствах. Он держал людей в руках, и казачий отряд понес куда меньшие потери, чем государевы ратные люди.
В разгар зимы смерть стала безжалостно косить стрельцов. В Погодинской летописи находим донесение о гибели отряда, написанное сугубо деловым слогом, без каких бы то ни было литературных ухищрений: «которые люди присланы были с воеводою со князем Семеном Волховским и с головами казанские да свияжские стрельцы да пермичи и вятченя, а запасу у них не было никакого, и те все присылные люди… померли в Старой Сибири з голоду». Сколь бы удивительными ни казались слова донесения о том, что стрельцы не имели при себе никаких запасов, их достоверность не вызывает сомнения. Причиной беды была как нерасторопность Волховского, так и незнание им особенностей Сибирского края. Воевода надеялся, что ратники прокормятся «собой», как в любых других походах. Но в Сибири хлеба не оказалось. Стрельцам пришлось горько пожалеть о грузах, покоившихся на дне Чусовой и на горных перевалах.
Ни царь Иван, ни сменивший его Федор понятия не имели о том, какую роль сыграл Ермак в «сибирском взятии». В их глазах князь Семен Волховский больше подходил к роли царского наместника в Сибири, чем предводитель вольных казаков. Однако Волховскому эта миссия оказалась не по плечу. Переход через горы дался ему с трудом. Морозы и голод довершили дело. Пока в погребах оставались кое-какие крохи, Волховскому не угрожала голодная смерть. Но и его паек был урезан до крайности. Не выдержав испытаний, воевода умер посреди зимы. Тело его похоронили в окрестностях Кашлыка, неподалеку от казачьего лагеря.
Присылка царских воевод в Кашлык не достигла цели. Стрельцы погибли почти все поголовно, не приняв участия в борьбе с Кучумом. Казаки лучше перенесли голод и мороз. Но и их отряд заметно поредел. Прибытие подкреплений не облегчило, а осложнило положение русских в Сибири.
Вольный атаман Ермак Тимофеевич дважды не подчинился царской воле. В первый раз он ушел в Сибирь вопреки распоряжению Грозного. Во второй раз он остался во вновь присоединенном крае, невзирая на приказ, полученный из Москвы. Тщетно воевода прельщал атамана обещанием наград, которые ждут его в России. Если бы Ермак жаждал чести и богатств, ему в самом деле стоило бросить все и возможно скорее отправиться в Москву. Царский указ сулил ему жизнь и благоденствие. Но вождь вольных казаков, оставив товарищей, изменил бы себе.

ОСАДА

Голодная зима тянулась бесконечно долго. Измученные люди устали ждать весны. Наконец повеяло теплом и по-весеннему заблестело солнце.
Казаки не теряли времени и при первой же возможности отправились в дальние места за продовольствием. Вскоре в казачий лагерь прибыли первые обозы с рыбой, дичью, кониной.
На Руси казаки жили в нужде и не раз сталкивались с голодом. Нужда научила их скупо расходовать продукты. Товарищество позаботилось о том, чтобы поставить на ноги сл абых и больных. Они могли рассчитывать на усиленное питание.
Пополнив запасы дров, казаки первым делом выбрали место для братских могил, прогрели землю и вырыли в промерзшей земле глубокие ямы. Могилы скоро были заполнены до краев, а из заброшенных землянок несли новые трупы. На каждого уцелевшего приходилось по четыре-пять мертвецов. В сибирскую землю легло несколько сот русских людей.
Чтобы сберечь остатки отряда, Ермак старался избегать столкновений с татарами. Он с готовностью откликнулся на мирные предложения, поступившие из стана врага. Казакам надо было во что бы то ни стало выиграть время и дождаться новых подкреплений.
Пленение Маметкула, главного военачальника Сибири, выдвинуло на авансцену визиря Карачу. Лишившись улуса на Тоболе, Карача перенес свои кочевья на Тару. Но тут его стали теснить владетели Казахской орды. Тогда Карача прислал в Кашлык гонцов и просил Ермака оборонить его от недругов. Казаки созвали «круг» и после обсуждения постановили ‹-по приговору всего товарищества» – отпустить к Караче атамана, а с ним 40 человек. Отправка союзного отряда к татарам сопряжена была со смертельным риском. Руководить операцией мог человек, обладавший исключительной отвагой и хладнокровием. Выбор пал на атамана Ивана Кольцо.
Когда вольные казаки собрались на Иргиз, Кольцо был главным соперником Ермака. Казаки, громившие ногайцев и объявленные вне закона, не прочь были сделать главным предводителем похода своего атамана. Но сотни Ермака оказались более многочисленными.
Как бы то ни было, на протяжении всего похода казаки имели двух войсковых атаманов. Недаром с вестью о «сибирском взятии» в Москву выехали два «сеунча»: один – Черкас Александров – представлял Ермака Тимофеевича, другой, Савва Волдыря – Ивана Кольцо. Если бы в ходе экспедиции Ермак был убит или надолго выбыл из строя из-за ран или болезней, его место немедленно занял бы Иван Кольцо.
Взаимные отношения двух вождей были трудным пунктом на протяжении всей экспедиции. Иван Кольцо обладал таким же неукротимым характером, как и Ермак, и его боевые заслуги ценились в волжских станицах ничуть не меньше, чем подвиги Ермака.
В начальный период экспедиции следовавшие один за другим успехи сглаживали соперничество атаманов. Но со времени безуспешного похода на Пелым и гибели стрелецкого отряда экспедиция вступила в полосу неудач. Внутренние трения неизбежно усилились.
Обращение Карачи явилось тем шансом, который охотно использовали и Ермак, и Кольцо. Помощник Ермака охотно принял от «круга» поручение, которое развязывало ему руки и обеспечивало полную самостоятельность действий.
Больше двух лет после объединения на Яике ермаков-цы сражались плечом к плечу с людьми Ивана Кольцо. Теперь они расстались на берегах Иртыша. Время было трудное, и каждый из предводителей постарался удержать при себе своих испытанных соратников. После стрельцов осталось некоторое количество боеприпасов, так что при дележе свинца и пороха не возникло трудностей. С продовольствием дело было сложнее. Ермак не мог выделить Ивану Кольцу много продуктов. Но в том и не было нужды. Татарские гонцы заверили его, что в их кочевьях казакам не придется заботиться о пропитании.
Переговоры вскоре были завершены к обоюдному удовольствию. Приближенные Карачи не скупились на лесть, восхваляя казацких вождей. Казаки же, не искушенные в дипломатии, допустили роковой просчет. Им надлежало затребовать у Карачи заложников и лишь тогда отпустить к нему своих товарищей. Но никто не надоумил их. Доверчивость обернулась бедой.
Карача не прочь был использовать помощь казаков для войны с казахами. Но его планы полностью переменились под влиянием всего, что рассказали ему гонцы.
Поездка в Кашлык убедила советников Карачи в том, что победители Кучума и Маметкула сами стоят на краю гибели, что у Ермака осталась кучка людей, изможденных голодом, и справиться с ними будет легко.
Пока Ермак казался неодолимым противником, Кара-ча мог рассчитывать на то, что с его помощью ему удастся отвоевать себе пастбища у Казахской орды. Когда же обнаружилась слабость казаков, Карача решил обратить свое оружие против них, чтобы изгнать пришельцев прочь из Сибири и вернуть себе старый улус.
Иван Кольцо явился в татарский стан как союзник. Карача устроил пир в его честь и постарался усыпить бдительность русских. Но едва наступила ночь, татары предательски напали на казаков и перебили их всех до единого.
Весть о «победе» Карачи облетела сибирские улусы. Враждебное возбуждение против русских росло день ото -дня. Муллы и шаманы были единодушны в том, что час мщения настал. Татары выслеживали казаков и беспощадно убивали их, где бы они ни появлялись. Не получая подолгу вестей от сборщиков ясака, встревоженный Ермак выслал в «подсмотр» (на разведку) атамана Якова Михайлова с людьми. Но и разведка сгинула без вести.
Вести, приходившие в казачий лагерь, были одна хуже другой. Едва Ермак узнал о гибели отряда Ивана Кольцо, как ему донесли о приближении воинов Карачи.
Весна пришла, но реки еще не вскрылись. Казачьи струги по-прежнему лежали на берегу, перевернутые вверх дном. Люди были настолько слабы после голода, что Ермаку нечего было и думать о наступлении. После обсуждения дел на «круге» атаман велел перенести больных и доставить припасы на вершину крутого яра в Кашлык. Для поредевшего отряда места в ханской столице оказалось достаточно.
Настал великий пост, когда отряды Карачи окружили Кашлык плотным кольцом. Сам визирь, остерегаясь казаков, разбил свою ставку в трех верстах от столицы, на Саусканском мысу. Татары зорко следили за тем, чтобы никто из союзных Ермаку хантских и мансийских князьков не проник в Кашлык и не провез туда продовольствия. Их замыслы были очевидны. Страшась казацких пуль, враги не пытались штурмовать неприступное городище. Они терпеливо ждали, когда у Ермака иссякнут собранные продукты и голод покончит с темп, кто еще держался на ногах.
Весна окончательно вступила в свои права. Теплое апрельское солнце растопило снега. На проталинах зазеленела трава. Скозь тонкий слой талого снега пробились первые цветы. Лесные рощи огласились птичьим гомоном. Река вздулась, приподняла рыхлый лед и принялась крушить его, точно яичную скорлупу. На речных поворотах взломанный лед наползал на берег, выворачивая с корнем деревья и пни.
Вскоре внизу, под яром, заблестела водная гладь реки. Спуск к воде был коротким. Но казаки не могли воспользоваться им. Татары пробили днища у стругов, оставшихся поодаль от Кашлыка. Другие суда пришли в негодность после долгой зимовки. Их надо было конопатить и смолить и лишь после этого спускать на воду.
С весны и до «пролетия» казаки сидели в осаде в Ка шлыке. Терпеливо ждал Ермак момента, когда можно будет нанести противнику удар' Время от времени его люди в сумерках покидали лагерь и, прячась за деревьями, пробирались поближе к местам, где светились татарские костры. Лазутчики побывали на Саусканском мысу и установили, что там находится ставка Карачи. Теперь Ермак знал, где у татар стоят главные караулы и когда меняется ночная стража.
В июне приготовления к решающей схватке были завершены. Отобрав самых крепких казаков, Ермак подчинил их своему помощнику атаману Матвею Мещеряку.
Посреди ночи Мещеряк с отрядом покинул Кашлык и скрытно спустился на берег реки. Искусно обойдя татарские заставы и караулы, атаман пробрался на Сау-сканскин мыс и под покровом ночной темноты обрушился на главную ставку неприятеля. Чудом Карача избежал гибели. Преданные слуги успели переправить его за озеро. В ночном бою поги бли двое сыновей Карачи и почти вся его стража.
Одержав победу в ночном бою, казаки вскоре сами оказались в безвыходном положении. Ночь осталась позади, и у них не было надежды пробиться к своим. Расположив людей на пригорке в кустах, Матвей Мещеряк стал ждать. Пользуясь своим численным превосходством, татары, подбадривая себя криками, лезли на пригорок со всех сторон. Число атакующих умножалось час от часу. Но казаки храбро держались. Они отбили все атаки врагов меткой пальбой.
Заслышав пальбу на Саусканском мысу, Ермак приказал открыть огонь по татарам, остававшимся на своих позициях подле стен Кашлыка.
Лишившись предводителя, татарское войско все больше утрачивало порядок. Когда время приблизилось к полудню, воины стали толпами покидать поле боя. Отступление вскоре сменилось общим бегством.
Защитники Ка шлыка высыпали на земляной вал и приветствовали криками Матвея Мещеряка и его людей, вернувшихся с Саусканского мыса.
Опасность миновала, но смутно было на душе у тех, кто остался в живых. В вечерний час, когда все кругом стихло, Ермак отправился на берег Иртыша, где лежали брошенные струги. Атаман разыскал судно, на котором пришел в Сибирь. Дно его было иссечено татарами в щепки.
Долго сидел казак на корме струга, погруженный в тяжкие думы. Шорохи ночи умолкали, как вдруг ветер донес до реки молодой голос.
Атаман не сразу понял, кто поет в ночной мгле. Когда же напряг слух и стал различать слова, почудилось ему, что кругом не сибирская тайга, а родные русские просторы.
Из тьмы доносились слова давно забытой песни:
Простите нас, леса темный,
дубравы зеленым, Простите нас, поля чистыя
и тихие заводи, Прости нас,
государь наш Тихий Дон Иванович. Уж нам по тобе,
атаману нашему,
с грозным войском не ездить, Диково зверя
в чистом поле не стреливать, В Тихом Дону
рыбы не лавливать.
Подверженные суевериям казаки верили, что их удачливые и храбрые предводители заговорены от пуль и ядер, не чужды колдовства и умеют читать книгу будущего. Ермак не был ни чародеем, ни провидцем. Но в ту памятную ночь на Иртыше он вдруг понял, что ему уж не суждено живым покинуть Сибирь.

ГИБЕЛЬ АТАМАНА

После отражения татар первой заботой казаков стала починка стругов. Когда флотилия Ермака впервые бросила якоря под Кашлыком, в ней было до тридцати судов. С тех пор на берегу под кручей образовалось целое кладбище брошенных ладей. К концу пребывания Ермака в Сибири весь его отряд мог свободно разместиться на семи-восьми стругах.
Казаки отобрали несколько самых прочных судов и с помощью досок, снятых с других кораблей, быстро починили их. Работали дружно, артелями. Но работа не так спорилась, как прежде. Люди едва начинали приходить в себя после неслыханных трудностей зимы и полуголодного осадного времени.
Законопатив и просмолив борта, казаки спустили струги на воду. Отряд был готов к новым битвам.
Вскоре Ермак предпринял свой последний поход против татар. Поводом к выступлению послужило то, что в Кашлык приехали «вестники» от бухарцев – торговых людей. Бухарцы жаловались Ермаку, «что их Кучум не пропускает в Сибирь». Поход на выручку к бухарцам завершился катастрофой.
Выступление Ермака на первый взгляд казалось авантюрой, безрассудно рискованным предприятием. Казакам надо было провести в Кашлыке считанные недели, чтобы дождаться подкреплений. Однако они не располагали точными сведениями о движении воевод и принуждены были рассчитывать исключительно на свои силы. Если бы казаки боялись риска, они никогда бы не добились победы.
Ожидая подкреплений из Москвы, Ермак все чаще задумывался над тем, как собрать продовольствие, чтобы прокормить московских ратных людей.
Весть о задержке бухарцев встревожила атамана. После двух лет, проведенных за Уралом, казаки уяснили себе роль бухарских купцов в жизни Сибирского «царства». Бухарцами называли всех выходцев из Средней Азии, и в их руках находилась почти вся торговля Сибири.
Среднеазиатские караваны доставляли в Сибирь рис, сушеные фрукты, ткани и другие товары.
Казаки не жалели усилий, чтобы выручить «бухарских» купцов.
Карача явно переоценил свои силы, когда задумал уничтожить русских в Кашлыке с помощью своих отрядов. Неудача побудила его искать примирения с Кучумо.м и его сыновьями.
Исходным пунктом нового наступления татар должно было стать Бегншево городище, располагавшееся на Иртыше сравнительно недалеко от Кашлыка. Туда отступили карачинцы, на помощь к которым прибыли «сборные татары».
Отразив Карачу, Ермак не мог надеяться на то, что враги откажутся от новых попыток разделаться с ним. Оставаясь в Кашлыке, казаки могли в любой момент вновь оказаться в кольце блокады. Вот почему они предпочли обороне наступление. Их флотилия появилась на верхнем Иртыше еще до того, как Кучум и Карача успели завершить сосредоточие своих сил в Бегишеве.
Казаки помнили, что Ермак проделал свой последний поход «с невеликою дружиной», «не со многими людьми». Семен Ремезов поначалу считал, что с атаманом было B.ctro 500 человек. В Кунгурских «сказах» он нашел другие сведения, из которых следовало, что с Ермаком было 300 бойцов. Обе цифры отличались недостоверностью.
Авторы v‹Нового летописца», составленного при дворе Михаила Федоровича, утверждали, что в последнем походе Ермака провожали Иван Кольцо и сто пятьдесят бойцов. Но они не учли того, что отряд Ивана Кольцо был истреблен Карачой. По словам тобольских ветеранов, в отряде Ивана Кольцо служил сорок один казак. Следовательно, без кольцовских казаков у Ермака оставалась одна сотня.
Располагая ничтожными силами, Ермак едва ли рискнул бы разделить свой отряд. Самую ценную «рухлядь» казаки уложили в свои струги, прочее имущество спрятали в тайники.
Появление казачьих стругов на верхнем Иртыше явилось полной неожиданностью для Кучума. Престарелый хан воспрял духом, когда узнал о голоде в отряде Ермака: сам аллах покарал неверных смертью, не пролив ни капли мусульманской крови! Кучум никак не предполагал, что сотня ослабленных недоеданием казаков осмелится вновь бросить ему вызов.
Тобольские ветераны помнили, что во время последнего своего плавания они достигли Вагая в ста верстах от Кашлыка. Их показания отразились в синодике Ермаковым казакам и в ранних тобольских летописях.
Судя же по Кунгурским «сказам», казаки будто бы ходили далеко за Вагай. Ремезов старательно собрал предания старины. Поэтому в его записи «сказов» факты
и легенды неразделимы. Кунгурские «сказы» сохранили яркие зарисовки, достоверность которых не поддается проверке.
По «сказам», казаки плыли по Иртышу, не встречая сопротивления. Волости выражали им покорность во всем. Но вскоре положение переменилось.
Южные пределы Сибирского ханства – от Кашлыка вверх по Иртышу до Барабы – оставались главным прибежищем Кучума. То были наиболее заселенные территории Западной Сибири. Кроме татар тут было небольшое число «бухарцев» – выходцев из Средней Азии.
Готовясь к походу на Кашлык, татары доставили в Бегишево городище две пушки. По преданию, их доставили в Сибирь из Казани. В урочище собралось множество кучумлян.
При виде вражеских пушек казакам стало не по себе.. Но пушки не произвели ни единого выстрела. Ермаковцы наивно полагали, что им удалось заговорить («умол-вить») вражескую артиллерию.
Татарский военачальник в городище мурза Бегиш пришел в ярость и велел сбросить стволы под гору, на голову воинов, карабкавшихся по откосу вверх.
Казаки овладели урочищем после яростного штурма..Немногим «зборным татарам» и карачинцам удалось бежать.
Струги были переполнены, и Ермак запретил брать захваченное добро с собой. Добычу снесли в погреб и там закопали.
После «малого» боя в Салехе отряд Ермака прибыл в Каурдак, жители которого успели спрятаться в темном ельнике и болотах. Из Каурдака ермаковцы попали в волости, некогда принадлежавшие ханскому роду Саргачн-ков. Тут они взяли в плен старосту и «смирили» его. В волости Тебенди в Нижнем городке сидел князек Елы-гай. Прослышав, что Ермак не причиняет вреда покорным, он поднес ему дары и ясак.
Выше Тебенди, у впадения в Иртыш реки Ишима, лежала местность Ишим-томак, некогда принадлежавшая тем же Саргачикам. В Ишим-томакс произошла ночная стычка. С обеих сторон бойцы дрались врукопашную: «яко не оружием, но руками (дрались), кто кого может. В этом «великом бою» отряд потерял пять человек убитыми. Одно из двух: либо казаки подверглись внезапному нападению, либо у них кончился порох. Последнее вполне вероятно. Ермак выступил на Вагай, имея ограниченные цели, и у него не было необходимости брать с собой большие запасы пороха и свинца. Пробиваясь к верховьям Иртыша, его отряд, однако, оказался втянутым в затяжные бои.
В своем стремительном движении отряд Ермака достиг юго-восточных пределов Сибирского ханства. Надежно прикрытое с северо-запада Уральским хребтом, татарское «царство» не имело сильных крепостей на Тагиле, Таре и Оби. Юго-восточные степные границы были открыты для нападения степных кочевников, и тут сибирским ханам пришлось вести постоянные войны с соседними ордами. На степном рубеже располагалась крепость Кулары, «опасной крайной кучумовской (городок) от (со стороны) калмык». На всем верхнем Иртыше не было другого такого же укрепленного городка. Казаки вскоре сами убедились в этом.
Урочище Кулары служило центром Тав-Отузской волости. Если в Саргачской волости к началу XVII века числилось примерно 290 татар, то в Тав-Отузской – около 350.
Пять дней отряд Ермака безуспешно штурмовал урочище Кулары, располагавшее превосходными естественными укреплениями. Не добившись цели, Ермак отдал приказ двигаться дальше. «Назад-де, воротяся. приберем!» – сказал он при этом, чтобы ободрить свое поредевшее войско.
Ожидая подкреплений из России, Ермак не ставил целью закрепиться в южных пределах Сибирского ханства.
Миновав Ташаткан, Ермак ушел на Шиш-реку в Ту-ралинскую волость. Тут проходили последние рубежи Сибирского «царства», на которых скопилось множество татар. После поражения Карачи его воины в большом числе отступили сюда. Найдя беженцев в бедственном положении, Ермак приказал не обижать их: «видеша всех, яко зело скудные, и ничем не вреди-ша им».
С Шиш-реки казаки повернули назад и, пройдя мимо Кулар, стали возвращаться к Кашлыку, «прогребаючи все городки и волости». Однако им не суждено было благополучно закончить поход.
Неудачи под Куларами имели роковые последствия. Противники Ермака воспрянули духом и предприняли попытку уничтожить отряд Ермака. Карача с оставшимися у него воинами задумал устроить казакам западню. Ку-чум, державшийся подальше от Иртыша, присоединился к нему.
Чтобы задержать казаков, татары расставили на пути следования Ермака своих людей, которые в один голос показывали, что видели «бухарцев» в верховьях Вагая. Хитрость вполне удалась Кучуму. Отряд Ермака повернул с Иртыша на Вагай.
Фольклор – не слишком надежный источник, чтобы служить основой для достоверного исторического повествования. Но все же можно заметить, что все сибирские летописи и предания совпадают в двух решающих моментах. Ермак отправился вверх по Иртышу, чтобы выручить «бухарский» караван. Свой последний лагерь он разбил близ устья Вагая.
Левый приток Иртыша Вагай имеет протяженность 250 километров, его ширина – от 40 до 80 метров. Летом река мелеет, и глубина составляет в среднем от полутора до двух метров.
Со слов участников похода архиепископский дьяк записал, что казаки, занятые поисками «бухарцев;›, поднялись по Вагаю до Атбаша. Татарское урочище Атбаш стояло на торговом пути, который вел с юга из-за Ишпма через Вагай на Кашлык. С одной стороны к урочищу вплотную подходили густые леса, с другой – непроходимые болота, простиравшиеся верст на 80 вдоль Вагая.
Кунгурские «сказы» сохранили некоторые подробности плавания флотилии по Вагаю. Казаки «в трудности» поднялись вверх по течению реки, никого не нашли там и к вечеру вернулись к устью.
Где-то вблизи устья Вагая Ермак разбил свой последний лагерь. Много лет спустя историки попытались уточнить местоположение этого лагеря. Они вели поиски с применением самых совершенных средств. Результаты превзошли все ожидания. Аэрофотосъемка устья Вагая позволила обнаружить на реке пересохшую излучину, некогда служившую главным руслом. Возникло предположение, что в XVI веке казаки остановились в излучине Вагая. Однако эта гипотеза плохо согласуется с письменными источниками и картографическим материалом.
Соратники Ермака помнили, как вместе со своим вождем они по Иртышу «доидоша близь Вагайского устья и заночевали на Перекопи». Тобольские разрядные записи подтверждали, что казаки «на Вагайской перекопа стали начевать на острову».
Где же располагалась памятная для ермаковцев «перекопь»?
Никто не мог знать УТОГО лучше, чем Семен Ремезов. Ему пришлось составить первый чертеж местности, прилегавшей к Иртышу. Недалеко от устья Вагая Иртыш извивался подобно змее. Старательно вычертив излучину на своей карте, Ремезов записал также и ее название «Вагайская лука». У самого основания излучины Иртыша он наметил тонкую цепочку проток, над которой пометил: «Перекопь Ермака». Ремезов не сам придумал это название. Его употребляли источники, составленные в самом начале XVII века. «Язык земли» запечатлел в себе память о последней стоянке Ермака.
Тобольский картограф слишком буквально понял название «Перекопь Ермака». В своей «Истории» он записал, будто предводитель казаков, достигнув Агитской луки на Иртыше, «чрез волок (у основания луки) перекопь учинил и до усть Вагая реки» прошел. На самом деле у казаков не было ни возможности, ни нужды в том, чтобы копать канал на месте волока в излучине Иртыша.
Казакам пришлось идти на веслах много часов, преодолевая сильное течение. Не найдя никого в верховьях Вагая, они вернулись на Иртыш. Последний поход Ермака близился к концу.
Днем все небо затянулось грозовыми тучами. К вечеру хлынул ливень. Люди промокли до нитки. Надвигалась буря, и Ермак велел кормчему искать место для стоянки, едва струги обогнули Вагайскую луку. Казаки попали в давно знакомые им места. Длинный ров, прорытый у самого основания луки, сулил надежное убежище тем, кто вздумал бы переночевать на «острове». Для казаков Вагайская лука была памятным местом. Именно здесь они врасплох напали на Маметкула и среди ночи пленили лучшего из полководцев Кучума.
С тех. пор прошло более.двух лет. Из пяти сотен каза-, ков уцелела одна. Но даже с горстью закаленных бойцов Ермак внушал врагам страх. Отряд только что прошел победным маршем до южных рубежей Сибирского «царства», повсюду громя врага. Никто не ждал того, что К.у-чум после всех поражений рискнет вновь помериться силами с пришельцами.
Разбивая лагерь, Ермак не знал, что всего лишь в нескольких верстах от «острова» затаилось в засаде целое татарское войско.
Летописцы сочинили немало небылиц по поводу ло-следнего ночного боя. Хан Кучум долго.колебался, прежде чем отважился помериться силами с Ермаком. В его войске будто бы был смертник, осужденный на казнь. Его-то хан и послал на разведку в казачий лагерь. Смертник прокрался за перекоп и сумел украсть у спящих пищаль.
Позднее летописцы украсили этот рассказ новыми впечатляющими деталями. Кучум будто бы дважды посылал смертника в казацкий лагерь и отдал приказ о нападении лишь после того, как лазутчик стащил у спящих три пищали и три вязни. (Вязиями называли ремни, на которых держалось оружие.)
На самом деле не мифический смертник, а тьма и непогода позволили татарам осуществить внезапное нападение на ермаковцев.
С историей последнего боя на Иртыше связано одно из тех открытий, которые мгновенно меняют все привычные представления. Любое повествование о сибирской экспедиции завершается картиной полной гибели отряда Ермака, окруженного татарами.
Привычное представление заколебалось после того, как историки нашли в архивах древний список синодика. Тщательное сопоставление вновь найденного текста с поздней летописной копией обнаружило обстоятельства, казавшиеся почти невероятными.
Первый синодик был составлен в то время, когда тобольские ветераны прилежно записали свои «речи» – воспоминания на архиепископском дворе. Дьяки Киприа-на переписали «речи», придав им форму поминальной записи. В составе поминально]! книги первой половины XVII века синодик сохранился до наших дней. О чем же поведали участники последнего боя?
хИ подсмотреша нечестивый (воины Кучума) и напа-доша на станы их (казаков) нощшо, и (казаки) ужасну -ишся от нечестивых и в бегство приложиишся, а иным (суждено было остаться) на станах побитым и (так) кровь свою пролиша Яков, Роман, Петра два, Михаил, Иван, Иван и Ермак».
Казакам пришлось пережить в Сибири немало отчаянных и трагических, моментов. Но гибель предводителя навсегда осталась для них самым тяжким и мучительным воспоминанием. Об этом эпизоде они говорили мало и неохотно. Что бы то ни было, ветераны изложили историю последнего боя кратко, но с полной правдивостью и откровенностью. Разбуженные среди ночи, они бежали на стругах прочь, а их предводитель с немногими соратниками остался лежать на берегу.
Когда архиепископский книжник взялся за составление летописи, его не удовлетворил бесхитростный рассказ ветеранов. Выходило так, что казаки, подвергшись нападению Кучума, бросились к стругам, груженным добычей, и бросили на берегу своего вождя. Летописец взялся придать рассказу более благопристойный вид. Очинив перо, он старательно вымарал из синодика все сведения о бегстве казаков и записал свою версию того, что произошло:
«Поганые же подсмотриша их (казаков) и нападоша на станы их нощию (…) и там все (казаки) избиены бы-ша. И на том деле убиенным Ермаку,, еже изволи им бог живот скончати, вечная память большая и возглас большой».
При составлении летописи книжник повторил сведе-.ния из исправленного синодика: «прииде на воинов смерть и та ко живота своего гознуша, убиени быша». Но ему надо было объяснить, как узнали о разгроме Ермака те, кто вернулся на Русь. Для этого летописец вставил в свой текст не совсем к месту фразу о том, что все ерма-ковцы погибли, «токмо един казак утече». Он и доставил ужасную весть в Кашлык.
Выдумку тобольского книжника повторили все последующие сибирские летописцы, а затем Семен Ремезов.
В последнем походе с Ермаком была примерно сотня казаков. Из похода вернулось девяносто.
Никто не мог знать в точности, что произошло на Ва-гайской луке в ту ночь, когда разыгралась буря. Ясно лишь одно. Если бы казаки поддались панике, разгром и истребление отряда были бы неизбежны. Этого не произошло. Коль скоро почти вся сотня в обстановке внезапного ночного нападения смогла погрузиться на суда и сняться с якоря, из этого следует, что отряд отступил, сохранив порядок.
Жизнь, полная риска и опасностей, приучила казаков к осторожности. Подозрения насчет их беспечности неосновательны. Свои «пологи» казаки ставили подле борта корабля. У каждого бойца был свой кормчий и свое место на струге. Едва начался ночной переполох, казаки в мгновение ока оказались на своих судах.
В то время как архиепископские дьяки взялись за составление летописи, в Тобольске жили не только старые ермаковцы, но и татары, некогда сражавшиеся на стороне Кучума. Их воспоминания о последних минутах Ермака так заинтересовали летописца, что он включил их ^сказку» в текст своего сочинения. Строгановский придворный историограф переписал эту «сказку» из ранней летописи в неизменном виде:
«Впоследствии же некие от язык (местных татар) глаголют о том, яко воспрянул тут храбрый ваш воин Ермак от сна и увидел дружину свою, от нас (татар) побивае-му… и побежал в струг и не мог добраться до своих, понеже те были уже в дальнем расстоянии, и тут ввергся в реку и утопе».
Напавшие на лагерь татары мало что успели разглядеть в темноте, но все же они знали несколько больше, чем казаки. Так они определенно знали, что раненый Ермак утонул в Иртыше, а не остался среди побитых на берегу. Бывшие воины Кучума не забыли также того, как русские струги исчезли в ночной мгле и они ничего не могли поделать, чтобы остановить и*.
Нападавшие понимали, что казаки Ермака окажутся в их руках, едва будут захвачены их струги. Для казаков единственная возможность избежать поголовного истребления состояла в том, чтобы погрузиться в свои струги и как можно скорее отчалить от берега. Командирский струг отчалил от берега последним. Прикрывая отступление отряда, Ермак отбивался от наседавших врагов, пока не был ранен и не свалился в воду.
Подробности насчет того, что Ермака увлекли на дно два тяжелых панциря – подарок царя, носят легендарный характер. Даже в походах воины надевали тяжелые панцири лишь перед боем. Никогда никто из них не спал в доспехах. Во время ночной тревоги у Ермака едва ли было время облачиться даже в один доспех.
Если предположить, что Ермак успел набросить на себя кольчугу, то все же это не был царский панцирь, поскольку в действительности Иван IV никогда не дарил ему доспехов.
Народный сказитель и поэт Кирша Данилов подслушал в Сибири казачью песнь о последних часах славного атамана.
В татарских аулах пели свои песни. Героями одной из них были два богатыря – русский Ермак и татарский Кучугай.
При дворе Кучума, кажется, в самом деле служил мурза Кучугай или Кутугай. Согласно записям Ремезова, Кучугай собирал ясак на Туре и был взят в плек казаками.
Ермак обошелся с пленником великодушно. Одарив, он отпустил'его к Кучуму.
По преданию, могучий; и храбрый Кучугай будто бы и стал победителем Ермака. При ночном нападении на казацкий лагерь Кучугай «устремился за Ермаком в струг; стругу же отплывщу от берега и плывшу по рекы; они же показаша между собою брань велию, сразишеся друг с другом». Вооруженный саблей Ермак «нача одолевать мурзу, размахивавшего коротким копьем. Но у казака развязался ремень шлема и обнажилось горло. Тут «Кучугай проводе (Ермака) в гортань».
В конце Ливонской войны Россия переживала тяжкое время. Военные поражения следовали одно за другим. Успех горстки казаков, разгромивших Кучумово царство, блеснул, как молния во тьме, поразив воображение современников.
Поколение Ермака явилось на свет всего лишь через полвека после того, как русский народ сбросил власть зо-лотоордынских ханов. Для этого поколения борьба с Ордой не была далеким прошлым. Современники Ермака, а может быть, и он сам, видели Москву, дотла сожженную татарами. Набеги ордынских феодалов, пленение тысяч мирных жителей были для казаков впечатлением повседневной жизни. В борьбе с ордынцами прошла вся жизнь Ермака.
Заняв столицу Кучума, вольные казаки могли вернуться на Русь, обремененные богатой добычен. Но не такими были Ермак и его товарищи. Казачий «круг» постановил присоединить разгромленную Кучумову орду к России. Решение «круга» казаки осуществили ценой своей жизни.
Первый сибирский историк Семен Ремезов многие годы собирал народные сказы» о Ермаке. Он первым попытался нарисовать портрет удалого атамана: «бе бо вельми мужествен и разумен, и человечен, и зра-нен, и всякой мудрости доволен, плосколиц, черн брадою и власами кудряв, возраст средний и плоек, плечист».
Три года малочисленная дружина не знала поражений перед лицом многочисленных неприятелей. Враги, наседавшие со всех сторон, суровые морозы, голод и невыносимые лишения – ничто не могло сломить волю казаков к победе.
В последней ночной стычке поредевший отряд понес небольшие потери, но лишился испытанного вождя. Смерть Ермака означала конец экспедиции.

ВТОРОЕ «ВЗЯТИЕ»

Казаки налегали на весла изо всех сил, чтобы поскорее покинуть злополучный «остров» на Перекопи. Одним кормчим удалось вывести суда на стремнину и вырваться вперед. Другие жались к берегу. Но там легко было посадить корабль на мель. Во тьме суда потеряли друг друга из вида. Лишь когда рассвело, струги стали собираться группами.
Люди нуждались в отдыхе, и командиры выбирали для.остановок острова, располагавшиеся вдали от берега. На островках казаки разжигали костры, варили пищу, сушили промокшую до нитки одежду.
Когда в гавани у Кашлыка бросил якорь последний струг, казаки убедились, что Ермака нет среди уцелевших.
После небольшого отдыха атаман Матвей Мещеряк собрал «круг» и задал всему товариществу один-единственный вопрос: что делать дальше? «Круг» решил немедленно возвращаться на Русь.
Казачья флотилия проследовала из Кашлыка вниз по Иртышу на Обь, а оттуда Печорским путем через Собь на Пустоозеро.
Покидая Сибирь, казаки не знали того, что посланный им в помощь отряд правительственных войск преодолел уральские перевалы и стремительно приближался к брошенному Ка шлыку.
Военное ведомство извлекло уроки из катастрофы, постигшей воеводу Волховского. Бояре решили направить в Сибирь вдвое больше сил – 700 человек. Воевода Иван Мансуров имел при себе большие запасы продовольствия. Его люди были снабжены всем необходимым для строительства острога. Но воевода не поспел в Сибирь вовремя.
Весть о гибели Ермака на Вагае и бегство уцелевших казаков из ханской столицы-Кашлыка мгновенно облетела татарские юрты.
Наследник Кучума царевич Алей не ждал ни минуты. Его люди устремились на север, загоняя лошадей. Они видели своими глазами, как последний казачин струг отплыл из окрестностей Кашлыка.
Воины Алея тут же заняли опустевшее урочище.
Победа на Вагайской луке упрочила престиж Кучума, но не вернула ему прежней власти над Сибирью. Престарелому хану не удалось удержать при себе могущественных татарских мурз.
С тех пор как в пределах Сибири появился хан Сей-дяк из старой династии, свергнутой Кучумом, многие татары ушли к нему. Силы Сейдяка росли со дня на день. Наконец на его сторону перешел Карача.
При дворе Кучума Карача был всего лишь слугой – визирем. Посадив на трон Сейдяка, Карача рассчитывал править ханством его именем.
Старая лиса Кучум, оказавшись в трудном положении, откочевал в степи, а оборону своей столицы поручил царевичу Алею. Но Алея преследовали неудачи. Не успел он укрепиться в урочище, как нагрянул Сейдяк. В бою с ним погибли семь кучумовичей. Алей, по одним сведениям, бежал, по другим – попал в плен к Сей-дяку.
Направив в Сибирь флотилию Мансурова, русское командование поставило перед воеводой две основные задачи – закрепиться «в Старой Сибири (или Каш лыке на Иртыше) и в Новой Сибири на Тюменском городище» (на Туре).
Туру Мансуров миновал, не встретив сопротивления. Но достигнув Кашлыка, воевода неожиданно для себя увидел на берегу вместо казаков многочисленную татарскую рать.
После многократных поражений от казаков татары едва ли могли выдержать атаку со стороны многочнсленного стрелецкого отряда. Но Мансуров так и не решился пустить в ход свои пушки.
Он не знал о кровавом соперничестве между Кучумом и Сейдяком, зато помнил о несчастной судьбе Волховского. Известие о смерти Ермака произвело на него тягостное впечатление.
Воевода не осмелился отдать приказ о высадке ратных на берег и штурме Кашлыка. Вместо этого он предпринял попытку догнать отступающий казачий отряд.
Пока судовая рать плыла по Иртышу, наступили холода. Опасаясь того, что близкие морозы могут в любой момент сковать реки льдом, Мансуров принял решение зазимовать на Оби.
Стрельцы были снабжены в изобилии и зимней одеждой и инструментами. Зимовье на Оби не пугало их.
Воевода умело использовал последние недели осени, чтобы подготовиться к зиме. Близ устья Иртыша ратные люди срубили Обский городок, на время ставший опорным пунктом русских в Зауралье.
После гибели Ермака «князьки» в Приобье поспешили сложить присягу царю. Они собрали множество воинов и осадили русских в их укреплении. В течение дня ханты приступали к урочищу со всех сторон. На другой день «князьки» привезли в окрестности острожка идола и устроили жертвоприношения. Метким выстрелом из пушки ратные люди разбили вдребезги дерево, под которым ханты устроили свое мольбище. Напуганные хкнязь-ки:› разбежались.
Весть о строительстве государева острожка против устья Иртыша вызвала тревогу среди населения нижней Оби. Старейшины и князьки понимали, что следом за воеводами на их земли явятся сборщики ясака, и старались сохранить «старину»- давно сложившиеся отношения с Русью.
Одним из самых сильных князьков на нижней Оби был князь Лугуй. Ему подчинялось несколько урочищ, раскинувшихся на восточном и западном берегах Оби. Под властью Лутуя объединилось несколько урочищ – знаменитый городок Ляпин, Березов, Куноваг, Илчма и My н кос.
«Княжество» Ляпин признавало власть Москвы при Иване III. С тех пор многое переменилось. Племена югры перестали платить дань московским государям или платили ее от случая к случаю. Но торговля между Русью и Приобьем не прекращалась.
Посредниками в торговле издавна выступали коми-зыряне, жившие на реках Вымь и Вычегда. Старая дорога, шедшая из Ляпина в Березов, носила у местного населения название «зырянской дороги», тогда как русские именовали ее «русский тес».
Русские торговые люди ездили на Обь, а остяки освоили путь к зырянам на Вымь.
Гибель идола под государевым острожком навела страх на всю округу. Бежавшие от пушек Мансурова «князьки» ждали новых для себя бед.
Л угу и не стал ждать и по зимнему пути выехал с отрядом воинов в Россию. Более полугода «князек» странствовал по русским дорогам, прежде чем добрался до цели. В А^оскве Лугуя приняли дьяки Посольского приказа. Царь Федор велел щедро одарить его, потому что «он к нам приехал наперед всех бить челом». Московские власти высоко ценили послушание местных владетельных особ. Все просьбы Лугуя были тотчас удовлетворены.
Челобитье сибирского «князьки» заключало в себе несколько пунктов. Лугуй желал получить жалованную грамоту, чтобы обезопасить свои владения от военных действий со стороны Мансурова.
В Посольском приказе не знали, сам ли Мансуров сидит в Обском городке или кто-нибудь из его помощников. Поэтому грамоту дьяки адресовали ратным людям Обского городка без обозначения имен. Им запрещалось «воевать» князя Лугуя, и «племя его все и его людей, которые в тех во шти (шести) городках сидят».
Другая просьба заключалась в том, чтобы Лугун платил дань не воеводе Обского городка, располагавшегося слишком близко к Ляпину, а царским приказным людям в Вымской земле, за тысячу верст от Березова.
После придирчивых расспросов дьяки определили размеры дани с мирных остяков. Лугуй должен был привозить в Вымь лично или передавать через братию и племянников и семь сороков соболей лучших» ежегодно. Это значит, что число мужчин в племенном союзе Лугуя приближалось к тремстам.
Царь Федор запретил воеводам брать дани, поминки и посулы с подвластных Лугую городков.
В августе 1586 года Лугуй забрал государеву грамоту из Посольского приказа и выехал в родные места.
Царь Федор получил возможность пополнить своп п без того длинный титул. К словам «Обладатель всея Сибирские земли» его дьяки прибавили: «и великие реки Оби».
Отправив за Урал крупные силы во главе с Мансуровым, Андрей Щелкалов поспешил заверить иностранных дипломатов, будто покорение Сибири окончено. «А поделал государь, – объявили царские дипломаты за рубежом,- го роды в Сибирской земле в Старой Сибири, и в Новой Сибири на Тюменском городище, и на Оби на усть Иртыша тут город те государевы люди (Мансуров) поставили и сидят по тем городам и дань со всех тех земель емлют на государя».
Заявления Посольского приказа не оставляют сомнения в том, что по истечении года со дня отъезда Мансурова из Москвы московские власти не имели достоверных сведени й о его судьбе. Узнав о появлении ратных людей на Оби, они решили, что воевода подчинил всю Сибирь. Выдавая жалованную грамоту «князьку» Лугую, дьяки повелели зачитать ее «по всем нашим городам в Сибирской земле и на Оби». Их приказ не был выполнен.
Сменив Ермака на посту наместника Сибири, Мансуров должен был обложить ясаком весь обширный Сибирский кран. Предполагая, что воевода пунктуально выполнил наказ, царские послы поспешили заявить за рубежом, что «ясаку положил (царь Федор) на Сибирское царство и на Конду большую, и на Конду на меньшую, и на Пелымское государство, и на Туру реку, и на Иртыш, и на Иргизское государство, и на Пегие Колмаки, и на Обь великую, и на все городки на обские, на девяносто на четыре городы – с году на год имать по пяти тысяч сорок соболей, по десяти тысяч черных лисиц, да по пяти сот тысяч белки больше…».
Двести тысяч соболей – столько мягкой «рухляди» царское правительство надеялось получать из-за Урала ежегодно. И в самом деле, в ближайшие годы государева казна пополнилась неслыханным количеством мехов. Европа была поражена, когда московский двор направил в качестве субсидий («вспоможенья) австрийским Габсбургам через десять лет после гибели Ермака 40 000 собольих шкурок, 20 000 ^униц, более 300 000 белок. Пражские купцы оценили московские меха в восемь бочек золота. На русских рынках пушнина ценилась дешевле.
Власти поручили Мансурову наложить ясак не только на те земли, где побывал Ермак, но и на владения Пегой орды и «Киргизского государства».
Однако воевода Иван Мансуров был одержим лишь одной мыслью: как бы поскорее покинуть незнакомый и чуждый край, где на каждом шагу подстерегали опасности. Дождавшись весны, отряд Мансурова покинул Обское городище и, не медля ни дня, ушел на Русь.

ОСНОВАНИЕ ТОБОЛЬСКА

Пятьсот сорок казаков прибыли с Ермаком в Сибирь. Лишь девяносто ушли из Кашлыка с головой Иваном Глуховым и Матвеем Мещеряком. Еще три-четыре десятка ермаковцев, ездивших с посольством в Москву, были задержаны там властями.
Казаки налегали на весла, опасаясь, как бы зимние морозы не застигли их з пути. Осень стояла холодная и ветреная. Низкие темные тучи застилали небо до горизонта.
На Оби поднялась крутая волна. Караван из шести тяжелогруженых стругов затерялся на водных просторах реки. Суда с трудом преодолевали волну.
Казаки могли пройти на Березов и Ляппн и тем самым сократить себе путь. Но они избегали хантских урочищ и прошли через владения князя Лугуя, нигде не задерживаясь.
Пройдя несколько сот верст за Березов, отряд добрался до Обдор, а там повернул на запад по речке Собь. Перед глазами путников открылась безжизненная северная тундра.
По Собн струги шли против течения. Ландшафт менялся на глазах. Тундра уступила место предгорьям. Справа и слева теснились громады гор. Истоки Соби располагались поблизости от перевалов. Но в верховьях река изобиловала порогами и скалами.
Казакам приходилось не раз разгружать струги и обходить пороги. Наконец они вступили в глубокое ущелье, за которым начинались перевалы.
Уральские горы задержали отряд на несколько недель. Три года прошло с тех пор, как ермаковцы перешли границу между Европой и Азией в районе Тагильских перевалов. Тогда казаки двигались на восток твердой поступью. Ермак умел вдохнуть в них уверенность. На обратном пути в отряде царили растерянность и усталость.
Иван Глухов по привычке покрикивал на ратников. Но его распоряжения беспрекословно исполняли лишь немногие стрельцы, сбившиеся подле него. Струг Глухова постоянно отставал от казачьих, судов и плелся в хвосте каравана.
Казаки держались прежних порядков и ничего не решали без ведома «товарищества». После гибели Ермака они молчаливо признали старшинство его первого помощника Матвея Мещеряка.
С перевалов отряд спустился на реку Усу и вышел на Печору. Отсюда казаки могли двинуться вверх по Печоре в Пермский край, либо по рекам Ижме и Ухте на Вымь, либо по Цильме на Мезень.
Вольных казаков тянуло на Каму, откуда нетрудно было вернуться в покинутые зимовья на Волгу, Яик и Дон. Но они уже преуспели на государевой службе. Царь щедро наградил их за «сибирское взятие». Воевода Иван Глухов обещал еще большие милости на Москве.
Казаки бранились до хрипоты, пока не пришли к общему согласию. Воевода Глухов предложил им идти в ближайший государев острог на Пустоозеро, где их ждали теплые избы и провиант. Но, чтобы добраться до Пустоозера, надо было отклониться от прямого пути и пройти еще несколько сот верст на север, в устье Печоры. Надвигалась зима, и ермаковцы решили последовать совету воеводы.
Мансуров провел зиму в Обском городке, Глухов с казаками – в Пустоозере. Ранним летом 1586 года отряд вновь выступил в путь.
Вести, привезенные ермаковцами в Москву, были неутешительными. Власти не удостоили казаков ни чести, ни наград. Но хорошо было и то, что царь Федор;:ка них не опалился».
Ермаковцы прибыли в столицу в неподходящее время. Междоусобия, начавшиеся в стране после смерти Грозного, вспыхнули с новой силой. Не только мирские люди, но и духовенство погрузилось в пучину раздора.
Еще Грозный сетовал на то, что на Руси померкло прежнее благочестие. Монахи, писал этот неистовый ревнитель православия, только по одеянию иноки, а делается у них все, как у мирян, вот что делается в Чудовом монастыре, стоящем посреди столицы, перед нашими глазами!
Монахи Чудова монастыря, располагавшегося под окнами царского дворца в Кремле, погрязли в мирских заботах и делах. Они заботились об округлении своих вотчин, собирали оброки с крестьян, ссужали деньги в рост. Не чужды были им и придворные интриги.
Строгановы растеряли свои денежные богатства, и в 1584 году Максим Яковлевич занял в Чудове большую по тем временам сумму -100 рублей. 31 января 15S4 года он привез чудовскому казначею весь долг, а чтобы погасить ростовщический процент, отдал в монастырь 200 пудов соли.
В стенах Чудова монастыря Максим Строганов встретился с казаками, которые некогда служили в его острожках по найму, а потом ушли в Сибирь. В феврале – марте Черкас Александров и Савва Волдыря сделали богатые вклады в пользу монастыря. Они принесли в обитель сибирских соболей и деньги.
Чудовский монастырь вел давнюю дружбу с боярами. Поступить в обитель могли лишь те, кто пожертвовал крупную сумму денег. Получив от ермаковцев много мягкой «рухляд и», монахи сделали для них исключение. Сибирский казак Иов Вышата, удрученный старостью и болезнями, принес 6 рублей денег и бил челом архимандриту, прося постричь и упокоить его в обители. Внесенная сумма была слишком мала, но монастырь принял Вы-шату.
Когда з Москве произошли волнения, Вышата вместе со всей чудовскон братией участвовал в обороне Кремля от нападения восставших горожан.
Дела в Сибири складывались неладно, и московские власти не решались более задерживать в Москве ермаковцев. Черкас Александров, Савва Волдыря и их сотоварищи получили приказ готовиться к походу в Сибирь. Когда в Москву прибыл Матвей Мещеряк, Разрядный приказ передал его сотню в распоряжение вновь назначенных сибирских воевод.
Русское государство заключило перемирие с соседями. Но угроза войны не миновала. Военная слабость государства и внутренние раздоры ободрили врагов. С весны отряды ратных людей потянулись к южным границам, которым угрожали набегом крымцы и ногайцы. Сгустились тучи войны над западными рубежами. Стефан Баторий спешно формировал армию для нового вторжения в Россию.
В таких условиях Разрядный приказ не мог послать за Урал крупных воинских сил. Возглавили поход в Сибирь воевода Василий Борисович Сукин и Иван Мясной. Сукин был человеком молодым, не имевшим за плечами большого боевого опыта. Известный стрелецкий командир Иван Мясной отличился в последние годы Ливонской войны.
Василий Сукин превосходил знатностью и Волховского, и Мансурова. Судя по этому косвенному признаку, его отряд не уступал по численности отряду Мансурова.
Весть о гибели Ермака произвела самое тягостное впечатление на руководителей Разрядного приказа. Они не помышляли об овладении всей Сибирью, о покорении Кучумова царства заодно с Пегой ордой. Сукин получил приказ перевалить за Уральский хребет и закрепиться на реке Туре, не предпринимая наступления в глубь Сибири. Выполняя приказ. Сукин занял покинутое татарское городище Чимги-Туру. Старая столица ханства располагалась на круче, между двумя глубокими оврагами. Воеводы осмотрели ее и нашли слишком тесной. Ратные люди стали «рубить» город на новом месте, между Турой и Тюменкой. Государева крепость – Тюменский острог был выстроен в виде четырехугольника. Подходы к нему надежно прикрывали обрывистые берега Туры и непроходимый овраг.
Прошел год, и Москва направила в Сибирь голову Данилу Чулкова с несколькими сотнями стрельцов. Разрядный приказ вспомнил об опыте казанской войны. Царские воеводы несколько лет ходили походом на Казань, но не могли добиться успеха. Тогда они выстроили на Волге крепость Свпяжск. Опираясь на эту крепость, царская рать сокрушила татарское царство.
Чулкову не велено было штурмовать Кашлык. Но его снабдили всем необходимым, чтобы выстроить крепость в непосредственной близости от «Старой Сибири».
Отряд Чулкова спустился по Туре и Тоболу на Иртыш. Там голова и присланные с ним строители тщательно обследовали местность и заложили острог на высоком восточном берегу Иртыша, против устья Тобола.
Воевода Чулков мог видеть всю округу с вершины «горы», где началось строительство. Под «горой» на берегу Иртыша раскинулись изумрудные луга, покрытые густой травой. С другой стороны гору подпирала речка Курдюмка. Она впадала в Иртыш, образуя мыс. Заводь за мысом могла быть использована как естественная гавань: «плавающим же защиты тут от бури и пристанище
тихо и покойно».
Ратные люди спешили закончить строительство до наступления зимы. Они поставили крохотный острог. «Город первый,- записал тобольский дьяк,- срублен из судового лодейного лесу небольшой острогом и нос (мыс) забирай». Несколько лет спустя возле старого острога возник посад, Тогда воеводы перестроили и расширили старые укрепления: срубили «из лодейного лесу» город Тобольск, «весь рубленый», поставили «острог небольшой круг посаду» на том же Троицком мысу.
Острог, получивший позже наименование «Новая Сибирь», или «Тобольск», располагался всего лишь в 15 верстах от «Старой Сибири», или Кашлыка.
Военное ослабление России привело к тому, что крым-цы возобновили набеги на Русь. Крымский хан послал в поход своих сыновей с 40 000 всадников. Русские войска своевременно выступили навстречу и вынудили их повернуть вспять.
Кровавые междоусобицы в Бахчисарае дали русским повод к вмешательству в татарские дела. Сын свергнутого крымского хана Мурат-Гирей явился в Москву и был принят на царскую службу. Московское руководство упорно помышляло о водворении в Крыму московского вассала. Подготовляя почву для осуществления этих планов, русские препроводили Мурат-Гирея в Астрахань и сосредоточили там военные силы. По личному распоряжению Годунова в Астрахани была спешно сооружена мощная каменная крепость, одна из лучших в государстве. Русские воеводы выстроили острог на Тереке и крепость на переволоке между Доном и Волгой. Новый город на Волге получил наименование Царицын. Военные приготовления на нижней Волге и Северном Кавказе не оставляли сомнений в том, что Москва ждала военного столкновения с Османской империей и готовилась отразить врага.
Внутренние распри, казалось, охватили весь степной мир -^ от Крыма до Сибири.
Изгнание Кучума из Кашлыка привело к тому, что Сибирское «царство» стало все глубже погружаться в пучину кровавой междоусобной борьбы. Сеид-хан продолжал удерживать столицу «царства», опираясь на поддержку Карачи и правителя Казахской орды. При нем постоянно находился султан Ураз-Мухамед, племянник казахского хана Теввекеля.
Кучум всецело уповал на поддержку «бухарцев», которые некогда помогли ему захватить Сибирь. Старый хан лишь ждал своего часа, чтобы нанести удар сопернику и вернуть себе столицу.
Поглощенный борьбой с Кучумом, Сеид-хан старался избегать столкновений с русскими. Когда воеводы в 1587 году появились у самых стен.ханской столицы, Сеид-хан попытался завязать переговоры с ними. Чулков пригласил хана и Карачу во вновь выстроенный острожок Тобольск на пир.
Хан согласился, но принял меры предосторожности. Он отправился в гости в сопровождении нескольких сот отборных воинов. Голова Чулков располагал куда меньшими силами.
Когда гости явились к воротам Тобольска, Чулков согласился впустить в крепость не более ста человек и предложил им снять оружие перед тем, как сесть за пир-шеский стол. Карача был человеком крайне осторожным, но он видел малочисленность русских и согласился на все их условия.
Когда Сеид-хан, Карача и татары заняли места за столом, они столкнулись лицом к лицу с Ермаковыми казаками. Едва ли можно предположить, будто Чулков сознательно заманил хана в западню. Скорее всего, события развивались под влиянием стихийных сил.
Казаки не простили Караче вероломного убийства Ивана Кольцо и других своих соратников. Они бросились на Карачу и связали его вместе с ханом. Ханская свита была перебита. Однако самое трудное было впереди. Гвардия хана -400 воинов – стояла во всеоружии подле ворот острожка.
В упорном, кровопролитном бою казаки разгромили противника, обладавшего большим численным перевесом. Но они заплатили дорогой ценой за свою победу. В бою погиб «великий атаман» Матвей Мещеряк, возглавивший экспедицию после гибели Ермака.
Сеид-хан был увезен в Москву и там определен на царскую службу.
Пленение Сеид-хана было последним крупным событием, в котором Ермаковы казаки участвовали как организованная военная сила. В дальнейшем судьба разбросала их по разным концам Сибири. Ни одна закладка новой крепости, ни одна военная кампания не обходилась без их участия. Показательна в этом отношении судьба одного из самых молодых участников экспедиции – Гаврилы Иванова. Вернувшись в Сибирь с отрядом воеводы Сукина, он «ставил» крепость Тюмень, «рубил» деревянный. Тобольский городок с головой Данилой Чулковым, участвовал в бою с гвардией Сеид-хана, потом ставил Пелымский и Тарский городок.
Заслуги ветерана первой сибирской экспедиции получили признание лишь тогда, когда он достиг старости. Его назначили атаманом конных казаков в Тюмени. К тому времени немногие из соратников Ермака остались в живых. Казак Черкас Александров вернулся в Сибирь с воеводой Сукиным в чине головы. Долгое время он командовал сотней служилых татар в Тобольске. Сподвижник Ермака прослужил в Сибири более пятидесяти лет. Приказные грамоты 1638 года упоминали о его приезде в Москву и даче показаний в приказе Казанского дворца. В то время дьяки уважительно называли его «Тобольского города атаман Иван Олександров».
Ермаковец Гаврила Ильин в конце жизни возглавил сотню «старых казаков» в Тобольске. Алексей Галкин стал атаманом казаков в Березове.
Дети и внуки ермаковцев продолжали служить в Сибири на протяжении всего XVII столетия. В их среде никогда не умирала память о славных днях «сибирского взятия».

НА ДАЛЬНИХ РЕКАХ

После того как Ермак увел лучшие казачьи сотни на Урал, военные действия на Яике на время стихли. В течение трех лет станичники тщетно ждали их возвращения. Но время Ц1ло, и казачьи зимовья пополнились новыми толпами удальцов, прибывших из России, Собравшись с силами, вольница возобновила войну с кочевниками.
Правитель Большой орды князь Урус давно порвал мирные сношения с Москвой. Его послы обивали пороги ханского дворца в Бахчисарае. Они домогались посылки нового турецко-татарского войска на Астрахань и обещали, что Ногайская орда окажет км на этот раз действенную помощь. Крымцы вели свою войну с Россией и не слишком доверялись обещаниям ногайцев. Действия вольных казаков связали силы Ногайской орды.
В те самые дни, когда ермаковцы отбивались от татар в Кашлыке, князь Урус дал знать своим союзникам, что яицкие казаки учинили ногайцам «тесноту великую», ходили войной за Яик в трехдневный поход -/.днища с три», достигли реки Эмь (Эмбы) и «поизставили там городки многие».
Ермаковы сотни входили в состав волжского казачьего войска. Их сотоварищи, подвергшись преследованиям на Волге и перебравшись в Заволжье, основали и там Яицкое казачье войско. Предводителями его стали те самые атаманы, которые некогда порвали с Ермаком и отказались идти вместе с ним в Приуралье. Война с ногайцами закипела с новой силой. Первый поиск против орды возглавил атаман Матюшка. Как и атаман Матвей Мещеряк, известный сподвижник Ермака, Матюшка бежал в волжские станицы из Мещерского края.
Став атаманом, Матюшка собрал на Яике 500 казаков и напал на улус мурзы Баба-Хози. Мурза погиб в стычке. Весть о дерзком набеге казаков распространилась по всем ногайским улусам. Один за другим к кочевью Баба-Хози подходили с разных сторон отряды Сеид-Ахмата, Кучюк-мурзы, хана Мурзы Урусова, Яраслан-мурзы и Ситый-мурзы.
Атаман.Матюшка с казаками укрылись в балке. Когда же их стали теснить подошедшие ногайцы, они ушли в лес.
Тем временем небо потемнело, задул ветер. С востока поднялась и закрыла полнеба грозовая туча. Пыльные столбы летели по степным шляхам. По временам тучу прорезали огненные зигзаги молний и округа заполнялась грохотом. Вслед за тем полил ливень. Поток воды, обрушившийся на землю, казался нескончаемым.
Застигнутые посреди степи ногайские конники промокли до нитки. Как только ливень стих и выглянуло солнце, кочевники стянули с себя доспехи и стали сушить одежду.
Матюшка не терял времени даром. Высланные им сторожевые станицы незаметно следили за передвижениями неприятельских отрядов. Вскоре сторожа вернулись в лес и доложили, что ногайцы стоят, кочевьем -.‹расплошась;:›. После совета с есаулом и атаманами Матюшка велел людям готовиться к бою. Пройдя через лес «потомком», казаки, подбодряя себя громкими криками, обрушились на неприятеля.
Ногайцы были застигнуты врасплох. Среди них поднялась паника. Побросав доспехи и одежду, воины ловили лошадей и устремлялись в степь, подальше от леса. Пастухи тщетно пытались сбить в кучу и отогнать овец.
Ногайские «вежи» опустели в мгновение ока. Один лишь Кочкар Имилдеш, ближайший советник правителя орды, пытался организовать сопротивление. Но он был убит метким выстрелом из пищали.
В руки казаков попало 200-300 душ пленников татар, сестра князя Уруса и несколько знатных мурз. Им достались горы доспехов и оружия. Казаки отбили огромные отары овец.
Хан Урус был вне себя от гнева, когда узнал о погроме. Он вызвал к себе царского посланника Хлопова, только что прибывшего в Сарайчик, и обрушился на него с упреками.
«Государь к нам прислал послов,- негодовал он,- да и войну за ними прислал, а приходили де те люди – Матюшка с войском – на наши улусы с астраханских воевод ведома!».
Урус нимало не сомневался в том, что яицкие атаманы напали на орду по наущению царских воевод. Показания пленных подтвердили его подозрения.
Ободренный поддержкой Москвы и одержанной победой, Матюшка и прочие атаманы созвали круг и постановили выстроить укрепленный острожек, чтобы окончательно утвердиться на Яике.
Казаки устроили себе засеку -«сечь» на обширном острове при впадении реки Илек в реку Яик. Не теряя времени, казаки приступили к строительству городка на возвышенности посреди острова. Они воздвигли вал, укрепили его частоколом, окружили острог глубоким рвом.
Узнав о действиях казаков, Урус призвал к себе посланника Хлопова и объявил ему, что летом, «пришед на Яик, казаков с шестьсот и семьсот человек поставили город большой».
При царе Борисе московские картографы составили «Книгу Большому чертежу» всего Российского государства. Описав реку Яик и устье Илека, они пометили: «На усть roe реки остров Кош-Яик, а промеж тем протоком и рекой Яик на острову казачьей городок».
Городок на Кош-Яике стал для яицких казаков тем, чем были Запорожская Сечь для украинских казаков и Раздоры для донцев.
Властители Ногайской орды решили любой ценой разгромить яицкое войско и изгнать казаков из их городка.
Хан Мурза Урусов и Яраслан-мурза попытались разгромить казаков до того, как те успели закончить строительство городка. С войском в 600 всадников они поспешили к Кош-Янку и остановились на ночлег у ближайшего леса. Узнав о появлении неприятеля, казаки вышли из городка и, незаметно «прокрадчись» сквозь лес, напали на врага. Ногайцы бежали прочь.
Казаки не успели как следует отпраздновать свою победу, как к И.чеку подступило войско Сеид-хана. Несколько казаков, беспечно трудившихся в своих куренях, были схвачены и приведены в шатер мурзы.
Пленные упорно называли себя «государевыми людьми» и твердили, что построенный ими городок «крепок» и ногайцам не удастся его взять: «каэаки-де стоят на Яике в крепости., а около их вода; и суды, и лошади, и животины у них есть». Казаки располагали флотилией, что затрудняло действия ногайцев. Сеид-хан стоял под городком восемь дней, а затем послал своих людей на приступ.
Казаки произвели вылазку и перебили тридцать человек из числа атакующих. Ногайцы не осмеливались возобновить штурм и ушли в степи.
С наступлением осени князь Урус, призвав на помощь Сеид-Ахмата, Урмагмет-мурзу, и еще шестерых братьев с их войсками, а также сына Хан-мурзу с войском, собрал все силы Большой Ногайской орды и отправился на завоевание казачьего городка. В авангарде его войска шла ханская гвардия -«нагай двести человек с рушницами (ружьями)».
Ногайцы переправились на остров и подступили «к городку с приметам, а хотели, приметав лес, да город зажечь». Подобно муравьям воины сновали по лесу и, собрав охапки сухого хвороста, несли его к крепости. Ночью специально отобранные воины и невольники должны были забросать хворостом ров и сжечь деревянные стены острожка.
Но казаки не стали ждать ночи. Они не побоялись вступить в бой с противником, имевшим многократное превосходство в силах. Атаманы Матюшка, Мещеряк и Богдан Барбоша смело атаковали ногайскую гвардию, разгромили ее и забрали «все рушницы и рухлядь». Князь Урус пытался выручить своих стрельцов, но не добился успеха. Потеряв 200 человек убитыми, он бежал с поля боя.
К вечеру поднялась буря. Сильный дождь с градом продолжался всю ночь. Ногайцы не смогли уйти далеко от Илека. Казаки догнали их и на рассвете атаковали с разных сторон: «пришли ни них тискам, разделясь на шестеро {на шесть отрядов), и побили».
Поражение Уруса на Яике имело такое же значение для судеб южного Прнуралья, как и разгром Кучума для судеб Сибири.
Царское правительство поспешило присвоить плоды всех побед вольных волжских казаков над Ногайской ордой. Летом 1586 года московский посланник уведомил князя Уруса о том, что царь Федор приказал выстроить крепости в четырех местах: «на Уфе, да на Увеке, да на Самаре, да на Белой Воложке».
Борис Годунов принял деятельное участие в разработке планов восточной политики. Планы эти имели далеко идущие цели. Русские власти решили основать новые крепости в устье Самары, на Увеке (будущий Саратов), на среднем течении реки Белой и в ее устье поблизости от реки Яик, чтобы взять под свой контроль все пути с Волги в земли Яицкого казачьего войска.
Князь Урус тщетно протестовал и грозил Москве разрывом. Он был занят войной с Барбошей, и царские воеводы могли строить укрепления, не опасаясь нападении кочевников. Государевы пограничные крепости воздвигались в глубоком тылу, надежно прикрытые передовыми казачьими городками.
Ногайцы тщетно надеялись на помощь крымцев. В Крыму вспыхнули кровавые междоусобицы. Спасая жизнь, царевич Мурат-Гирей бежал из Крыма на Русь и стал вассалом царя. Москва приступила к подготовке большого наступления против Крымской орды. В Астрахань прибыли воеводы с полками. Появление крупных сил отрезвило князя Уруса. Мурат-Гирей, отправившийся в Астрахань вслед за воеводами, убедил его вновь перейти под покровительство Москвы.
Разрядный приказ распорядился привлечь для похода на Крым волжских и липких вольных казаков. Воевода вновь построенной Самарской крепости спешно выслал на Янк гон ца с грамотой. Приглашая атаманов на государеву службу, воевода клялся, что царь «да их службы велит вины их им отдели».
В казачьем городке на Янке собрался круг. Вновь шумели молодцы, бросали шапки наземь старые атаманы. В отсутствие Ермака верх взяли Богдан Барбоша и другие «воровские» атаманы. Они не хотели служить царю, как прежде не желали идти ‹.‹в наем» к Строгановым. Вместе с Барбошей в острожке на Яике осталось 250 казаков. «Воровские» казаки пригрозили расправой гонцу, привезшему воеводскую грамоту. Но атаман Ма-тюшка взял гонца под свою защиту. Вместе с Матгош-кой на царскую службу в Самару отправились 150 казаков.
Назревала воина с Речью Посполитой, и власти рассчитывали использовать в этой войне ногайцев. Грянули морозы, и ногайские послы, ездившие в Москву, вынуждены были зазимовать в Самаре. Тут они неожиданно для себя столкнулись с янцкими атаманами. Послы потребовали, чтобы казаки вернули им полон и захваченную «рухлядь». Те запросили выкуп. Торг закончился перебранкой.
«Воры и разбойники!»- кричали мурзы.
«Не воры мы, а государевы служилые люди!-отвечал им Матюшка,- Сам государь послал нас воевать орду».
Царские дипломаты старались задобрить послов, чтобы не допустить возобновления войны с ордой. Не посвященные в тайны дипломатической игры, яицкие атаманы едва не разрушили все их старания.
Попав в затруднительное положение, самарский воевода поспешил спровадить казаков в Астрахань. В конце октября сотни покинули Самару. Несколько дней спустя воевода в соответствии с полученным из Москвы приказом отозвал Матюшку в Самару.
Когда атаман с несколькими товарищами пришли в крепость, воевода велел схватить их, сковать в «железа» и бросить в тюрьму.
Не ведая за собой вины, атаманы пытались оправдаться. Но их никто не слушал. Дело приобретало дурной оборот. Допрос следовал за допросом, и казаки поняли, что им не миновать веревки.
Находясь в тюрьме, Матюшка сумел склонить на свою сторону нескольких служилых людей из пленной «литвы». Литовцев тяготила царская служба, и они давно подумывали о том, как перебраться в казачьи станицы.
Матюшка знал, что его сотоварищи стояли на Волге под Увеком, ничего не ведая о случившемся. Поэтому он просил литовцев, не медля ни дня, подать им весть о беде. Другой гонец помчался к атаману Богдану Барбо-ше.
Атаманы видели, что попали в западню, и предпринимали отчаянные попытки спасти свою жизнь. Они просили Барбошу прибыть в окрестности Самары не позднее благовещенья (25 марта 1587 года). К тому же сроку Матюшка ждал и своих товарищей из-под Астрахани. Атаманы рассчитывали поднять против воеводы население окрестных станиц и литовцев, служивших в Самаре. Но им не удалось сохранить в тайне свои планы.
Проведав о заговоре, Засекин велел пытать Матюшку и его сообщников литовцев. Их вешали на дыбу и палили огнем. Наконец те не выдержали пытки и признались, что намерены были учинить мятеж, окружить и сжечь вновь построенную государеву крепость, а воеводу и стрельцов побить вместе с ногайскими послами.
Царские струги, на которых плыл московский посол с казной для князя Уруса и с ногайскими мурзами, вмерзли в лед в 200 верстах от Самары. Узнав о назревавшем мятеже сре ди казаков, воевода Засекин немедленно послал стрельцов на струги и велел перевезти царскую казну и посольскую «рухлядь» под защиту крепостных стен. Небольшой отряд стрельцов и «литвы» отправился в ближайшее ногайское зимовье «для береженья» на случай нападения мятежных казаков.
Приняв все необходимые меры предосторожности, Засекин послал нарочного в Москву с подробным отчетом о случившемся.
Царские власти предпочли забыть о том, что в дни войны они сами подтолкнули вольных казаков к войне с ногайцами. Им не было дела до того, что сам государь обещал полную безопасность тем казакам, которые выйдут с «вольных рек» на службу в полки.
Заговор и измена поставили казаков вне закона. Таким был приговор московских суден.
Получив отписку из столицы, Засекин не стал медлить. Стрелецкий гарнизон был построен на площади перед воеводской избой. Поодаль сделан помост для послов, желавших увидеть казнь своими глазами.
Осужденных атаманов Матюшку, Мещеряка, Тимоху Пиндыша, Иванку Камышника и еще двух «пущих» заводчиков смуты привели на площадь под руки. Одежду им заменяли окровавленные лохмотья, на теле видны были следы пыток.
Дьяк вычитал вины «изменников» и подал знак палачу. Пятеро казаков взошли на виселицу.
Трупы повешенных долго не снимали с перекладины.
Так кончили свою жизнь известные яицкие атаманы, сподвижники Ермака и Ивана Кольцо, многократно громившие Ногайскую орду.
Вольные казаки не остались в долгу. Не успев вовремя подойти к Самаре и освободить попавших в тюрьму атаманов, они принялись громить царские суда на Волге. На помощь восставшим волжским казакам пришли донские атаманы. На Волге от них не стало ни проходу ни проезду. Казаки отпраздновали кровавую тризну.
В недобрый час попался им на пути персидский караван.
Долгим был путь персидских послов в Москву. Много опасностей подстерегало их на море. Наконец прибыли они в Астрахань. Тут к персам приставили царских приставов, дали стрельцов для охраны и, посадив на струги, повезли в Москву. Начальник караула знал о нападениях вольных казаков на торговые суда. Но он не ждал, чтобы вольница осмелилась вступить в бой с хорошо вооруженными царскими стругами. Его самоуверенность дорого обошлась послам.
Едва струги выплыли из-за поворота, их в мгновение ока окружило множество казачьих челнов. Стрельцы не смогли отбить их нападение.
Царские струги оказались добычей вольницы. Разгоряченные боем и захваченные зрелищем богатств, казаки не сразу уразумели, что к ним в руки попали не обычные купцы, а великие послы. Осознав же это, они отпустили своих пленников без задержки.
Как только весть о разгроме персидского каравана дошла до Москвы, царь велел любой ценой захватить разбойников. Его приказ был выполнен. Царские дипломаты тотчас объявили шаху, будто 400 воров-казаков поплатились жизнью за ограбление шахских послов. Их слова позволяют заключить, что на Волгу явились едва ли не все яицкне атаманы со своими сотнями.
Не в московских обычаях было устраивать массовые избиения «воров». Как правило, власти казнили лишь главных зачинщиков, а прочим предоставляли возможность поступи ть в «наем» в полки и смыть вину кровью.
От нападения казаков пострадали многие иноземные купцы, торговавшие на нижней Волге. В немецкой слободе толки о волжском грабеже не умолкали до самой Смуты. Голландский купец Исаак Масса подслушал их. «Степные казаки, участвовавшие в нападении на персидских послов,- записал он,- были схвачены, а их главный атаман посажен на кол».
Прошли десятилетия, и московские летописцы сочинили историю о нападении атамана Ермака с воровскими казаками на персидских послов. В действительности для Ермака сибирский поход оказался последним в жизни и он так и не возвратился на Волгу. Ирония судьбы! Нападение на посольский караван возглавил не Ермак, а его давний соперник, «воровской» атаман Богдан Барбоша, некогда отказавшийся идти с ним «в наем» к Строгановым. После казни Матюшки Барбоша окончательно сделался главным атаманом яицких казаков. Как видно, он-то и кончил жизнь в руках палача на торговой площади в Москве.
Освоив пути на восток, царские воеводы пришли на Яик и построили в устье реки крепость. Но московские власти явно переоценивали свои силы. Попытки превратить вольных яицких казаков в государевых подданных вызвали негодование у станичников. Вольница отказывалась подчиняться распоряжениям воевод.
Пока пограничную войну вели казачьи атаманы, основавшие свои городки далеко за линией государевых крепостей, царские воеводы и гарнизонные стрельцы могли спать спокойно. Но с основанием острожка на Яике их спокойной жизни пришел конец. Заняв передовую линию, правительство взяло на себя всю тяжесть борьбы с кочевниками на крайних юго-восточных рубежах.
Гарнизон Яицкой крепости нес потери при нечаянных нападениях орды. Непривычный климат и эпидемии, которые заносили сюда торговые караваны из Средней Азии, были причиной гибели многих стрельцов на Яике. Разрядный приказ с трудом изыскивал людей для ново-построенной крепости. Казна несла расходы.
В конце концов Борис Годунов отказался от попыток закрепиться на Яике, как и от попыток занять столицу донских казаков Раздоры. Царский городок просуществовал на Яике несколько лет, а потом правитель велел снести его, а ратных людей отозвал в Астрахань.
Подобно Тихому Дону, «дальняя» река Яик на много лет осталась прибежищем вольных казаков.

ОПАЛА НА СТРОГАНОВЫХ

Неслыханное обогащение пермских солепромышленников давно вызывало зависть столичной знати. Не только дворянские поместья, но и боярские вотчины далеко уступали по размерам тем землям, которыми фактически владели Строгановы.
Царь Иван умер, и опричные покровители Строгановых один за другим исчезли с политического горизонта. Лишившись их поддержки, купцы впали в немилость. Казна разорила их многократными поборами. Однажды торговый дом получил предписание внести 20 000 рублей разом.
В родном городе Соли Вычегодской Строгановы давно распоряжались, как в вотчине. Они скупали все, что попадалось им под руку, ссужали деньги под процент, кабалили бедноту. Результаты не заставили себя ждать. Жители городка восстали и убили Семена Аникиевича Строганова – главу торгового дома.
Младшие Строгановы, Максим и Никита, не сумели наладить отношения с правителем Борисом Годуновым, и вскоре их постигло крушение. Власти отобрали в казну укрепленные городки Строгановых на Каме и Чусовой. В списке дворян за 1588-1589 годы московские дьяки сделали следующую помету о посылке 3. Безобразова в Пермский край: «К Чусовой соли». На смену Безобразову в Чусовекой городок Строгановых вскоре же прибыл царский дворянин Хлопов. Воеводой в Орел (Кергедан) на Каме был назначен Андрей Акинфов.
Английский посол в Москве Флетчер связывал опалу на Строгановых с сибирскими делами: «…царь Федор был доволен их (строгановской) податью до тех пор, попа они не приобрели землю в Сибири… тут он насильно отнял у них все».
Было бы наивно полагать, что Строгановы не пытались извлечь выгоды из «сибирского взятия». Скорее всего, это и погубило их.
Как только Строгановы узнали о разгроме Кучума казаками, они тотчас почувствовали себя хозяевами в При-уралье. Их слуги и приказчики немедленно привели к шерти «инородцев» на Каме, Чусовой, Усве, Сылве, Яйве, Обви, Инве, Косве и других реках. Строгановские сборщики отправились не только в мансийские, но и в татарские улусы, пытаясь взять под контроль земли сибирских татар. Не мешкая, Строгановы начали «ясак с них бусер-мен собирати и к Москве с людьми своими в Ноу городскую четь посылати».
Предприимчивые промышленники не прочь были повторить камский опыт в Сибири. В самом деле, на руках у них была царская грамота, предоставлявшая им право основывать городки и поселения по Тоболу «и кои в Тобол-реку озера падут и до вершин». Солепромышленники получили от Ивана IV льготу на будущие сибирские владения, причем срок их льготы истекал лишь в 1594 году. Права Строгановых подкрепляло еще и то обстоятельство, что они понесли расходы в связи со снаряжением экспедиции Ермака.
Однако времена переменились. Притязания солепромышленников на сибирские земли вызвали раздражение новых московских властей. Дело кончилось тем, что царь Федор отставил солепромышленников от ясашного сбора и поручил дело воеводам, водворившимся в пермских и сибирских городках.
В то самое время, как Флетчер записал сведения об опале на Строгановых, дьяки Разрядного приказа внесли в дворянские списки пометы о гонениях на сибирских воевод. Старший из воевод, Василий Сукин, оказался «у пристава, в опале». Его помощник, тюменский воевода Иван Мясной, также попал под стражу. Основатель Тобольска Данила Чулков, согласно дьячей помете, угодил в тюрьму.
Сибирские воеводы добились крупных успехов. Они основали несколько крепостей, заняли Кашлык, пленили Сеид-хана. Почему же вместо наград их ждала тюрьма?
Может быть, они пострадали вместе со Строгановыми?
Опала пресекла попытки Строгановых использовать царское «пожалование» и подчинить себе сибирские земли. Но солепромышленники не жалели сил и казны, чтобы избавиться от царской немилости. Правительство не могло обойтись без их услуг и объявило о возвращении им городков. В 1590-1591 годах царь Федор, пожаловав «Никиту Григорьева сына Строганова, велел ему вотчиною его, городком Орлом, слободою и с варницами и с деревянными и с починками со всеми к ним угодьи владеть по-прежнему…»
К тому времени Борис Годунов окончательно забрал в свои руки бразды правления, и Строгановы сделали все, чтобы заручиться его расположением. Они поднесли ему богатые подарки, а затем изложили проект подчинения заобских самоедов. По словам голландского купца Исаака Массы, этот проект вскоре же был осуществлен. Посланные Строгановыми люди проникли на 200 миль за Обь и склонили жившие там племена к тому, чтобы они «добровольно подчинились русскому царю и позволили обложить себя данью». Годунов оценил старания Строгановых. Строгановы получили от казны в придачу к старым камским владениям более полумиллиона десятин земли в Приуралье. Однако утвердиться в Сибири Строгановым так и не удалось.

ПОРА ЛЕГЕНД

Множество песен и преданий сложил о Ермаке народ. Едва ли не самым удивительным было то, что память о нем хранили и русские люди, и местные сибирские племена. Собираясь на праздник, обитатели глухих деревень пели о Ермаке русские и татарские песни. Одни при этом плакали, другие смеялись до упаду. Так было три века спустя после гибели славного атамана.
Коренные жители Сибири явились первыми творцами легенды о Ермаке.
Через неделю после гибели атамана, гласит предание, некий рыбак-татарин заметил в Иртыше мертвое тело. Вытянув его на берег, рыбак по доспеху увидел, что это не простой казак. Он поспешил в деревню и вернулся на берег с толпой.
Все, что произошло с телом дальше, напоминало сказку. Отец Ремезова услышал и записал эту сказку при посещении калмыцких кочевий в середине XVII века.
В степях акыны пели о том, как найдено было в водах Иртыша тело Ермака, какие чудеса происходили с ним, как похоронили его в тайном месте.
Семен Ремезов знал от отца калмыцкие предания. В своей «Истории» он дополнил их множеством подробностей. Пробыв в воде две недели и еще шесть недель на суше, тело Ермака будто бы источало живую кровь и оставалось нетленным. Птицы кружились над ним, но не смели клевать.
Мурза Кайдаул Баи сетов, опознав Ермака, велел положить тело на помост и стал созывать татар из всех поселений. Каждый вновь прибывший поражал мертвое тело стрелой.
Ислам так и не успел вытеснить из Сибири старые языческие верования. Своих жрецов – шаманов соплеменники погребали иногда не в земле, а над землей – на помосте. Такой способ погребения считался почетным.
Ермака поначалу оставили лежать на лабазе. Но потом атаман будто бы стал являться в видениях «басурманам», и те настояли на его погребении. Местом погребения было выбрано Баишево кладбище. То было место захоронения некоторых из мусульманских шейхов, павших в дни «священных» войн нслама на берегах Иртыша. Над шейхами высились небольшие погребальные сооружения – мавзолеи. Ермака закопали под кудрявой березой.
В память доблестного врага татары будто бы устроили богатую тризну. Вскоре по степям разнеслись слухи о чудесах, творившихся на могиле героя. Семен Ремезов простодушно записал толки, подслушанные им в татарских улусах. «Бе же видитца бусурманом и до днесь,- записал историк,- во вселенские субботы столп до небеси, а простым с веща велия». Огни на могиле видели, впрочем, одни мусульмане, тогда как православным ничего не открывалось.
Чем больше проходило времени, тем больше легенд слагали о Ермаке. Калмыцкий тайша Аблай поведал Ре-мезову-старшему, что в детстве его исцелила щепотка земли с могилы Ермака. С тех пор Аблай, отправляясь на войну, брал с собой землю со священной могилы и побеждал. Если же земли с ним не было, он терпел неудачу.
Мусульманское духовенство относилось с неодобрени-. ем к народным песням и преданиям, прославлявшим иноверца. Но все попытки заглушить молву о Ермаке ни к чему не привели.
Кучум был последним, кто прибыл на берег Иртыша, чтобы посмотреть на своего грозного противника. Его сопровождали знатные мурзы. Татары «унзоша (в мертвое тело) стре лы своя».
Кучуму не удалось вернуться в Кашлык, где утвердился его соперник Сеид-хан. Пленение Сенд-хана русскими не принесло выгод престарелому хану.
Русские воеводы объявили, что царь возьмет на службу всех татар, которые того пожелают. Новым царским слугам назначали денежное и хлебное жалованье.
Призывы воевод возымели действие. Многим татарам надоело скакать по степи за Кучумом, и они потянулись в родные улусы под Кашлык. В числе других в Тобольск приехал мурза Кайдаул, которому по разделу достался доспех Ермака.
Сфера власти Кучума стремительно сужалась. Волости, располагавшиеся в Прииртышье, к югу от Тобольска, на расстоянии 15 дней пути по реке, признали власть царя и стали платить воеводам ясак в половинном окладе. Другую половину ясака местные князьки и есаулы продолжали давать Кучуму, «блюдяся от него войны».
Теснимый со всех сторон, Кучум послал в Москву грамоту. Он настойчиво просил отпустить к нему пленного Маметкула. Одновременно хан просил царя Федора пожаловать его сибирским юртом «под царскою высокою рукою». В Москве не придали значения миролюбивым заявлениям Кучума. Там не забыли, как хан, будучи царским вассалом, велел однажды убить русского посла и вероломно напал на Пермский край. Маметкул справедливо считался лучшим военачальником Сибирского ханства. Не потому ли Кучум старался вызволить его, что замышлял новую воину?

СМЕРТЬ КУЧУМА

Пожар войны на степных границах то стихал, то разгорался вновь. Новый крымский хан Казы-Гирей долго ждал своего часа, чтобы отомстить русским за поражение на Молодях. Наконец благоприятный случай представился. Швеция предложила Крыму союз против России. Шведская армия подошла вплотную к русским рубежам.
Казы-Гирей послал гонцов во все орды, чтобы поднять их на царя. Всем памятно было сожжение Москвы. Тогда крымцам удалось объединить силы многих татарских улусов. С тех пор вольные казаки раз и навсегда порвали цепь кочевых орд, простиравшуюся от Днестра до Иртыша. Волжские казаки оттеснили Большую Ногайскую орду за Яик. Ермак отбросил Кучума далеко за Урал.
На помощь Казы-Гирею пришли отряды из Малой Ногайской орды да турки из Очакова и Белгорода. Собрав несколько десятков тысяч всадников, хан вторгся в пределы России. 4 июля 1591 года татары прорвались в окрестности Москвы. Русские полки расположились в ъгуляп-городеъ, за Серпуховскими воротами Земляного города в Замоскворечье. Крымцы не осмелились штурмовать крепостицу, помня о Молодях. День прошел в стычках, а ночью в татарском лагере вспыхнула паника. Теряя в пути лошадей и ^рухлядь», крымцы в полном беспорядке отступили к Оке, а оттуда бежали в степи.
Так закончилось последнее нападение Крымской орды на русскую столицу.
Минуло время, когда крымцы безнаказанно разоряли Русь, сея повсюду смерть и разрушения, уводя в плен тысячи люден.
Некогда грозная орда переживала закат. Отразив множество мелких и крупных вторжений крымцев, русские обезопасили свои южные рубежи. В короткое время выстроены были новые пограничные крепости: Воронеж (1585), Ливны (1586), Елец (1592), Белгород, Оскол и Курск (1596). Оборонительная линия оказалась отодвинутой на юг, в «дикое поле».
Достигнув крупных успехов на южных рубежах, русское правительство впервые смогло выделить значительные силы для завершения военных действий против сибирского щаря» Кучума.
Царские воеводы выстроили сеть укреплений на Оби и нижнем Иртыше, а затем двинулись в южные пределы Сибирского щарства». Князь Андрей Елецкий получил приказ продвинуться по Иртышу до устья реки Тары и закрепиться там. Царская рать насчитывала более полутора тысяч ратных людей. Среди них было 550 сибирских татар и 400 башкир и татар из Уфы, Казани и Свияжска.
Елецкий не скупился на мирные жесты. Он должен был усыпить бдительность Кучума, писать ему дружески, «приказывать гладко», чтобы, выбрав момент, разгромить его войско, а самого захватить в плен. В свою очередь Кучум искал повсюду союзников для войны с белым царем. "Он не раз обращался к правителю Бухары Абдуллах-хану с просьбой о помощи. Но бухарский правитель был занят борьбой за Хорезм и не мог прислать ему подкрепления.
Кучум заключил договор с ыарымскнм князем Воней, стоявшим во главе Пегой орды. Воня копил силы для нападения на Сургут, и Кучум прикочевал поближе к его владениям, чтобы сообща напасть на русских. Но их воинственным планам не суждено было осуществиться.
Кучум мог рассчитывать на поддержку ногайских феодалов, пока между ними не возник спор из-за земель. Одним из самых больших улусов на Иртыше владел ногайский мурза Авлия Мурзин. Ему принадлежали Мерзлый городок, Малогородцы и другие волости. Кучум послал сына – царевича Алея, и тот увел людей у мурзы. Тогда Авлия пожаловался правителю Бухары. Абул-лах-хан потребовал, чтобы Кучум немедленно вернул улус ногайскому мурзе, и учинил его -.меньшим бритом» для совместной войны с русскими.
В Москве оценили весть о раздоре Кучума с ногайцами. Царь Федор упомянул об этом в одной из своих грамот к хану. '…Ногайские улусы,- писали его дьяки,- Тайбугин юрт, которые кочевали вместе с тобою, от тебя отстали, на которых была тебе большая надежда». Знать из рода Тайбуги издавна пользовалась исключительным влиянием в Сибирском «царстве».
Война с Калмыцкой ордой окончательно осложнила положение Кучума. После одного неудачного боя ханскую ставку, по русским данным, покинули двое царевичей и 300 татар, а «иные пошли в Бухары, и в Нагаи, и в Казахскую орду».
Некоторые из приближенных Кучума перешли на сторону русских. Владелец крупного улуса Чин-мурза, сын Иль-мурзы Исупова, перешел на царскую службу. Выехала в Москву мать царевича Маметкула.
Зная о трудном положении Кучума, правитель Борис Годунов предпринял новую попытку привлечь его самого на русскую службу и таким путем положить конец войне в Сибири. Находившийся в русском плену царевич Абдул-Хаир написал грамоту отцу, предлагая ему ^покрыть свои вины» и отдаться под покровительство царя. Абдул-Хаир советовал Кучуму показать свою добрую волю, прислав в Москву одного из своих сыновей.
Не получив ответа, московские власти в 1597 году предприняли новый демарш. Абдул-Ханр, на этот раз вместе с Маметкулом, направил новое письмо Кучуму, где сообщалось, что они несут в Москве службу и получили в удел города и волости. От имени царя Федора Маметкул и Абдул-Хаир предлагали Кучуму две возможности: либо он приедет в Москву и получит щедрые земельные владения – города и волости, либо царь вновь «.учинит» его на Сибирском «.царстве» под своей высокой рукой. В Москве была составлена от имени царя Федора «опасная» грамота Кучуму, гарантировавшая ему безопасный проезд и царскую милость.
Однако обещание царских милостей не прельщало Кучума. Сын степей, он слишком высоко ценил волю. Свое последнее письмо к татарским воеводам Кучум адресовал так: «От вольного человека от царя (Кучума) боярам поклон!» Хан желал узнать у воевод, нет ли указа насчет него от -царя из Москвы. Он явно ничего не знал о царской «опасной» грамоте и добивался некоторых практических уступок. «Прошу у великого князя у белого царя,- писал он,- Иртышского берегу, да и у вас, у воевод, того же прошу:;.
В последние годы жизни Кучума преследовали мучительные мысли о поражениях, покончивших с его счастливым царствованием. Он не раз вспоминал Ермака. И в своем последнем письме Кучум упомянул его имя. «Л от Ермакова приходу и по ся места пытался есмя встречно стояти,- сокрушенно признавал он,- а Сибирь не яз отдал, сами естя взяли; и ныне попытаем миритца, либо будет на конце лутчс».
Кучума удручали старческие немощи. Он стал слепнуть и пытался помочь беде, выписав снадобье для глаз из Бухары. Однако бухарский посольский караван попал в руки к русским, и хан смиренно просил воевод вернуть ему конский вьюк из захваченной «рухляди». «Очи у меня больны,- писал старец,- и с теми послы были зелия да роспись тем зельям…»
Кучум все чаще выказывал миролюбие. Но он отказывался послать в Москву сына, что подрывало доверие к его словам.
В Л597 году Кучум собрал ясак с нескольких тарских волостей. Вскоре прошел слух, будто он готовит набег на Тару.
В августе 1598 года помощник тарского воеводы Андрей Воейков отправился в Барабинские степи, чтобы отыскать Кучума и разгромить его. При воеводе находились голова Черкас Александров, ратные люди, казаки, служилые татары – всего 400 человек. Ермаковский атаман возглавил поиск в двух «волостях-», только что «отведенных» от царя Кучумом. Захваченные им «языки» показали, что хан кочует на Черных водах и при нем находятся «в собранье» 500 татар да еще 50 бухарских торговых людей. Захваченные в плен татары подтвердили, что Кучум откочевал на Обь и собирает отовсюду людей, чтобы идти войной под Тарский городок.
Вести встревожили воеводу. В двух днях пути от кочевий Кучума было замечено сосредоточение воинов-калмыков -5000 человек. Намерения их оставались неизвестными.
Воейков решил не терять времени. Ратные люди шли днем и ночью. Наконец, на рассвете 20 августа, они приблизились к ставке Кучума. Побоище началось на заре и закончилось в полдень. Несмотря на то что при Кучуме было 500 воинов, тогда как у воеводы лишь 400, татары потерпели сокрушительное поражение. В бою погибли брат и двое внуков Кучума, б князей, 15 мурз и 150 человек ханской гвардии. Около 150 татар погибли при отступлении. В плен к русским попали 5 младших сыновей Кучума, 8 цариц из его гарема, 5 высших сановников и 50 отборных воинов.
Кучума не было ни среди убитых, ни среди пленных. Одни говорили, что хан «в Оби реке утоп», другие – будто «Кучум в судне утек за Обь реку».
Действительно, хан в разгар боя бежал в небольшой лодке «сам-третий». Воейков пытался настигнуть беглецов, для чего наскоро соорудил плоты. «Плавал я,- писал воевода в Москву,- на плотах по Оби и за Обью рекою, по лесам искал Кучума и нигде не нашел».
Кучум вновь ускользнул от погони. Вскоре к нему «прибежали» трое старших сыновей и человек тридцать воинов.
Выждав время, хан вернулся на место битвы и в течение двух, дней хоронил убитых, а потом послал гонца к мурзе Кожбахтыю в соседнюю волость, прося лошадей и платье, «на чем бы ему мочно поднятца». Мурза прислал ему коня и шубу, а затем сам прибыл к Оби и предложил Кучуму свидеться. Хан не стал дожидаться мурзы и ночью бежал прочь.
С наступлением осени 1598 года тарские воеводы вновь предложили Кучуму поступить на государеву службу, обещая вернуть жен и детей и пожаловать ^царским жалованьем». При Кучуме не осталось ни одного писца, и он передал ответ воеводам на словах: «…не поехал, деи, я к государю по государеве грамоте, своею волею, в кою деи пору я был совсем цел, а за саблею Деи мне к государю ехать не по что, а нынеча деи я стал глух, и слеп, и безо всякого живота».
Кучум нисколько не сгущал краски, описывая свое бедственное положение. Он почти ослеп и стал глухим. Его покинули все, и бывший властитель метался по степи, не доверяя даже своим слугам. Любой мурза мог захватить его и выдать недругам.
Старшие сыновья давно отделились от отца, соседство с которым становилось все более опасным. Кучум смирился со своей участью, но часто сетовал о пленении своего кормильца («промышленника»)- тридцатилетнего царевича Асманака: «Хотя бы деи у меня всех сыновей, поймали, а один бы деи у меня остался Асманак и яз бы деи об нем ещо прожил, а нынеча деи я иду в Ногаи, а сына деи своего (Каная) посылаю в Бухары».
Канай поддерживал отца до последней минуты, не желая покидать его. Но Кучум пожалел сына и решил отослать его в Бухару, где доживала жизнь мать царевича.
Бывший властитель Сибири держался в Барабинскпх степях, пока находил поддержку у ногайских мурз и при дворе бухарского правителя.
Когда же Кучум лишился войска и всего имущества, иг него отвернулись и ногайцы, и покровители из Бухары. Гибель его стала неизбежной.
С тех пор как кибитки царевича Каная скрылись за Обью, следы Кучума затерялись в степях. Прошел слух, будто хан пытался отбить стада у калмыков, но был настигнут ими и разбит. Окончательно лишившись всего, Кучум бежал в ногайские кочевья и был там убит.
Царевич Канай иначе излагал историю гибели своего отца. Канаю не довелось найти прибежище в Бухаре, и его переполняло негодование на интриги бухарского правителя. Царевич считал, что калмыки были лишь орудием в руках бухарцев, а ногайцы явились такими же жертвами последних, как и сам Кучум. По словам Каная, бухарцы, заманив его отца «в колмаки, Оманом убили», и, кроме того, «у них в бухарех многих ногайских мурз, заманив оманом, побили».
С гибелью хана Кучума Сибирское «царство» прекратило существование. Так закончилась многолетняя борьба за присоединение Западной Сибири к Русскому государству.

НАРОДНОЕ ЭХО

После смерти Ермака молва о взятии им Сибири разошлась по всей Руси. В казачьей среде родились первые песни об удалом атамане. Одни ермаковцы вернулись в родные станицы на Волгу, Дон, Яик и Терек. Другие, продолжая дело Ермака, ушли далеко на восток, к неведомому океану. Но куда бы они ни шли, они несли с собой давние сказы.
В песнях Кирши Данилова Ермак приобрел черты былинного богатыря.
Как некогда Илья Муромец сражался с враждебной Руси степной стихией, так и Ермак бьется и побеждает царя татарского и всю его силу.
На радостях царь прощает Ермака во всех его винах. Двое излюбленных героев исторических песен должны были встретиться друг с другом. Простому казаку нелегко было добраться до государя. И лишь подкупив знаменитого боярина Никиту Романовича, атаман получает приглашение во дворец.
Народная фантазия расцветила эпизод встречи Ермака с грозным царем самыми яркими красками.
На вопрос царя, как наказать пришедшего с повинной Ермака, возговорил один боярин: «Еще мало нам Ермака казнит, вешати»
Атаман не стерпел обиды и ответил боярину гневной речью:
Злодеи боярин, ж-1 царский думчнй! Без суда хочешь меня казннтл, вешатн!
Ермак неожиданно превращается в борца против лихих бояр. Его ярость не знает предела. Тут же, в царских чертогах, он чинит кровавую расправу над своим злодеем:
Богатырская сила его подымалася,
II богатырская его кровь разгоралася:
Вынимал Ермак из своих ножон
саблю вострую,
Буйная голова от плеч могучих отвалплася И пи царским палатам покзтилаея,…А другие боярушки испугалися, Из царских палатушек ранбежалися, А царская персона переменялся.
Чем дальше уходил в прошлое знаменитый поход, тем больше наполнялись песни о Ермаке поэтическим вымыслом. Сказители ввели удалого атамана в круг былинных богатырей, защищавших землю от врага.
Народ прославил сибирский поход Ермака как героическую эпопею, подвиг во славу Русской земли.
Экспедиция Ермака открыла русским пути в глубь азиатского материка. По следам ермаковцев на восток двинулись землепроходцы-казаки, промышленники-звероловы, крестьяне, служилые люди. В борьбе с суровой природой крестьяне отвоевывали у тайги землю, основывали поселения и закладывали очаги земледельческой культуры. Продолжая движение, казаки-землепроходцы освоили пути с Оби и Енисея в устье Лены и далее – на Индигирку и Колыму. Позже они вышли к Охотскому морю и открыли пролив, отделяющий Азию от Америки. Началось освоение русскими побережья Тихого океана.
 

Рейтинг: 0 Голосов: 0 1540 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий