Бесплатный звонок из регионов: 8 (800) 250-09-53 Красноярск: 8 (391) 987-62-31 Екатеринбург: 8 (343) 272-80-69 Новосибирск: 8 (383) 239-32-45 Иркутск: 8 (3952) 96-16-81

Худ. книга "Охота на уток" Б. Можаев.

11 октября 2013 - RomaRio
Худ. книга "Охота на уток" Б. Можаев. Худ. книга "Охота на уток" Б. Можаев.

ОХОТА НА УТОК

 Однажды мне сказал редактор:
 – Поезжай-ка в Усингу и напиши очерк о заготовителях пробковой коры, особенно о Сучкове. Он и мастер-заготовитель, и охотник, – словом, на все руки от скуки. Заверни этак покрепче, да про психологию…
 И я полетел в таежную глухомань на «кукурузнике». Первым, кого я встретил, подходя к таежному селу, был обыкновенный русский мальчик лет семи. Вся одежда его состояла из застиранных зеленых штанишек. Он стоял на опушке леса, возле дороги и сердито сопел, завязывая резинку штанов. Завязав резинку, он победно посмотрел на меня и серьезно заявил:
 – Теперь не спадет.
 Не удостоив меня больше ни единым взглядом, он побежал по извилистой тропинке. Однако резинка подвела, и на зеленом фоне травы засверкала белая попка.
 Я подошел к нему.
 – Как тебя звать?
 – Вова, – ответил он, развязывая узелок резинки.
 – Сколько тебе лет, Вова?
 – Тринадцать, наверно. Мамка мне не говорит, а я не знаю.
 Мои вопросы, очевидно, пробудили в нем интерес к моей персоне. Он оторвался от резинки и, сморщив конопатый нос, посмотрел на меня.
 – А мамка мне не дает на конфеты копеечки, – испытующе сказал он.
 Я дал ему несколько монет.
 – А у нас живая утка есть, дикая… – поведал он, решив, очевидно, что даром деньги не берут.
 – Почему же она не улетает от вас?
 – А мы у нее из крыльев перья повыдергали, – ответил Вова, потом, подумав, добавил: – Ее Толька с Васькой с собой забрали.
 – Куда же это?
 – На Бурлит купаться. Вон туда, – махнул рукой. – Все иди, иди, потом будет трава, потом дыра большая, вот такая! Пролезешь в дыру – там их увидишь.
 – А кто твой отец?
 – Сучков.
 – Николай Иванович?
 – А га.
 – Ну, тогда веди меня домой.
 Я знаком был с Сучковым. Он заезжал ко мне, привозил множество таежных историй и всякий раз приглашал к себе. В его рассказах много было необычного, загадочного, и сам он казался мне существом романтичным. И вот его сынишка, деловито посапывая, ведет меня к одиноко стоящему домику возле самой протоки.
 Навстречу нам бросился со звонким лаем белогрудый кобель.
 – Нельзя, Тузик! Свои, – важно сказал Вова, отстраняя морду рослой собаки, приходившейся ему почти по плечи.
 Из сеней вышел Сучков в распоясанной косоворотке, в сандалиях на босу ногу. Отворяя двери, он всматривался в меня, наконец улыбнулся.
 – Андреич! Вот кто навестил меня в берлоге. Ну, проходи, проходи, – говорил он, пожимая мне руку и обнажая в улыбке ровные крепкие зубы.
 Невысокого роста, худощавый, жилистый, заросший черной щетиной, в черной пузырившейся от ветра рубахе, он был похож скорее на таежного бродягу, чем на известного мастера-заготовителя.
 – Надумал, значит, – говорил он, усадив меня за стол в сенях и наливая мне кружку мутно-желтой медовухи. – Ну-ка, давай, брат, дерябнем за встречу.
 Мы выпили.
 – Отдохнуть приехал или по делу?
 – Думаю написать что-нибудь о корозаготовителях.
 Он засмеялся сильным неторопливым смехом:
 – Что это нынче потянуло вас на бархатное дерево, как мух на мед. Ко мне ты уж из третьей газеты приезжаешь.
 В сени вышла из избы молодая женщина в повязанном углом платке, в свободной ситцевой кофте, выпущенной поверх юбки, босая.
 – Моя жена, Наталья. Познакомься! – сказал мне Сучков.
 Наталья неуклюже подала прямую, как лопата, ладонь с жесткими мозолями.
 – Что ж вы в сенях уселись? Проходите в избу, – пригласила нас хозяйка.
 – А нам и здесь неплохо, – отвечал Сучков, хитровато подмигивая мне. – Достань-ка нам чего покрепче, тогда и в избу зазывай.
 – Вовка, подь сюда! – крикнула Наталья и уже в избе наказывала мальчику: – Сбегай в погреб, чашку с грибами принеси.
 Пробегая мимо нас, мальчик похвастался перед отцом подаренными мной деньгами.
 – Молодец! – одобрил отец. – Где ты раздобыл?
 – Дядя дал.
 – Ого! Он уже с тебя за постой взял. Вот сорванец! – В голосе отца чувствовалось удовлетворение практичностью сына.
 Я с любопытством приглядывался к Сучкову. Своею простотой и откровенностью он вызывал чувство симпатии, и в то же время что-то мне в нем не нравилось.
 – А ведь я собираюсь на охоту, уток пострелять. Может, съездите со мной. Здесь недалеко, километров пять будет. Поедемте! Пробковая кора от вас не уйдет – насмотритесь еще.
 «А что, – подумал я, – надо своего героя наблюдать не только в деле». И я согласился.
 Сучков повел меня в избу смотреть ружья. Изба оказалась довольно просторной, без перегородок. В двух углах стояли деревянные кровати, покрытые сшитыми из лоскутов одеялами, посреди избы – печь и два стола со скамейками. На неоштукатуренных стенах висели плакаты, оленьи рога и ружья.
 Мы выпили на дорогу крепкую настойку и закусили солеными грибами. Во время нашей выпивки хозяйка сидела в стороне, спокойно сложив руки на коленях. Такое положение в этом доме считалось, очевидно, обычным, и меня все более занимал характер хозяина.
 – Наталья, ружья, – приказал Сучков.
 Наталья подала ружья, и мы пошли.
 Метрах в десяти от дома протекала заросшая тростником и кувшинками протока. На берегу под развесистым ильмом лежала длинная узкая долбленая лодочка, называемая здесь по-удэгейски оморочкой. Сучков легко поднял оморочку и опустил на воду. Тузик, виляя от радости всем телом, ошалело крутился в ногах.
 Я прыгнул в оморочку и еле устоял на ногах. Лодочка дернулась подо мной, вильнула кормой и, зачерпнув воды, закрутилась, готовая вот-вот погрузиться.
 – Осторожней, черти тебя драли! – выругался Сучков. – Сиди смирно.
 Вскоре оморочка успокоилась. Сучков вычерпал консервной банкой воду, и мы тронулись.
 Сучков сидел на носу оморочки и делал плавные гребки двухлопастным веслом. Тонкий нос оморочки рассекал зеркальную гладь протоки, оставляя за собой на воде длинные валики; они медленно бежали к берегам и тихо покачивали круглые листья кувшинок. Часто протока сужалась и в этих местах сплошь перекрывалась кисейными ветвями ильмов, черемухи, оплетенными виноградными лозами. Мы скользили под ветви, пригибая головы, словно в подземные коридоры. Нас обдавало горьковатым запахом черемухи, прохладной влажностью и какой-то торжественной тишиной. Падающие с весел капли звонко тенькали, но лай Тузика, бежавшего по берегу, звучал глухо, как из подполья.
 Сучков говорил, лениво пожевывая папироску:
 – Люблю я вот так по тайге скользить. Не слышно тебя и не видно… Где утку или гуся подшибешь, где изюбра выследишь, а то и медведь выпрет сдуру на тебя, и его приберешь. Кормит тайга-матушка.
 В его неторопливых, спокойных движениях чувствовались уверенность и сила. Казалось, он врос в лодку и лодка стала частью его самого, готовая в любую секунду ринуться в погоню или уйти от опасности.
 – Давно вы здесь живете? – спросил я его.
 – Шестнадцать лет. Я из-под Ярославля. В тридцать четвертом ушел из родного села. А потом лет пять слонялся по свету. Трудно нашему деревенскому брату к городской жизни привыкать. Я и маляром работал, и плотничал, и даже сапоги вздумал тачать… Все не то. Душа-то на волю просится. Тут и надумал: в учителя сельские подамся! И четыре года тянулся… аж башка трещала. И сдал, сначала за седьмой класс, а потом и педучилище закончил. Стали на работу направлять. «Куда тебя?» – спрашивают. «Куда-нибудь в тайгу, в глухомань», – говорю. Вот меня и прислали сюда. Сначала учителем работал, а теперь в заготовителях числюсь да охотой промышляю. Так-то оно независимей, да и прибыльней.
 В тайге показался большой прогал, и сразу стало виднее, как будто солнце выглянуло. Оморочка уткнулась в берег.
 – Вылезем на минуту, – сказал Сучков, – у меня тут огородец.
 На довольно большом клину земли, притиснутой с трех сторон к протоке, раскинулся огород. На грядках зеленела кустистая картофельная ботва, раскидистая приземистая капуста, помидоры.
 – Ого, да у тебя тут целая усадьба! – не удержался я от восторга.
 – Вот этими руками корчевали тайгу-то, – сказал Сучков не без гордости.
 – Как же ты лошадь сюда доставляешь?
 – Лошадь?! А где ее взять?
 – В артели.
 – Там всего две лошади… Да и не положено в тайге огороды держать. Это же потайной промысел. Мы картошку да капусту сажаем… Удэгейцы мак выращивают.
 – Зачем?
 – Гашиш делают… Кто продает, кто сам курит…
 – Черт знает что! Ну, мак выращивать тайно – еще понятно. А запрещать картошку?
 – И картошку запрещают. Мне положено всего десять соток на усадьбе. А у меня семья, скотина… Чем кормить? Купить негде. Вот и лазаешь по тайге, корчуешь ее, и сам уродуешься, и жену уродуешь…
 – В город перебирайся.
 – В городе на мою зарплату не проживешь… А здесь – тайга кормит. Хорошо!
 – Уродоваться из-за десяти возов картошки? Чего ж хорошего?
 Сучков ощупал меня своими колючими зелеными глазами, улыбнулся.
 – Чудак человек! Ты когда-нибудь охотился? Или, может, рыбу ловил? Так вот, разве измеряешь добычу по труду, который затратишь на нее? Так и здесь. Ведь это – та же добыча. В ней никому отчета не даешь, а это – главное. Ты походи по тайге, сколько в ней таких лоскутов найдешь.
 – В единоличники тянутся?
 – Да нет, не то. Предложи им разойтись из артели – не уйдут: тяжело будет.
 – Так сказать, пережитки прошлого, – поспешил я сделать определение.
 – Модный ярлык! – воскликнул Сучков. – Не то. Вот у наших удэгейцев есть любопытная шуточная пляска – «хэ-ку» называется. Весь смысл ее вот в чем. Жена вприсядку под припевку «хэ-ку, хэ-ку» гоняется за мужем – выпроваживает его в тайгу. А он отговаривается: мол, и так все есть – и рыба и мясо. Нет, ты все-таки иди, добывай… Не ровен час… Так вот и у меня совесть вроде той жены – не дает покоя.
 – Старая припевка, – заметил я.
 – Припевка-то старая, да смысл не стареет, – ответил Сучков и хмуро уставился в воду.
 Мне хотелось спорить с Сучковым, сбить его самоуверенность, но я не находил, как возразить ему, и злился на свою беспомощность.
 А лодка плыла медленно по густо заросшей травой воде. По берегам протоки стояла такая пышная растительность, что ни клочка черной землицы нигде не заметно было: все – и небо, и землю, и воду – скрыла буйная сочная зелень. Развесистые кудлатые лапы кедров, длинные перистые листья маньчжурского ореха, словно крылья огромной зеленой птицы, коричневато-синяя, крепкая, как витое арматурное железо, виноградная лоза с густыми пачками зубчатых листьев – все это лезло на глаза, тянулось в небо, отражалось в слюдяной воде, все поражало богатством, роскошью и какой-то тихой, затаенной радостью жизни. И только мы, владельцы всего этого богатства, сидели в долбленой лодочке и хмурились.
 Мы подплывали к длинному лесному озеру. Сучков пристально всматривался сквозь густой и частый камыш, отделявший протоку от озера, и вдруг, изменившись в голосе, зашипел на меня:
 – Голову нагни! Ниже, ниже…
 Цепляясь за камыш, он толчками подводил оморочку к берегу. Что-то в камышах зашлепало. Мы увидели собаку.
 – Пошел, Тузик! Убью, сволочь!
 Тузик звонко тявкнул, и небольшой табунок уток поднялся над озером. Сучков весь так и потянулся за ним. На его жилистой шее резко обозначился острый кадык.
 – Утята! – вдруг радостно крикнул он, глядя, как табунок, не набрав высоты, почти отвесно плюхнулся в воду.
 Мы вылезли на берег. Отсюда, из-за тальникового куста хорошо было видно все озеро. Заходящее солнце бросало на него длинные тени от прибрежных деревьев, они темными контурами лежали на желтовато-бронзовой воде, отчего озеро казалось пегим. Табунок уток сиротливо плавал посредине. Старая утка иногда поднималась на хвосте, размахивала крыльями и кричала, видимо жалея, что ее питомцы плохие летуны.
 – Слушай, как-то неловко на утят охотиться, – сказал я Сучкову. – Давай еще что-нибудь поищем.
 – Да ты что! Они же совсем взрослые, – зашептал Сучков. – Видишь, как они озираются? Стой здесь, а я с того края зайду: оттуда их достать можно. – И, не дожидаясь моего ответа, он, легко подпрыгивая, побежал вдоль берега, укрываясь за деревьями.
 Я стоял в кустах и, кажется, впервые за свою жизнь не испытывал охотничьего азарта. Я даже обрадовался, когда увидел, как табунок утят, ведомый уткой, стал быстро удаляться от того берега, на который выходил Сучков.
 Тузик бросился в воду.
 – Ах, чтоб тебе сдохнуть! – громко выругался Сучков и выстрелил.
 Расстояние до уток было слишком велико: дробь не долетела. Но Тузик быстро подплывал к табунку. Чувствуя опасность у берега и желая, очевидно, оставить середину озера утятам, утка вдруг поднялась и полетела низко над водой по направлению к собаке. Тузик несколько раз выпрыгнул из воды в погоне за уткой. Но вот грохнул выстрел, и утка камнем упала в воду. Оттащив ее хозяину, Тузик бросился за утятами. Весь табун быстро пошел к берегу, оставляя маленькие волны, и наконец скрылся в камышах. Вдруг я заметил, как в прибрежной траве Тузик, сделав несколько прыжков, припадал на передние лапы и махал хвостом. Сучков, размахивая руками, бежал к Тузику.
 «Давит, утят давит!» – сообразил я и бросился к тому месту.
 Я заметил, как Сучков подобрал одного утенка, потом второго и кричал в азарте:
 – Пиль, Тузик! Фютть-тю его!
 У меня сильно колотилось сердце, как от испуга. Мне хотелось крикнуть: «Стой! Не смей!» Но я бежал, стиснув зубы.
 Шагах в десяти от меня вынырнул из травы утенок. Раскрыв клюв и растопырив плохо оперившиеся крылья, он бросился не разбирая куда. Тузик в два прыжка нагнал его и, придавив лапой, схватил зубами. Я видел, как утенок отчаянно махал свободным крылом и жалобно пищал.
 – Долой! Пошел, дьявол! – заорал я и со всего маху ударил Тузика плашмя ружейной ложей.
 Тузик взвизгнул, бросил утенка и, виновато махая хвостом, стоял в недоумении.
 – Ты что, с ума сошел! – спросил Сучков, подбегая, но, встретившись со мной взглядом, вдруг угрюмо потупился и сказал огорченно: – Что ж, бить – так уж бей меня… В чем же собака виновата?
 Гнев, охвативший меня, словно водой смыло. Я растерянно молчал.
 Сучков поднял утенка и пошел к оморочке.
 Весь обратный путь мы ехали молча, стараясь не глядеть друг на друга. И только одну фразу задумчиво произнес Сучков, впрочем, более обращаясь к самому себе:
 – Не заметишь, как и озвереешь…
 Передо мной в оморочке валялись задавленные утята; я перевел взгляд с утят на Сучкова и произнес:
 – Что у волка в зубах, то Егорий дал… Что же плакаться?
 С минуту он сумрачно смотрел на меня исподлобья:
 – Со стороны всегда виднее. А ты пробовал в моей шкуре пожить?
 Я промолчал.
 У кривуна, недалеко от избы Сучкова, я попросил высадить меня.
 – Куда же ты? А ночевать? – спросил он.
 – Я у лесника… Обещал ему еще утром, – соврал я и вылез из оморочки.
 – Уток-то возьми! Твоя половина, – крикнул он мне вдогонку.
 – Не надо, – ответил я, не оглядываясь, и пошел прочь от Сучкова.
  1954

Смотрите также: утки, охота на уток, б. можаев
Рейтинг: 0 Голосов: 0 1394 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий