Бесплатный звонок из регионов: 8 (800) 250-09-53 Красноярск: 8 (391) 987-62-31 Екатеринбург: 8 (343) 272-80-69 Новосибирск: 8 (383) 239-32-45 Иркутск: 8 (3952) 96-16-81

Худ. книга "Рассказы нерадивого рыбака и охотника" В. Ю. Сугробов

7 декабря 2013 - RomaRio
Худ. книга "Рассказы нерадивого рыбака и охотника" В. Ю. Сугробов Худ. книга "Рассказы нерадивого рыбака и охотника" В. Ю. Сугробов

ПИСЬМО РЫБАКА

(Из книги "Записки Зоозащитника")

Дорогой друг! В своем письме ты меня спрашиваешь, как я рыбачу? Отвечаю. Впечатления незабываемые! Ты так мно­го времени уговаривал меня сходить на рыбалку и так много рассказывал мне о том, какое увлекательное это занятие, что мы с моим товарищем не утерпели и последовали твоему со­вету — пошли ловить сома. Но начну по порядку, чтобы ты мог понять и оценить наше искреннее стремление отдохнуть по-человечески и получить максимум удовольствия. Можешь не сомневаться - мы получили «по полной», а впечатлений нам теперь хватит на всю оставшуюся жизнь.

Ты меня знаешь. Я ловил маленьких окуньков и пескариков, но такой рыбалки, как эта, я еще не помню. Затемно мы выш­ли с моим товарищем Серегой на рыбалку. Птички спят, люди спят. Мы тоже на ходу спим, но, как заядлые рыбаки, идем. Сом, как ты мне объяснял, - рыба серьезная. Хищник. Мы и приманку надлежащую взяли — мясцо почти свежее, местами тухленькое. В общем все, как полагается! Утром прохладно, особенно когда дует северный ветер. Друг мой впереди идет, я сзади. Все бы хорошо, да любит мой товарищ перед самым но­сом останавливаться. Остановится и закурить предлагает. Я уже заикаться стал от таких его неожиданных появлений.

— Бросай курить, говорю! Твое курение вредит моему здо­ровью!

Он не понимает, и все за свое. Река у нас очень красивая. Широкая, прямо скажем, живописная, островов много. Вот мы и решили порыбачить на одном из таких островов, нахо­дящемся как раз посередине реки. Можно забрасывать и вправо, и влево! Хочешь под один берег, хочешь — под дру­гой! Лодка у нас маленькая, двух человек не выдержит. Ре­шили мы на остров переправляться по очереди. Привязали к лодке веревку. Серега уплыл и высадился. Я подтянул лод­ку к себе и сам в нее сел. Сижу, гребу, значит. Гребу, гребу и вдруг слышу шипение. Нехороший, надо тебе сказать, звук. Очень подозрительный. Я стал бойчее грести. Шипение уси­лилось. Пропускает где-то лодка. Я еще сильнее налег на весла. В темноте не разберешь, где остров. Серега на бере­гу маячит, огонек от его сигареты далеко видать. Я уже на середине пути. Лодка совсем сдулась. Борта обвисли. Попа у меня внизу висит, ноги вверху, руки задираю выше головы и так пытаюсь грести. С горем пополам проплыл еще несколько метров. До острова еще прилично, а уже мелко. Это я к тому, дорогой мой друг, что уперлась моя попа в дно реки - и ни туда и ни сюда! И не выберешься из такой лод­ки! Встал я, можно сказать, дорогой мой кореш, на вечный

якорь. Уж я и ерзал, и расталкивал лодку в разные стороны! Ни с места, и все! Вода холодная, лезть не хочется. Но что делать! Еще минут пять, и лодка совсем затонет. Выбрался я кое-как на берег мокрым и несчастным, убитым, можно сказать, таким не­ожиданным горем. Уже наловился. Зуб на зуб не попадает. Не повезло мне. Но только потом я понял, как я был к себе тогда несправедлив. Все познается в сравнении. Мы, конечно, взяли с собой и клей, и заплатки, но когда чинить? Рыбачить надо, вре­мя-то идет. Решили ремонт лодки отложить до утра. Рыба, на­до тебе сказать, у нас всякая. И маленькая, и большая, и даже очень большая! Пока мы разворачивали удилища, пока насажи­вали приманку, наши разговоры все о рыбе шли.

-       Серега!- — спрашиваю я дрожащими от холода губа­ми.  - Ты когда-нибудь ловил большую рыбу? :

-       Никогда! - Отвечает Сергей.

-   А д....д....д...... очень   большую?

-    Нет.

-     А если, д....д....д....в реку крокодилов запустить, будут
д....д.... д....клевать?

-     Может, и будут! Но пожрут полдеревни!
Я содрогнулся.

-      Ужас! Вот в океане рыба водится! Огромная! Я даже чи­тал, одного рыбака такая рыбина два дня в лодке таскала! Чуть не утопила! У нас в реке такой нет. К сожалению. А то выловили бы! Прославились бы!

-      Посмотрел бы я на тебя, - говорит мне мой товарищ, -как такая рыба тебя таскала по нашей реке в твоей лодке, вверх ногами! Со смеху бы рыбаки умерли!

Я обиделся.

-      С кем не бывает!

-      Со мной реже, чем с тобой. Ты, вон, мокрый, а я сухой! Есть такое понятие — рыбацкое счастье.

Мы насадили кусочек мяса на крючок и забросили. Не клюет. Сидим, философствуем.

-     Перебрасывай! - учит Серега. - Удачу искать надо.
Я перебросил.

-     Чувствую, нам сегодня подфартит! - говорит Серега.
И   как в воду глядел! Зашевелилась леска.

-    Подсекай! - орет Серега, - удача сорвется!

Я подсек. Удача попалась, но лучше бы, мой дорогой друг, она прошла стороной. Леска натянулась струной.

-      Дай я вытаскивать буду! — Сергей занял мое место. Спиннинг держит, катушку крутит. Но здесь, вы не поверите, как дернет, и моего друга с острова, словно ветром, сдуло. Я от удивления рот раскрыл, а Серега уже в воде орет, спин­нинг двумя руками держит, ногами упирается.

-      Караул! - орет. - Уйдет! - орет. - Помогите! - орет. -Тону! — орет. И еще много чего орет!

Я его за шиворот — хвать! Нас двоих в воду тащит. Прос­то ужас, кошмар какой-то! Я за березку рукой. Береза гнет­ся! Я ору. Сергей орет! А добыча не сдается! Леска руки ре­жет, воду пенит! Тяжело. Тянем, а толку никакого! Мы уже уставать начали! На Сереге лица нет. Бледный.

-      Кара....Кара...

-      Чего?

-      Ка - ра - ка - ди - Ла...а....а....а! Пой - ма - а....а....ли! -орет, и дальше, как по-заученному: слов никаких, один «мать-перемать!»

-      Держись, Серега! - это я ору. - Что хоть поймали? -ору. - Какое такое счастье нам подвернулось! Ни с того ни с сего! Блин, сейчас помру, на фиг, от такого счастья!

-      Не знаю! — Сергей орет и такие страшные глаза сделал, что мне совсем дурно стало.

Не сдается наш улов! Силища там неописуемая! Будто трактором тащит. Мы его и так, и эдак. По-научному. Потя­нем - отпустим, потянем - отпустим! Кое-как на берег выбрались. Куда там! Опять нас в воду затащило! Плохо нам. Конец, можно сказать, подкрался незаметно! Руки устали, но­ги устали, язык устал орать и материться. Слов не хватает. Охрипли. Бросить жаль! Не бросать и того хуже! Кто кого поймал, не понятно! Мы уже и сами не рады, что клюнуло. От­пустим леску — на берег вылезем, потянем леску — опять в во­де оказываемся. Если там посильнее дернет — все. Потонем. Не выплывем. Уже много времени прошло с тех пор, как нам подфартило. Мы с ног от. усталости валимся. Но и на том кон­це лески тоже уставать начали. Потихоньку, а

-   Подсачник тащи! - ору. - Не вытащим! Уйдёт!

-       Сам тащи! - орет Сepeгa.

Поддается. Ближе. Еще ближе. Закипела вода, волной на берег выплескивается.

-    Что же это такое делается-то! - Серега катушку крутит
и на меня страшными глазами смотрит, предсмертные рожи
корчит.

-Где же  подсачник! А нам уже и не до подсачника. К нам плывет. А что плы­вет? Кто плывет? Мы не знаем. И бежать-то некуда! Невелик остров.   Несколько деревьев,   и  все.   Ближе.   Совсем  близко! Вытащили!

' Первый раз в жизни я чуть не умер со страху. Господи ты, Боже мой! Из воды, с ценой у рта, с глазами, как моих два кулака, с крючком во рту на нас выскочил огромный пес. Страх господний! Он, оказывается, мирно так дремал на дру­гой стороне реки, пока мы ему прямо под нос не бросили на­шу приманку. Перекинули, значит, впотьмах-то через реку! Он, видать, и хотел только попробовать. Здесь Серега и ска­зал: - Подсекай!

Подсекли. Это я только потом понял, что с нами произош­ло. А в тот час, когда мы его вытащили, можно сказать, фор­туна повернулась к нам задом. Она к нам не только повер­нулась задом, но, можно сказать, показала все, на что она способна. Мало того, что мы этого гада два часа с берега стягивали, через всю реку ошалелого перли. Он как только почувствовал твердую землю — озлобился. И так-то вида зверского, а по характеру — и того хуже.

В общем, эта сволочь нас по острову гоняла еще два ча­са. Мы удочки покидали и кто куда! Пес то Серегу куснет, то за мной припустится. Мы и на деревья лезли, и вниз па­дали, и отмахивались! Ничего не помогает! Намучились мы с таким рыбацким счастьем просто до смерти! Выдохлись. Наконец, когда терять было уже больше нечего, мы броси­лись в воду и, отмахав метров пятьдесят за одну минуту, выбрались на другую сторону реки. Но не тут-то было! Как ты понял, пес плавать тоже умел! Это сумасшествие закон­чилось только около дома.  И чтобы ты, мой дорогой друг,
окончательно понял, что мы пережили, добавлю: после тако­го отдыха нас принудительно в травмпункт забрали. Сорок уколов в живот! Каждому! Соленого нельзя, острого нельзя, и самое главное, спиртного тоже нельзя. Лежу я сейчас на своей койке, потому что сидеть не могу, и пишу тебе это письмо. Вот ты меня в своем письме спрашиваешь: как у ме­ня дела с рыбалкой? Я тебе так скажу, дорогой мой друг! Честно и откровенно. Пропади ты пропадом со своей рыбал­кой! В гробу я видел твой активный отдых и незабываемые, до конца моих дней, впечатления! Mне ещё на уколы идти, а поэтому я и заканчиваю тебе писать это горькое письмо. Безо всякого уважения к твоим занятиям. Твой друг, самый несчастный рыбак на свете - Санька

1983 г.


 

 


 

СЛУЧАЙ НА ОХОТЕ

Любая охота, без сомнений и без исключений, начинается с застолья. В этот вечер в домик егеря набилось много наро­ду. Среди охотников люди совершенно разных профессий и вариантов мышления. Не все из них много едят, не все из них много пьют. Но «по чуть-чуть» каждый! Завтра ответствен­ный день: охота на копытных, и даже парнокопытных, и к то­му же рогатых. Лицензии на лося и на кабана лежат на сто­ле, как непрочитанная книга. Собачки лежат у кроватей хо­зяев, высматривают — не упадет ли к ним со стола случайная крошка хлеба, а лучше, если целый килограмм колбасы. За столом пять человек. Один из них егерь — здоровый мужик, лет шестидесяти с гаком. С бородой, прокуренными усами, в валенках. Другой, обрусевший украинец - маленький, толс­тенький и лысенький. Очень веселый человек. Он может весе­литься до утра. Пока не упадет. Пьет и ест ровно столько, сколько весит сам, без ружья и собаки.

Третий - высокий, коренастый очкарик. В прошлом бок­сер, занимавший не последнее место на пьедестале победите­лей, возвышавшийся над кучей поверженных соперников со свернутыми челюстями. Он немногословен и суров. Посапы­вает через разбитый нос вдохи и выдохи, открывает пивные бутылки пальцами и стакан держит, как боксерскую перчат­ку — на вытянутой руке, крепко сжимая стакан в большой, просто гигантской ладони. С ним даже чокаться страшно. Четвертый - человек среднего роста, с большим лбом, густы­ми бровями и очень выразительными глазами. В них сейчас уже ничего не осталось от трезвого образа жизни. Глаза рыскают по столу, по закуске, по бутылочкам, загляды­вают в тарелки к сосе­ду, будто ища место, где бы можно остано­виться и вновь обрести покой, найдя своему те­лу потерянное равнове­сие. Точка опоры наш­лась и совершенно не в том месте, где ее иска­ли глаза. Помогли упершийся в стол ло­коть и веером расставленные пальцы руки, на которых успо­коилась колыхающаяся без дела голова с большим черепом. В таком черепе много ума. Хозяин черепа — в прошлом про­фессор, интеллигентный человек, и поэтому быстро пьянеет. Он не такой выносливый. У него нет такой закалки и таких способностей, как у обыкновенного слесаря. Слесарь как раз и был пятым в этой компании

 

Не очень худенький, не очень толстенький, не высокий и не маленький. Средний, во всех измерениях и понятиях. Очень любит говорить тосты, пить на брудершафт, лазить пальцами в банку со шпротами, а когда банка опустеет (и слава богу, не раньше, что иногда случалось), гасить в ней бычки из вонючей, пахнущей клопами, выцветшей, фиг знает когда и фиг знает от какого солнца, красноватой пачки из-под сигарет «Ява».

Собак перечислять не будем. Все они гончие. По характе­рам и даже по внешности напоминающие чем-то своих хозя­ев. Собаки перед хозяевами имели только два преимущества. Они не пили так много и не храпели так громко. Чтобы нам как-то отличать охотников одного от другого, мы просто обя­заны их как-то назвать.

Егеря зовут Алексеем Даниловичем. Украинца - Никола­ем,  боксера - Севой, профессора - Романом  Романовичем,
слесаря — Васей. Очень распространенное имя в обычных ра­бочих семьях. Послушаем, о чем говорят наши новые знакомые

-      Разве это охота! - пробасил егерь после выкинутой в мусорное ведро третьей бутылки водки. - Вот раньше была охота!

-      Охота - это когда невтерпеж!

-      У меня такое ружье! Такое ружье! - украинец Коля по­лез в рюкзак. - Вот какое!

Ружье было обыкновенным. Из такого и обрез сделать не жаль, все равно толку мало. Стволы были старыми, немного кривыми. Приклад пожеван собакой, обгажен мухами. Отку­да зимой только мухи взялись!

-    Это не ружье! - слово взял боксер Сева. - Вот это -
ружье!

В его руках ружье казалось тростинкой. Такого ружья, действительно, ни у кого из присутствующих не было. Оно было пятизарядным, новым и красивым.

-      Что толку от твоего ружья! — возмутился череп Романа Романовича. Я с тобой сколько на охоту хожу? Всю жизнь! Ты еще ни разу не попал! Ни в кого! И вечно ты какой-ни­будь феньтель выкинешь!

-      Ну... бывает... Сейчас вот такое ружье. Обязательно по­паду! — промычал боксер и насупился. Боксеры — неразго­ворчивые люди. Ему проще просто дать кому-нибудь в мор­ду, и все! Без разговоров!

-      Я вот охотился на севере... — Слесарь Вася считал охо­ту на севере самой лучшей охотой, самой добычливой. Конку­рировал с северной охотой только магазин «Дары природы», куда иногда забегал слесарь Вася, чтобы как-то отчитаться перед женой за бесцельно потраченные время и деньги. — Так там такая охота! Такая!

-      Ну и какая! Тоже мне расхвастался! - Егерь терпеть не мог тех, кто хвастался больше него.

-      У нас там засидку на копытных называют «сидьба». Окопчик такой, под холмом, накрытый сверху тростником, корой, мусором разным. С бойницей. На вершине холма со­лонец для зверя. И косуля приходит, и лось, и кабан наве­дывается.

  А зачем на холме? — поинтересовался русский по пас­порту, украинец по физиономии охотник Коля.

  Зверь приходит ночью. Его на фоне неба и луны видно очень хорошо!

 -      Подумаешь! - фыркнул боксер Сева.

-      Сидеть в таком окопчике не очень удобно. Паут разный кусается.

-      Кто кусается?

Так местные называют овода.
-У...

  В одном из таких окопчиков медведь задрал охотника,
когда тот уснул.

-      Я этих медведей... - Егерь стукнул ребром ладони по столу. - Любого!

-      Я раз на кабана ходил, - это взял слово профессор Ро­ман Романович. - Подстрелили мы свинью. Здоровая! Мой один дружок решил дострелять и поскользнулся. Свинья на него пошла.

-      Это дело серьезное! - Егерь и здесь влез в разговор, -Не порежет, как секач, а зубками погрызет!

  Так вот, мой напарник от нее ногами отпихивался. В пя­тачок ее лягал. - Кыш! - говорит ей. - Кыш! Куда идешь? Куда  идешь?

Так вот мы столько лосей и косуль побили тогда, на се­вере-то! - Слесаря Васю сложно было сбить с рассказа. - На одном месте отстреляли — в другое садимся. Там у каждого своя сидьба. Были, конечно, среди местных и завистники. Придут, обломают ветку, и этого вполне хватает для того, чтобы зверь не подошел. Многие сидят в этой сидьбе, ружья в руках, пялятся глазами на солонец. Ожидают. Устают ру­ки. А я делал хитро. Брал с собой веревочку. Ствол ружья — в бойницу, а приклад вешал на петельку. Ружье всегда наце­лено и под рукой.

Эта была интересная мысль. Настоящий охотник всегда должен иметь при себе спички, нож и веревочку. Пригодится!

-     Веревка веревке рознь! - Егерь никому не уступал в
байках. — Однажды у нас отвязалась подсадная утка. Вы зна­
ете, улететь она  не  может,  а  вот плавает лихо.   Не глубоко,

мелко, и вот мы втроем эту подсадную утку ловили. Кому охо­та платить за разгильдяйство? Мы ее и окружали, и руки рас­топыривали. Вырывается, и все. Один наш охотник решился на рискованный поступок. Решил быстро на утку прыгнуть.

 

-      Прыгнул?

-      Поймал?

-      Нет.  С головой!  Под воду!  Одна шляпа на воде пла­вала!

-      Вот знаешь, за что я тебя уважаю? -   слесарь Вася на­мекал на брудершафт. Он обращался к егерю. - К тебе как

ни приедешь — все у тебя для охотников. И ночлег, и уют, и слово доброе найдется. Но уж если что и скажешь, развесе­лишь, просто сил нет! А к нам придешь в общество, к наше­му председателю! Попроси у него путевку! Знаешь, что услы­шишь? Какая охота! За грибами идите, и то толку будет больше! А я охотник, а не грибник. Грибник, конечно, но толь­ко не тогда, когда охота открылась. Неуважение! Издеватель­ство! Беспредел!

-      Роман Романович!

-      Уснул.

-      Может, и правда пора укладываться? Завтра вставать рано.

-      Уже сегодня!

-      Ну сегодня!

-      Может, посидим еще! - украинец Коля обвел взглядом недоеденное. — Я про Украину расскажу. Сколько же там ди­чи! Птиц! Шум такой, как на аэродроме! Небо затмевают!

-      Завтра расскажешь. Вон и собаки зевают вместе с Се-вой. На сегодня хватит разговоров.

-      А про собак поговорить? Вот у одного охотника была та­кая собака, которую он не кормил, пока она ему прямо к крыльцу дома не пригонит лося.

-      И пригоняла?

-      Пригоняла. Жрать захочешь, еще и не то сделаешь.

 

-     Ладно, пошли спать!

-     Пошли!

Егерь встал из-за стола и медленно поплелся к топчану. По своим местам разбрелись и остальные. Что готовит утро?

Для охотников это самый главный вопрос.

* * *


Собаки работали хорошо. В загон пошли егерь и боксер Сева. Он был выбран единогласно. Как уже говорил Алексей Данилович, от Севы на охоте мало толку. Лося нести - пожа­луйста! По лесу ходить, деревья ломать - пожалуйста, а вот стрелок....  Нет, пусть уж лучше в загоне!

 

Большие диоптрии Севы запотели от быстрого шага. Снегу было много. Даже с его большим ростом сугробы доходили ему до колена. Егерь еле успевал за слеповатым, но по-прежнему сильным и выносливым спортсменом. Гнать зверя надо было на стрелков. Они располо­жились веером, в километре от места, где, по предполо­жению, егеря, залег кабан. Егерь пользовался лыжами. Размер ступни у боксера Севы только примерно соот­ветствовал размеру лыж, но и это Севу устраивало. Он однажды ходил на лыжах. Мало того, что он целых тридцать минут не мог выб­раться из кустов, в которые заехал, мало того, что лыжи его совсем не слушались, разъезжаясь в разные сто­роны, забивались снегом и скользили — одна лыжа от другой, кто куда поедет, они просто под статным спортсменом проги­бались, проваливались, мешали ему, мучили и раздражали. В конце концов, он их просто сломал. Наступил, и они не вы­держали. Треснули и сложились — пополам.

-    Ну их к чертовой матери! - так очень просто объяснил
Сева этот факт. - Мешаются только! Это не мой вид спорта!

Егерь ругал про себя Севу:

           Ломится, как лось по лесу! Ведь сказал же — держи ли­
нию, чтобы кабан не мог найти лазейку! Так нет же! Прет,
как танк, и все ему по барабану! И не кричит! Только по де­
ревьям кулаком бьет! Треск стоит, как от стада мамонтов.
Сева есть Сева

 

На жизненном веку у егеря было много бестолковых охот­ников. Были и такие, которые, вопреки всем правилам охоты, сходили с номеров и платили за это прострелянными частя­ми тела. Сева никогда не сходил с номера, но мог запросто стрельнуть по рассеянности вдоль линии, мог вместо пули за­рядить ружье картечью, мог и по вальдшнепу, разумеется, выпивши, стрельнуть пулей. Сева мог все, и все ему сходило с рук. Этот великан и силач был наивным и рассеянным, как младенец. Вечнo замкнут в своих мыслях. Очки огромные! Зрение от усердных занятии спортом страдает в первую оче­редь. Не дай Бог, примет его за кабана, и тогда поминай, как звали! Лучше лишний раз крикнуть, предупредить о том, что он рядом. И егерь кричал. Усердно. Он кричал не для каба­на, ну его, кабан - зверь разумный. Егерь кричал для Севы. От него всего ждать можно. Сила есть... и это надолго! Одна надежда на собак. Да и те! Собака Севы, рыжая гончая Маг-да, вся в хозяина! Такая же бестолковая! Со следа сбивает­ся, других собак путает. Может и за зайцем пойти, а то и просто домой уйдет. Надоест лапы сбивать и решит, что в тепле ей лучше, чем в лесу. Не любит большого снега. Иногда просто ленился. Плетется за своим очкариком, след в след идет, так и ей легче. Послал Бог охотничков! Эй! Эй! Эй!

Прошло больше получаса. Наконец в буреломе, куда су­нули нос собаки, раздался хруст, и темная тень бросилась на­утек в направлении расставленных стрелков.

-   Наконец-то! Эй! Эй! Бежит! Бежит! Эй!
Егерь припустился вслед.

-   Почему же не стреляют! Пора уже! Давно пора! Стре­
ляйте! Сева! Сева! Отзывай собак! Упустили охотники секача!

Егерь вышел на стрелковую линию.

Украинец Коля стоял около дерева. Он снял шапку, рас­стегнул телогрейку. Не охотничий видок! Как после бани! Ко­ля был растерян.

-      Ну что! Почему не стрелял? На тебя же вышел! Я след видел! - заворчал егерь. - Прозевал?

-      Никто на меня не выходил! - огрызнулся Коля. - Ну где твой кабан? Где кабан-то? - Коля развел руками. В руке у него было ружье. - И где твой кабан? Нету!

И здесь в соседнем кусте, почти рядом с Колей, раздался страшный треск. Кабан, наверное, затаивался там до поры до времени, ожидая подходящего момента, чтобы сбежать.

 

Секач бросился на Колю. Тот остолбенел. Кабан не был на­ционалистам и не имел ничего против украинцев, и поэтому его клыкастая морда пронеслась всего в нескольких санти­метрах от Коли. Но этого вполне хватило, чтобы он надел своей сильной головой, наглым пятачком, случайно, конеч­но, себе на шею ремень от Колиного ружья и с ружьем унесся прочь. Окаменевший Коля только раскрывал рот, разводил руками, не произнося ни слова, ни звука, а толь­ко хлопая вылезавшими из орбит глазами, как бестолковая пластмассовая кукла.

- Твою богу душу мать-то! - ругнулся егерь. - Ни ружья, ни кабана! Это надо же! Хуже Севы! Лопух! Горе-охотник! Чем теперь охотиться будешь? Пальцем? Нет, у ме­ня просто слов нет! Вы полюбуйтесь на этого охотника! Вы только посмотрите!


На шум подошли другие охотники. Рассказ егеря их уди­вил. Они шумно обсуждали произошедшее.

-     Молодец кабан! - говорил один.

-     Вот, Коля, простофиля! - говорил другой.

-     На меня ворчали... - бубнил третий.

-     Что теперь делать будем? - недоумевал четвертый.

-     На лося пойдем — принял решение егерь. — Колю те­перь только в загон! С собаками! Без ружья - не охотник!

-     А меня куда? -Сева ждал решения старшего команды. Со старшим не спорят, ему не противоречат, уважают, даже если         думают        другое.

-     На номер встанешь! Нам теперь стрелки нужны. Толь­ко, блин, я тебя умоляю, без фокусов! Понял? С номера не сходить, вдоль цела не стрелять, и стрелять только тогда, когда уверен, что то, по чему ты стреляешь, действительно лось. Не я, а я опять пойду в загон, не Коля и не собака. Понял?

-      Угу...

-     Ну раз понял... Пошли на другое место!

-     Пошли!

-     Пошли!

Охотники углубились в лес. Они еще очень долго месили снег ногами и лыжами, пока не вышли к намеченному месту.

-      Так. Сейчас я покажу, где каждый из вас будет сто­ять. — Ты, — егерь показал на слесаря Васю, - встанешь вот здесь. Около этого дерева. Расчисти снег, чтобы удобнее бы­ло стоять и ничего под ногами не хрустнуло. Замри и не вер­тись. Место здесь хорошее.

-      Пошли дальше! - обратился егерь к охотникам. - Я вас всех расставлю по своим местам.

-      Александр Данилович! Можно вас на одну минуту! -профессор Роман Романович отозвал егеря в сторонку.

-      Александр Данилович! - зашептала умная голова. - Ты Севу в такое место поставь, чтобы он нам не мешал. Дров на­ломает!

-      Сам знаю. А где ты предлагаешь?

-      Да вон, хоть на краю поля. Там в жизнь никто не про­бежит. Лось же, он не Сева, через чистое поле не попрется!


-     Я так и хотел! - согласился егерь. Поставлю. А это ва­ше место. - Егерь указал профессору на старую сосну. Мес­то тоже очень хорошее.  Смотри внимательно!

-     Обязательно.

-     Пошли дальше. Теперь, Сева, твой черед. Видишь конец леса и поле?

-     Вижу.

-     Вот там и встанешь.

-     Угу...

 -      Смотри у меня! Не перестреляй соседей. -Угу...

-      Угу, угу... Не сорви нам охоту!

-      Да как можно.

 -     У тебя все можно. Очки протри, не шевелись, не кашляй на номере, не кури, и умоляю тебя, песни петь не надо и пля­сать тоже. А то я знаю тебя. Понял?

-    Угу...

-     Тьфу ты неладное! Заладил. Ну, пошел я.

-     Иди.

-     Пока!

-     Пока.

Егерь с Колей стал обходить обложенный участок леса. Входной след лося четко просматривался на только что вы­павшем снеге. След был свежим, глубоким. Большой лось прошел. Настоящий сохатый. С верхушки куста обрушилась пушистая шапка снега. Бывает иногда, идешь по лесу зимой и видишь на снегу следы, как будто зверек какой-то насле­дил. Разбираешься в следах, мучаешься в Догадках, а после, когда все возможные варианты исчерпаны, понимаешь, что ты круглый идиот.

Это след от упавшего на землю с верхушек деревьев сне­га. И такие следы бывают причудливыми, замысловатыми, захочешь придумать, нарисовать — нарочно ни за что не на­рисуешь. Кудесница природа, волшебница, настоящая чаро­дейка. Любоваться бы ею всю жизнь и наслаждаться. Боль­ше ничего не надо!

Коля вел собак на поводе, иногда циркая на них, успока­ивая. До поры до времени собаки должны вести себя тихо.


Успеют еще наораться. Сейчас главное — раньше времени не вспугнуть зверя. Уйдет он — тогда столько сил надо, что­бы обложить снова. Телогрейка вспотела, под телогрейкой жар, он парит, почти обжигает шею, глаза. Пот слепит. Егерь вытирает шею платком. На мокром платке темные следы вчерашнего костра и твердая желтая пыль. Это от ко­ры деревьев. Несколько иголок ели колются, попадая за ши­ворот.

-      Так, Николай. Спускай собак. Мы на месте. Ты иди от меня в сторонке, вон от того дерева, и прислушивайся к моему крику. Не лезь наперед батьки в пекло! Так, кажется, у вас го­ворят?

-      Так, Алексей Данилович!

-    Ну и вперед! Вечереет! Второй загон уже сделать не
удастся.

-      Понял.

-      Ну с богом! Эй! Эй! Эй! Пошли!

• Собаки, опустив морды к снегу, а некоторые гончие нюхая воздух, зарыскали по насту. Их веселый и азартный лай раз­носился со всех сторон. В завалах, крепях, под сваленными деревьями. Этот лай отзывался эхом, и от этого казалось, что собак больше. Ими заполнился весь лес. Все небо громыхало и подвизгивало. Если собаки перешли на визг, значит, след лося они взяли. Егерь прибавил шаг. Прибавил шаг и Нико­лай. То там, то здесь разносился его бодрый возглас:

-      Хоп! Хоп! Хоп!

-      Эй! Эй! Эй! - передразнивал егерь Николая. - Хорошо дело пошло. Теперь бы не упустить.

-      Эй! Эй! Эй!

Вот лосиные следы. Нашли его гончие. Лось ломанулся в сторону стрелков.

-   Уже скоро! Эй! Эй! Эй! Давай, Николай! Поднажми! Эй!
Эй!

Неожиданно раздался выстрел, другой, третий! И, нако­нец, четвертый! Егерь остановился как вкопанный.

-    Не может быть! Четыре выстрела сразу! Пятизарядка
только у Севы?! Неужели на него лось вышел! А попал ли!
Вот в чем вопрос?


Неожиданно раздался пятый, последний выстрел. Егеря почти парализовало.

-    Контрольный выстрел, что ли, сделал? - недоумевал он.
Неожиданно в толову к егерю пришла страшная  мысль:

Сева по лосю не попал и застрелился! От такой мысли егерю стало дурно. Он почти поседел.

-    Зайца, небось, подстрелил Сева! - успокаивал себя
егерь. - Точно; зайца! Куда ему на лося! Лось туда и не по­
бежит!

Оставшееся до стрелков расстояние егерь почти пробе­жал. Вот и Сева.

-      Сева! Сева! - егерь замахал руками. Он перешёл на шаг, чтобы его волнение не было заметно. - Показывай сво­его зайца! Всю охоту нам испортил опять! Да?

-      Ничего я не испортил! - возмутился Сева. - Boн лось лежит.

Егерь молча пошел в сторону, указанную Севой. Действительно, на снегу лежал лось. Вокруг него вились со­баки. Они лаяли, но рвать не решались. Подошли другие охотники. "'

-Сева?

-      Сева.

-      Не может  быть!

-    Точно. Его же участок.
Охотники осмотрели лося.

-    Что-то тут не так! —поразился егерь. — Лось лежит,'а
ран на нем нет. Ни входных отверстий, ни выходных. Сева, ты
чем его?  Кулаком, что-ли, по морде? Нокаут?

Сева насупился.

-       Почему по морде кулаком? Стрелял же! Вы же слы­шали!

-       Ну нет ран, и все! — егерь еще раз осмотрел лося. Он заглянул ему в морду, под бок, на котором лось лежад, и да­же заглянул под хвост. Мож, Сева туда стрелял!

Охотники прыснули от смеха.

-       Ну, Сева, удружил! Ты как всунул ему ствол ружья и выстрелил?

-       Или он сам тебе подставил?

-      Что хотите со мной, то и делайте! — махнул на лося ру­кой егерь. - Нет на лосе повреждений! И все.

-      Может быть, лось от инфаркта скончался? - предполо­жил умный череп Романа Романовича. - А что? Такое иногда встречается!

-      Увидел Севу и сдох!

 

-      А выстрелы?

-      Это Сева его кончину проводил последними выстрелами. Сева, признавайся, как было дело?

-      Да идите вы все, знаете куда!

Сева плюнул на землю, и не оглядываясь, пошел прочь. Вскоре лес скрыл его большой силуэт.

-      Куда он?

-      Домой. Куда еще он может пойти!

 -      Найдет дорогу?

-      Найдет.

-      Надо лося разделывать и тащить. Принимайтесь, ребя­та, за работу. Вскрытие покажет, кто прав, а кто нет.

Вскрытие ничего не показало. Лось был цел и невредим. Со стороны казалось, что причиной смерти лося было само вскрытие.  Егерь развел руками:


- Чудеса, да и только! Не может такого быть!

Через некоторое время выяснилась настоящая причина смерти лося. Она, как всегда, была тесно связана с рас­сеянностью Севы. По лосю он стрелял не пулей, а кар­течью. Первые четыре выстрела, как и ожидали охотники, миновали лося. В молоко. Последний выстрел, пятый, уже тоже должен был не причинить лосю никакого вреда, но одна-единственная картечина угодила лосю в зуб, разби­ла его и, отрикошетив, точно попала в мозг. Это и стало причиной почти моментальной смерти лося. Что же? На охоте и такое случается?


ЗВЕРИНЫЙ   БОГ

Весна в этом году выдалась плохой. Поздней. На улице в разгаре месяц март, а снегу навалило! Такого и зимой-то не было. Холод нешуточный, метели, пурга, ветер. Снежинки, что разбуженный рой озлобленных ос. Бьют в лицо, кусают. Одна надежда — на солнце, но и оно какое-то ленивое, холод­ное. Бывает такое! Как начало охоты, так погода, хоть волком вой. Выходить на улицу не хочется. Может случиться, что поздняя весна плавно и нежно перейдет в раннюю осень. Зальют дожди, замучает холодный ветер. Нельзя надеяться на милость природы! Нельзя!

Так решил Федор Гроздин, размышляя, куда ему ехать на охоту. - Поеду в Читинскую область. Там, по крайней мере, все ясно. Пусть холодно, но все же знакомый егерь, уговорю на оленя, посидим, поокаем! Изюбра подстрелю, мясо. Все не даром время проведем! С другом поеду. Хрен с ним! Возьму!

У Федора был друг. Парень лет тридцати. Пухленький та­кой, килограммов на сто, если не больше, и это при среднем-то росте! Его и в детстве дразнили соответственно — «центне­ром». Одним словом, «пончик» на маленьких кривых ножках. Звали его Толиком. Чтобы поподробнее описать его внеш­ность, мне потребуется набор таких слов, чтобы перед вашим воображением сразу возник человек, чьи черты лица четко подчеркивали добрый, наивный и, прямо скажем, милый, очаровательный, совсем бесконфликтный характер их обла­дателя. Ягненок божий! Маленький, кругленький, розовень-кий ангелочек. Животик - арбузиком, щечки - ватрушками,

губки - бантиком, носик - клювиком. Голосочек нежный, женский, почти младенческий. Любимыми выражениями То­лика были такие слова, как «приветик!» и «дайте пожрать!». Если ему что-то очень хотелось, то он просто спрашивал: «Можно ли ЭТО скушать?» И совсем не делая паузы, не дождавшись ответа, говорил: «Спасибо» и все молниеносно запихивал большими пухленькими пальцами себе в рот, оча­ровательно при этом чавкая и смущаясь. Это был очень хоро­ший человек.

Федор Гроздин был полной противоположностью «пончи­ку». Сорока лет от роду. Крепкий, небритый и нестриженый-мужичок. Высокий, худощавый, даже дохлый, наверняка не­доношенный и, вероятнее всего, недокормленный, а от этого очень всегда и на всех злой. Как собака. Малоразговорчивый, нелюдимый, замкнутый, можно даже сказать, тихий (пока трезвый), но иногда, а это бывало, как правило, в сложных си­туациях и за застольем, в нем просыпался деспот, неуправля­емо дерзкий, грубый и нахрапистый. Матершинником был Фе­дор, и таким, что, прости Господи, нигде ничего подобного не услышишь. Конечно, всем нравился Толик, несмотря даже на значительные продуктовые потери, которые он наносил, а к Федору относились настороженно почти всегда — как к мине замедленного действия: «В тихом омуте черти водятся!» А уж если разойдется! Поэтому лучше держаться от такого подаль­ше! Так думали про Федора все, кто хотя бы один раз с ним встречался. Обособленность Федора, однако, не мешала ему (и только ему) прекрасно проводить время в веселой компа­нии за любимым стаканчиком водочки, где он мог на других посмотреть и, что самое главное, себя показать, как бы мстя всем окружающим за свою чрезмерную нелюдимость, демон­стрируя «зубки» и вопиющий гонор. А если еще соседка в гос­ти придет! Седина в бороду, бес в ребро! Это тоже про Федо­ра. «Пончик» и «злодей» дружили. Как эти два совершенно разных человека уживались, одному только Богу известно.

Как бы там ни было, Федор и Толик оказались вместе в низенькой ветхой избушке егеря Ивана Поликарпыча Семи­на. Они (дом и его хозяин) вместе доживали свой век у под­ножия такой же старой и дряхлой сопки.  С сопки сыпались

камни, из избушки — труха, из старого егеря, седого старожи­ла природы и ее обитателей, - «опилки». Стар был егерь. Но заменить его было некем. Не было желающих ехать «к черту на кулички», жить на копейки, работать за «спасибо», питать­ся тем, что Бог подаст, или тем, что подстрелишь. Город да­леко. Не наездишься! Добровольная ссылка по душе была только деду. Привык. Вся жизнь прошла здесь. Отпустив слу­чайный попутный транспорт, Федор и Толик прошли в дом.

-       Приветик! — пропищал один из вошедших.

-       Здравствуй, Поликарпыч! - прорычал другой. - Давно не виделись!

-   Давненько!
Кряхтя, дед слез с печи.

-      На охоту пожаловали? Не по душе вам городские маг-доунусы?

-      Не по душе, дед! Не по душе!

-      Ну тогда входи, если не по душе! Чем богаты, тем и рады!

-      Мы и свое привезли!

-      Покушаем и «свое»! Давно я уже не едал вашего, го­родского! Хотя бы вспомню!

Дед сел за длинный стол, на грубо сколоченную лавку. Гости уселись рядом.

-      Охота-то как, Поликарпыч? - поинтересовался Федор.

-      А, шо с ней станет! — неохотно откликнулся дед. — Бе­гают, летают! Иди, охоться! Топчи ноги, если не жаль. У вас в городе от того, что живете со всем необходимым рядом, на всем готовеньком, вы все мхом покрылись. Физическими дистрофиками стали. Но на твоем месте я бы в этот раз до­ма остался.  Весной зверя жалеть надо.

-      В какие времена выбрались!

-      Птичек постреляете!

-      Ну уж прям и так?

-      А как иначе? Только так! На все свои желания хорошо бы еще и разум иметь!

-      Учтем!

Гости развернули свои поклажи и стали выкладывать на стол все то,  что смогли привезти. Дед исчез в погребе,

побывал в сенях и через некоторое время появился около сто­ла, расставляя вареную картошку, соленые огурцы, мед и литровую бутыль самогона. Сам гнал. Как же без этого? Без этого никак нельзя! Пропадешь среди зверья всякого да на морозе! Вскоре за столом зазвякали стаканчики, заскрежета­ли зубки, заскрипели ножи и вилки, и все это, словно густым туманом, окуталось неудержимым сладострастным чавкань­ем. Гости ели все подряд и без разбора. Привыкли так. Дед брал крепкими пальцами кусочек городской пищи, рассмат­ривал и, не спеша, отправлял в рот. Медленно разжевывал, как бы дегустируя и оценивая продукт цивилизации на при­годность. Не забывал пропустить и по стаканчику. Все было бы хорошо, да вскоре хмель ударил в седую бороду деда, за­дел за живое, вывернул наболевшие мысли на изнанку.

-      Это колбаса?

-      Колбаса.

-      А где мясо?

-      Черт его знает!

-      Хм. И вы это едите?

-      Едим.

-      Ну и козлы... А это тушенка?

-      Тушенка.

-      Тушенка!?

-      Да, тушенка! Тушенка! '"

-      А мясо где?

-      Отстань, дед! Ты что нам претензии высказываешь? Не мы же ее делаем!

-      Да... Хреновато вы живете, ребята! От такой еды вы ско­ро ноги протянете. Слыхивал я, что в вашем городе совсем стало худо.

-      Что худо-то?

-      Все худо. Химия одна. Подделка. А среди людей что деет­ся? Какие-то меньшинства бастуют! По радиу передавали! Большевиков помню, даже меньшевиков помню, а вот чтобы меньшинства.... До чего дожили! — Дед даже кулаком по столу ударил. - Баба с бабой, мужик с мужиком! Детей что, у цыган воровать будете? Кто Россию из дерьма поднимать будет? Я? На старости лет?


-      Ты чего разошелся? Мы-то тут при чем?

-      Каждый из вас при чем! Каждый! Пропили Россию, не­доглядели! А то и промолчали! Сначала - это жрете! Вот! -дед свертком колбасы шлепнул по консервной банке. - Отра­ва! Инфекция! Говно, одним словом! Что на себя вам напле­вать, это понятно! Сопляки! Живность ни во что не ставите, не жалеете! А потом на соседа, на ближнего своего как на че­ловека смотреть перестанете. А завтра... завтра...

-      Успокойся, Поликарпыч! Какая муха тебя укусила?

-      Ты мне рот не затыкай! — дед разошелся не на шут­ку. — Молод еще! Бери ружье и вали на охоту, коли приехал и невтерпеж. Но запомни мои слова — только птичек! А хар­чи свои убери! Смотреть противно!

Дед встал из-за стола и, пыхтя, полез на печь. Там он еще продолжал раздраженно ворчать и глубоко вздыхать. Зана­веска, что прикрывала деда, колыхалась в такт дедову дыха­нию. Дед бормотал: «Мать, Пресвятая Богородица, прости грешных.  Не ведают они, что творят!»

-      Чего это он? - встревоженно спросил Пончик. - Дикий какой-то!

-      Выпил лишнего, вот и бормочет!

-      Я думал, только ты у нас один такой буйный!

-      А за дикого... — дедов голос раздался с печки, — еще от­ветите! Сниму штаны и надеру жопу. Если мало будет, вон -у меня на стене берданка! Пульну солью! Попрыгаете тогда у меня!

-      Ладно тебе, Поликарпыч! Не хочешь есть, не ешь! Завт­ра, может быть, мясо принесем! Настоящего! Ты скажи, где лучше ждать зверя?

-      Забыл, что ли? Я же сказал: только дичь, и все! Памя­ти не стало!

И сам себе дед ответил:

-      А с чего ей быть, памяти-то... от жратвы такой? Крови нет, моча не греет! С витаминами плохо, мозги куриные, вот и думать нечем!

-      Ты успокоишься или нет? Поликарпыч, побойся Бога! Мы к тебе со всей душой! Как к родственнику, можно ска­зать! А ты ругаешься!

-     Да, обидно мне! - голос деда стал плаксивым. - Городские люди, образованные, грамошные, ракеты пущаете, а обыкновен­ных слов не понимаете! Уже не говоря о том, что человека вы в своем . городе проморгали! Утопили, можно сказать, человека в его, собственных испражнениях! Идете на поводу своих низмен­ных стремлений. И вы все такие! А если город живет безобраз­но, можно сказать, гордость наша, то что тогда о деревне гово­рить? Как жить дальше? Посмотрели бы ваши матери., отцы и деды на то, что вы вытворяете! Позор! Тьфу! - дед плюнул на пол из-за занавески.

-     Чего плюешься? Убирать-то кто будет?

-     Не твоя печаль! Мой пол, что хочу, то и делаю. Это мой дом, и в нем мой порядок! Поняли? Мой! Й все начинается вот с этой вашей хреновой тушенки! Вот вы город считаете своим, а порядка в нем навести не можете! Какие же вы граждане! Вы не граждане! Вы рекруты! Постояльцы! Като­ржники! Иждивенцы! Временщики! И на природе себя так же ведете!  Креста на вас нет!

-     Вот пристал-то! - Пончик сокрушенно посмотрел на Фе­дора. — Заело у него, что ли?

 -       Ну скажи, дед, где зверя ждать?

-       Не скажу. Не трогай, Федор, изюбра. Не время сейчас копытных бить.

-       Будь человеком! Мясо принесем.

 -      Не скажу. Не надо мне твоего мяса. Федор решил схитрить:

-      Ну мы хотя бы посмотрим.

Дед из-за занавески показал гостям фигу.

-      Не скажу.

-      Ну скажи...

-      На старом месте. Пропади ты пропадом!

-      Это где?

-      В Караганде!

-      Я серьезно. Скажи! Не развалишься же!

-    День пути, — проворчал дед с печки. — У двух сопок.
Там еще одна сопка на гриву коня похожа. Переночуете
под этой сопкой, ветра меньше. Тропа там звериная. Но я
тебя,   Федор,   предупредил.   Отомстит   тебе   звериный   бог.

 

У них тоже свой заступ­ник имеется. На него на­деюсь, только поэтому тебе и сказал.

-    Спасибо, Поликар-пыч! А с звериным богом я сам договорюсь.

-    Плевать я хотел на твое спасибо! Хочешь, еще раз плюну?

-    Не-е... не надо!

-    Вот то-то же! Иди!
Может, так дойдет до вас
что-то! Звериный бог, он
жить всякого научит. Сов­
сем избаловались. Вас,
городских, пока головой в
дерьмо не сунешь, вы ни­
чего не поймете.

-    Успокойся, успокойся! Может быть, наладится все!

-    Не наладится! Не наладится! - дед сел на печь, свесив ноги. — Все изменилось в этой жизни. Вот ты скажи мне, городской человек, коли ты такой умный. Вот живет человек в деревне. Дрова колет, до ветра бегает, кур держит... Ну, человек чело­веком! Здрасте, до свидания, спасибо! Все чин чинарем! Как в город уедет, будто меняется в нем что-то! Это не так! Это не так! Вроде как подменили человека! Нос задирает! Морду во­ротит от того, с чем с детства бегал! Все плохо! Дорогу размы­ло - плохо! Обоев на стенах нет - тоже плохо! Вода холодная, и это плохо! Иконы! И те! Уже оценивает на предмет стоимости в ломбарде! Вот ты мне и скажи, мил человек, зачем он, этот ваш город, нужен, когда он в сердце человеческом одну толь­ко злобу воспитывает! Зависть! Недоверие! Неуважение! Зачем он нужен? Не для этого мы вас растили, ночи не спали, воро­га били, все терпели. Для чего, скажи, все это?

-    Ну и для чего? Для того, чтобы вы счастливыми бы­ли! Вот для чего! А вы? В ваших клоповниках позакрыва­лись, друг на друга  волком  смотрите,  все считаете,  чтобы

не обманули да не обокрали! И это вы называете счастьем, благополучием? Ты вот на кладбище к матери когда пос­ледний  раз ездил?

-      Вот то-то же! Все некогда! Времени нет! На мать-то род­ную! Слово ей сказать ласковое! Душу ее успокоить! Она те­бе всю жизнь, все здоровье, свое счастье... — дед слезу пус­тил. — Иудами вы все стали, забыли, что в жизни главное, а что ненужное. Я не сходил один месяц, радикулит скрутил. Все крапивой заросло. Пришел. Поклонился в пояс. - Прос­ти, говорю, матушка родная, сына своего непутевого! Не по своей воле! Спина подвела! И вот этими руками, голыми, кра­пиву! Больно! Кусается крапива, руки волдырями покрылись. А я дергаю и приговариваю: Так тебе и надо, так тебе и на­до! Чтобы умней был в следующий раз, чтобы с понятием! -дед завыл пуще прежнего, пустив вторую слезу, третью, чет­вертую. - Мать твоя... Моя... в сырой земле, а ты в городе! Или на охоте! Христопродавец! Стрелок хренов! Нет, чтобы вместо своей прихоти наведать, проведать, помянуть! Мать-то родную! Она тебе... Она тебе...

-      Все, дед! - Федор от дедовых речей даже поседел. - Не могу я больше этого слышать. Спи, давай. Уйдем мы завтра на охоту! К черту! Чтобы глаза твои не мозолить.

-      Дуйте... дуйте... Может, пронесет вас к завтрашнему от вашей жратвы! В сортире охотиться, будете! Матушку свою забыл! На тушенку променял! Она для тебя... Она...

-      Спи, дед! Поняли мы все!

-      Может, сегодня пойдем, - предложил Пончик, косясь на восседавшего на печи, как петух на насесте, деда. Тот тер пьяные глаза выцветшей занавеской, причитая и вспоминая уже свою  бабушку.

-    Не нравится он мне что-то! Косо смотрит!
Здесь прорвало и Федора.

-    Так, - ребро ладони руки Федора строго легло на край
стола. - Дед в чем-то прав. Упустили мы многое. Виноваты.
Каемся. Урок нам и на будущее, наука. Понимаем. Постара­
емся исправиться. А вот ты... Домашний потрох, что ты вооб­
ще понимаешь в жизни?


-    Начинается... - Пончик поежился. Знал он, куда Федо­ра может привести разговор, если его вовремя не успокоить.

Взбеленится, раззадорится, не остановишь. Пончик пожалел,

что вообще согласился поехать на охоту.

-   Понимаю,   понимаю...
Пончик замотал головой.

-       Не понимаешь! Для тебя что самое главное? Пончик пожал плечами:

-       Все главное...

-    Не все! У тебя только два интереса в жизни.. Кого-ни­
будь съесть или кого-нибудь оттрах... - Федор покосился на
деда . - В общем, ты понял!

-Ну

-      Что ну?

-      Ты даже стрелять можешь только в ...

Федор опять покосился на деда. Дед уже на печи не си­дел. Его голые пятки торчали из-за занавески и вздрагивали от храпа.

-      Понял где?

-      Что ты хочешь этим сказать?

-      Я хочу сказать, что пошли тоже спать!

- - Фу... - Пончик облегченно вздохнул.  Пронесло.  На се­годня.

-    Завтра продолжим разговор... Фёдор заковылял к своей
койке. — Дед мне все нервы измотал. Но он прав... прав... прав...

Федор уснул почти мгновенно. Пончик долго ворочался. Он никак не мог понять, чем он провинился и что надо при­думать такое, чтобы отвести от себя нависшую грозу.

***

Утром дед был мрачен. Он махнул рукой на «доброе ут­ро!» и повернулся к гостям спиной, когда те сказали ему «до свидания».

Забросив поспешно ружья за спины, охотники удалились в лес. Пончик, прежде чем пометить кустик утренним избыт­ком, оглянулся: не подсматривает ли за ним дед? Ему всю ночь снился Поликарпыч, стоящий над его постелью с подня­тым вверх,  в  назидание,  пальцем  и  бубнившим ему на ухо,

что храпеть громко безнравственно и кощунственно. Пончик не мог не храпеть и поэтому не спал всю ночь. Ружье, как ни­когда, показалось ему очень тяжелым. Тяжелее обычного по­казался и рюкзак. Утренний ветерок делал морозец еще ко­лючее. Ветер кусался, обжигал незащищенные участки тела. Федору казалось, что это вчерашняя дедова крапива. Прав был дед! Давно Федор не был у матери на могилке. Федора раздражало все. Эти сопки, поросшие небольшими сосенками и багульником, идя по которым надо было всё время смот­реть под ноги. Зазеваешься — споткнешься о камень, поле­тишь кубарем, скатишься, извозишься, поцарапаешься, а то и ружье сломаешь. Его раздражал и Пончик, пыхтящий, как паровоз, сзади. Его раздражал пот, которым обливался его напарник. Ему не нравилось, как тот ворчал и тяжело дышал от тяжелой ходьбы, почти как это делают бабы на последнем месяце беременности. Как тот ловил раскрытым ртом кисло­род, сопел, кряхтел и причитал своим женским голосом, вы­ражая свою усталость и недовольство у подножия каждой но­вой сопки, скрипя на все лады, как старая, несмазанная те­лега. Сопки, действительно, были тяжелыми. Поднимаясь по ним, охотники напрягали ноги в коленях, а иногда помогали себе руками, хватаясь за растущие поблизости кусты и тра­ву. Спускались с сопок еще осторожнее. На прямых ногах не спускались. Невелика опора! Небольшой снежок сделал кам­ни скользкими, непредсказуемыми. Даже изуродованная ко­пытами, протоптанная зверьем тропинка была словно полита маслом. Прошлогодняя листва и хвоя, пробивавшиеся то там, то здесь из-под снега, частично сгнила, а от этого походила на разбросанную, куда ни наступишь, банановую кожуру. Один неловкий шаг и ... уже на пятой точке, вверх ногами! Сопки встречались неровные. Разрезанные оврагами, испохаблен­ные ямами, вспаханные оползнями, растатуированные мелки­ми, начинающими оттаивать ручьями с язвами грязных забо­лоченных луж. Все это только раздражало и мешало двигать­ся. Да и морозец не переставал действовать на нервы. Нетолстым льдом он заволок наполненные водой низины. Не поймешь, что такая лужа, что волчья яма! Наступишь - и уже мокрый! А ночью мороз сильнее ударит! Ему нет дела, что на календаре весна! Браконьерство, конечно, — стрелять зверя в это время! Но они и не собирались обижать самок! Подстрелят одного самца изюбра - и домой! Кто узнает? Самцов много! Один может оприходовать несколько! Изюбр - зверь неопасный. Что он с ними может сделать? Парнокопытный, он и есть парнокопытный. С рогами. Но это уже его личное дело!

С размышлениями и с тихой руганью охотники дошли до места. Оно было как раз то, о котором говорил дед. Впереди две сопки, а слева еще одна, похожая на гриву лошади. Вот оттуда и надо ждать изюбра. Любят они возвышенности. Да­леко видно. Охотники приметили невдалеке от тропы относи­тельно сухую яму. В ней и сделали что-то наподобие окопчи­ка. Расположились, постелили ельник, притихли. Ждать пришлось долго. Настолько долго, что спины.и ноги без дви­жения заныли. Затекли, замерзли. Федор привык стойко пе­реносить все тяготы охотничьих будней. Что же касается Пон­чика, тот, казалось, очень скоро не выдержит. Плюнет на все и уйдет! Ладно, если, уйдет. Вспугнет зверя! Столько мук, и все напрасно!

— И зачем я его только взял! — сокрушался Федор, — Си­дел бы он дома! Проку было бы больше! Обманывал Федор. Самого себя. Пончик был ему нужен. Он был тем хилым сви­детелем, тем капризным наблюдателем, перед которым лю­бой шаг Федора, его несгибаемость, сила воли, твердость ха­рактера, крепкое слово на такой изматывающей охоте стано­вились почти подвигом, героизмом, на который Пончик не был способен. Самолюбие Федора ликовало. Федор, конечно же, и сам продрог, устал неимоверно, но не сдавался, пони­мая и даже радуясь тому, что ноющему сейчас Пончику еще тяжелее. От этого на душе у Федора становилось теплее. Ему даже казалось,что и морозец перестал мучить его закоченев­шие руки и ноги. Характер все же должен быть сильнее прихотей природы. И Федор упрямо продолжал поджидать зверя. Прошло еще некоторое время. Нельзя сказать точно, сколько. Время тянулось, когда охотники замирали от како­го-нибудь неожиданного шума и напряженно ждали, когда этот шум станет отчетливее, ощутимее, материализовавшись

в широкогрудого красивого оленя. Но оно пролетало момен­тально, когда охотники, устав от своих ожиданий, начинали ду­мать о чем-то своем, отдаленном и поверхностном, совсем не от­носящемся к охоте, переключившись, к примеру, на то, сколько времени они будут после болеть, если этот парнокопытный ро­гоносец вскоре не появится. Если раньше Федор шутил, посме­ивался над Пончиком, над самим собой, то сейчас помалки­вал — экономил силы, которых, казалось, осталось не так мно­го, чтобы побороть этот проклятый, вездесущий холод. Федор напрягал мышцы спины, и это помогало. Ненадолго. Спина на какое-то время переставала стынуть. Не помогало и спиртное. Оно мутило разум, но никак не согревало тело. Это была уже не охота. Это было соревнование между самими охотниками. Кто из них первый встанет, пошлет другого охотника и все, что его окружает, к чертовой бабушке и начнет долгий путь обрат­но в теплую избушку? Никто не хотел быть первым, и безум­ство продолжалось. Пончик ныл, но не сдавался, Федор молча сжимал зубы, надеясь, что все же он победит. А кто же должен победить, если не он! Не этот же мамин сосунок, неоперивший­ся бройлерный цыпленок! Федор опытный, сильный, закален­ный во всех жизненных перипетиях. Стыдно сдаваться первому!

-    О чем Пончик-то думает? - размышлял Федор. - Поче­
му не сдается? Его жир греет! - неожиданно Федору приш­
ла такая мысль, и от этой мысли ему стало жарко. От гне­
ва. - Вот гад! А что я! Кости да кожа! Еще немного полежу
и, смотришь... Никакая соседка больше не будет нужна!

От такой мысли Федора пробил холодный пот. Ему стало совсем плохо.

-      Себя не жалеешь, пожалей хоть тех, кто рядом с то­бой! — это Федор подумал о соседке и... готов был уже под­няться, но тут новый шум на вершине сопки заставил его теснее прижаться к земле. Охотники перестали дышать. Казалось, даже их пульс перестал часто биться. Шум стал отчетливее, ближе, еще ближе...

-      Может, уже мерещится! - думал каждый из них.

Но нет! Не померещилось! На тропинку вышла долгож­данная добыча. Это был изюбр. Он шел, низко опустив голо­ву,   большими   пухлыми   губами   ощупывая   землю,   пытаясь найти на промерзшей холодной почве хоть какую-нибудь тра­винку корма.  Его ноздри раздувались, изо рта валил пар.

-      Ветер от него! - в голове Федора радостной птицей про­летела добрая мысль. - Не чувствует!

-      Раз, два... — про себя стал считать Федор, дожидаясь, когда мускулистое тело оленя ляжет четко на мушку ружья, как готовый, созревший персик на тарелку гурмана. - Три! Стреляй, Федор!

Раздавшийся выстрел потряс тишину, оглушил Пончика и поверг оленя наземь. Тот упал, как подкошенный, задергал ногами, пытаясь бежать, не понимая животным умишком, что поздно, и затих... Уши зверя услышали второй выстрел, и в его глазах, уже в последний раз, пронеслось удивительно красивое, синее бескрайнее небо. Голубую синь залило крас­ной краской, эта краска сгустилась, превратилась в черную бездну, потом - в точку и застыла. Беспросветная пелена окутала зрачки, выдавливая нечаянную горькую слезу. Зверь перестал что-либо чувствовать.

Федор ликовал. Рядом прыгал Пончик, тряся всем, что трясется! Он забыл о том, что не так давно мерз и скулил от холода, что оглох от выстрела! Они обнимали друг друга, поздравляли, пожимали руки, бесились и неистово восхища­лись произошедшим!

-    Где ты, звериный бог! - заорал Федор, обращаясь к не­
бесам. - Где ты! Я победил! Я! Ты мог бы уберечь изюбра! Не
пустить его к нам! Ты мог нас доконать холодом! Но мы
выстояли! Мы победили! Я человек! Я сильнее тебя! Я победил!

Наоравшись вволю, охотники принялись разделывать тушу. Эту кропотливую и трудную работу Федор поручил Пончику, выражая этим ему свое доверие и уважение. Сам Федор усел­ся невдалеке, продолжая пожинать лавры победителя, ловя на себе одобрительные и восхищенные взгляды товарища. Тот острым охотничьим ножом вспарывал зверю брюхо. Когда часть шкуры была уже снята, Пончик приступил к ответствен­ному моменту — отделению мочевого пузыря и вытаскиванию кишок. Пончик раздвинул ноги зверю и, заглянув туда, при­нялся усердно перепиливать все лишнее. Лишнего было много.

-    Эротика, блин! - ругнулся Пончик. - Мяса-то сколько!

Мяса, действительно, было много.

Не донесем сразу! - подумал Федор. - Тяжело! Частя­ми не хочется. Сил не осталось! Может быть, здесь переночу­ем, а? Анатолий?

А что? - отозвался Пончик. - Кушать есть чего, разож­жем костер! У меня ноги так затекли, что шагу ступнуть не могу! Завтра со свежими силами!

   Пока разделаем, пока сложим, — рассуждал Федор —
уже темнеть начнет. Ночью по сопкам шляться — занятие не
из хороших! Годится! Остаемся до завтра!

Федор пошел собирать дрова для будущего костра. Дров было мало. Очень мало! Какие деревья на сопках?

   На час не хватит!

Федор походил еще какое-то время в поисках древесины, к нему и Пончик присоединился, закончив свое дело, но ре­зультат их поисков оставался прежним. Дров было немного,. Почти ничего. Начало темнеть. Днем солнце и то не грело, а, когда оно скрылось, мороз яростнее прежнего вгрызся в зем­лю и во все, что имело смелость на земле стоять или по ней ходить. Казалось, что даже камни и те затрещали от холода.

Огонь погас, сожрав за считанные минуты все, что было собрано, не успев даже толком поджарить то, что было при­готовлено на ужин. Водка кончилась, но, как мы уже выясни­ли, толку от нее тоже было мало. Зуб на зуб не попадал. Охотники приуныли. В мучениях час проходил за часом. Не прмогли танцы, догонялки, прыжки, метание камней, бег на короткие дистанции я даже кувырки. От ругани становилось легче. На душе. Тело по-прежнему мерзло. Все эти физкуль­турное разминки еще более усугубили положение. Разогре­тое тело остывало быстрее, и теперь надо было беспрестанно двигаться, чтобы, в конце концов, не замерзнуть, не получить воспаление Легких или просто не сдохнуть. Сколько времени вы можете безостановочно двигаться? Час? Два? Но не всю же ночь! Усталость брала свое. Надо было что-то предприни­мать.

   Есть идея! — воскликнул Пончик, — рассматривая шку­
ру изюбра. - Теплая шкура! Как меховое одеяло! Укутаемся
и согреемся!

-      Перепачкаемся!

-      А мы в мех закутаемся! Как ее ... мездрой наружу!

-      Идея хорошая! - поддержал Пончика Федор. - Я и не додумался!

Охотники расстелили шкуру на земле, улеглись на нее, по­вернувшись друг к другу спиной, накрылись, и через некото­рое время их дружный храп возвестил всем окружающим сопкам, что здесь спокойно отдыхают измотанные в край лю­ди, выполнившие все, что было в их силах, став победителя­ми над всем живым в этом суровом крае и в том числе над самой  недружелюбной стихией.

***

Первым проснулся Федор. Он проснулся от того, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Шкура, которой охотни­ки так легкомысленно доверились, на морозе превратилась в камень, став панцирем, льдом, сковавшим людей. Освеже­ванные лохмотья шкуры, остатки мяса, кровь и прослойки жира превратилась в один неразгибаемый, некрошившийся кусок мрамора. И этот кусок стал гранитом, цементом, ме­таллом. Шкура приняла форму их тел, а если учесть, что во сне охотники, пытаясь поплотнее укутаться, подсовывали и сильно натягивали шкуру на каждый участок своего тела, ис­пользуя каждый лоскут шкуры с максимальной пользой для себя, то и получилось, что сейчас они оказались прижаты друг к другу крепкими, стальными, застывшими, не поддаю­щимися человеческим усилиям кожаными «обручами». И этот саван был смертельным. Из него нельзя было выбрать­ся, его нельзя было разрезать, ибо рукам надо было еще доб­раться до ножа. Федор закричал. Пончик проснулся. Они за­дергались, заверещали. Все было тщетно. Кожаный капкан не только не отпустил, он даже не растянулся. Шкура была покрыта льдом не только сверху. Проморозив шкуру пол­ностью, лед пробрался глубже, туда, где потел согретый те­лами охотников волос. Верхний слой одежды в некоторых местах был уже прихвачен ледком. Приклеился. А холод лез уже и из промерзшей земли. Скованность этих двоих и утрен­ний мороз делали одно дело.  Медленно и уверенно убивали охотников. Надежды на то, что станет теплее, не было! Кли­мат не тот! Станет теплее, но через месяц, а то и более! Сколько так можно проваляться? Недолго. Совсем недолго.

-   Господи! - взмолился Федор. - Что же это такое!

И тут он вспомнил про звериного бога и про предупреж­дения деда.

-   Отомстил же все-таки! Отомстил!
Набежала слеза.

-    Предупреждал же дед! Предупреждал! Не послушал!
Если выберемся! Если останемся живы!. Никогда! Слышишь,
ты! Никогда! Ни в жизнь! Да чтобы я хоть еще один раз, вот
так! На охоту! Клянусь! Обещаю! Господи, спаси, сохрани и
помилуй нас!

Федор, действительно, прозрел, но какой был сейчас толк от этого прозрения? Жить осталось... морозцу поднаддать! А если и не морозец, то голодуха довершит начатое. Голод-то, он не добрее холода будет!

 

Вот так и лежали они рядышком, стреноженные, скручен­ные, уничтоженные. Даже ругаться не хотелось! Какая там ругань, когда пришло время подумать о душе! Когда Пончик вспомнил о своей душе, ему стало ее очень жаль. Боль­шая была у него душа! Очень большая! Он весь - одна сплошная душа. Килограм­мов на сто! Сколько же он всего не докушал в своей жизни! И Пончик заверещал. Он стал дергать ногами, ру­ками, стал грызть шкуру, раздирал ее изнутри ногтями, пыхтел, напрягал брюшко, надувал щечки, ворочался. Вслед ему завертелся и Фе­дор. Они отталкивались друг от друга чем только могли, дышали на лед, пытаясь рас­топить его  своим  дыханием,
расправляли плечи. Все было тщетно. Закоченевшая шкура держала своих пленников мертвой хваткой. Наконец Федору удалось перевернуться, и теперь он устало дышал Пончику в затылок. Федор попытался оттолкнуться руками от спины Пончика, но и эта попытка оказалась неудачной. Шкура не поддавалась. Любые их попытки вылезти из шкуры означали почти одно и то же: камень нельзя развернуть, как старую и ненужную газету. Сколько времени они вертелись, тужились, грызли шкуру, дергали ногами, крутили руками — неизвест­но. Очень долго. Они отдыхали, теряли сознание от ужаса, продолжали сопротивляться, но все это было похоже на аго­нию. Безнадежность — истеричная, напрасная, выматываю­щая — овладевала пленниками. А день неумолимо угасал. Вместе с днем угасали и силы охотников. Изнеможение зас­тало их в той позе, в которой Федор и Пончик оказались в первый раз после многочасовой попытки выбраться. Пончик лежал на животе, Федор на нем, уткнувшись лицом в наду­шенную дурными духами   шевелюру товарищ!

-      Каким дерьмом ты надушился! - теряя самообладание, завопил Федор. — Если и суждено мне подохнуть, то только пусть не от такой вони! Вылезу, твою душу богу мать! Я те­бя пристрелю! На фиг!

-      Ты сначала вылези! — пропищал Пончик, — потом угро­жай!  Если хочешь, давай перевернемся!

-      Перевернуться? - еще громче заорал Федор. - Чтобы ты меня раздавил? Как танк гусеницу? Двигайся! Двигайся! Шевели конечностями! Пытайся выбраться!

-      Ты от меня отталкивайся сильнее! Еще сильнее! Упирай­ся руками! — вопил Пончик и дергался всем телом, прыгая на своем животе, как на мячике.

-     Куда упираться-то? У тебя везде одни опухоли! Рука
проваливается!

Через пять минут после подобных упражнений Пончик взмолился:

-     Всю спину истоптал! Все ребра поломал! Синяки! Все
болит!  Везде болит! Массажист хренов! Ой-ой-ой!

-    Я тебе покажу, как советовать мне заворачиваться в шку­
ру! - орал в ухо Пончику Федор. - Я тебе покажу «холодно»!


Прыгал бы всю ночь по сопкам, и ничего не случилось бы! А то «завернемся, завернемся»! Я-то дурак, послушал! И кого? Еще большего дурака, чем я! Идиота! Дауна! Терпи, скотина, если жить хочешь!

-      Не могу больше терпеть! - причитал Пончик. - Не пой­ду с тобой больше на охоту!

-      Молчи, убийца! - ревел Федор. - Молчи и дергайся!

-      Тебе тепло на мне лежать, мягко! — Пончик не сдавал­ся. — А у меня пупок к кишкам примерз! И не только пупок!

-      Даже если захочешь перевернуться, не позволю! — шипел Федор. - За ухо укушу! Ты виноват, ты и помирай первым!

 -      Не хочу первым! — еще больше прежнего взмолился Пончик. - Я-то как же? Я-то! Не в счет? Да?

-      Одной обжорой меньше, одной больше!

-      Ты почему мне на ухо орешь? — вдруг ни с тога ни с се­го спокойно поинтересовался Пончик. — Я уже оглох от твое­го оранья!

-      А что нельзя? — голос Федора дрогнул и стал тише.

-      Да нет, можно, конечно, но что это изменит?

-      Ничего не изменит!

-      Ну так и не ори!

-      А ты мне не советуй! Лежишь - и лежи! Грей друга, можно сказать, до последней своей минуты! Можно сказать, осуществи  самопожертвование!

-      А я не хочу этого само.... Как его? Самопожертвования! Ты поинтересовался, нравится мне это или нет?

-      А кто тебя сейчас спрашивает? Обстоятельства так сло­жились!

-      Какие это, на фиг, обстоятельства, если твой друг пом­рет скоро? Мог бы и спросить меня! Ради вежливости! И что дальше?

-      Что дальше? Ничего! Когда ты замерзнешь, я тебя доб­рым словом помяну! Благодарить буду за то, что ты продлил мою жизнь, насколько смог.

-      Не пойду я с тобой больше на охоту! - опять запричитал Пончик. — Не хочу я продлевать твою жизнь во вред моей!

-      Эгоист ты, Толик! - сделал заключение Федор. - Убий­ца, одним словом! Во всех смыслах!


-   Это я-то убийца? - возмутился Пончик. И тут к нему не­ожиданно пришла страшная мысль:

-      Нас так и найдут?

-      Как так?

-      Ну, вот так!

-      Не знаю, — честно признался Федор. - Ты чего предла­гаешь?

-      Ничего я не предлагаю! Ты просто представь! Что люди подумают? •■■

-      Представил.

-      Ну и как?

-      Нехорошо получается.

-  Вот и я о том же! Слава богу, что нас дед сейчас не
видит!

-     Это как сказать! Может, помог бы!

-     Объясняйся потом! Почему мы так.., Как это... заморози­лись!

-     Ты дергаться-то не забывай!

-     Да я не забываю!

 -      Еще сильнее можешь?

-      Не могу!

-      А ты постарайся!

-      Я стараюсь!

Здесь охотники внезапно увидели сидящего недалеко от них старого егеря. Вернее всего, его первым заметил Федор. Дед при­шел проверить, как у них обстоят дела. Много они настреляли или нет. Он уже минут пять сидел в сторонке и, положив седую голо­ву на руку, наблюдал за прыгающими друг на друге охотниками. Когда Федор увидел деда, он потерял дар речи и, больше ничего не решаясь произнести вслух, только и смог, что на очередное Пончиково подпрыгивание больно вонзил кулак другу в бок.

-      Ой! О... е... е... й! - завопил Пончик. - Садист прокля­тый! Слезай с меня немедленно! Я на тебя лягу! Устрою? По­кажу!

-      Молчи, гад! - прошипел Федор Пончику на ухо. - На нас дед смотрит!

От этих слов Пончик онемел. Они оба уставились на сидя­щего невдалеке деда. Казалось, что это огромная двухголовая

черепаха впервые увидела человека, и ее парализовало. Оце­пенение длилось долго.

-      Не помешал? — медленно и тягуче выдавил из себя дед.

-      Д... д... д... дед! - Пончик стал заикаться. - М... м... м... мы, тут... Вот...

-      В шкуру залезли! - перевел Федор объяснения Пончи­ка на нормальный язык. — А она замерзла...

-      Замерзла?

-      Замерзла.

-      Шкура?

-      Шкура.

-      Вот что Федор... - четко, без оттенка каких-либо эмоций, как давно передуманное и решенное, громко произнес дед, вставая и доставая из голенища свой охотничий нож. — Шку­ру я сниму... Только ты... это... того... не приезжай ко мне боль­ше. Не позорь ты мои седины! Очень тебя прошу.

-      Ладно... - пробубнил Федор и насупился.

Они, понурившись, молча спускались с сопок, стараясь не смотреть деду в глаза, даже старались не встречаться глаза­ми друг с другом. Когда совсем стемнело, подошли к охот­ничьей   избушке.   Где-то  рядом   скрипнула  стволом  дряхлая

сосна, и в ответ ей захохотал старый филин. Он давно облю­бовал это дерево для своего ночного дежурства. Федор поглубже втянул шею и голову в воротник. Ему казалось, что над ним смеется и издевается всемогущий звериный бог.

Москва.   Апрель   2005 года.

***

Автор благодарит за предоставленную информацию Лео­нида Иосифовича Ламма.

Охотники или рыбаки, желающие поделиться своими ин­тересными случаями на охоте или рыбалке, могут позвонить по телефону (095) 305-62-45. Спросить автора.

 

www.infanata.org

Электронная версия данной книги создана исключительно для ознакомления только на локальном компьютере! Скачав файл, вы берёте на себя полную ответственность за его дальнейшее использование и распространение. Начиная загрузку, вы подтверждаете своё согласие с данными утверждениями! Реализация данной электронной книги в любых интернет-магазинах, и на CD (DVD) дисках с целью получения прибыли, незаконна и запрещена! По вопросам приобретения печатной или электронной версии данной книги обращайтесь непосредственно к законным издателям, их представителям, либо в соответствующие организации торговли!

www.infanata.org

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Рейтинг: 0 Голосов: 0 2390 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий