Бесплатный звонок из регионов: 8 (800) 250-09-53 Красноярск: 8 (391) 987-62-31 Екатеринбург: 8 (343) 272-80-69 Новосибирск: 8 (383) 239-32-45 Иркутск: 8 (3952) 96-16-81

Худ. книга "Мы идём по Восточному Саяну" Г. Федосеев (часть 1)

13 июля 2013 - RomaRio
Худ. книга "Мы идём по Восточному Саяну" Г. Федосеев (часть 1) Худ. книга "Мы идём по Восточному Саяну" Г. Федосеев (часть 1)

* МЫ ИДЁМ ПО ВОСТОЧНОМУ САЯНУ *

 
 
     "Как  прекрасна  жизнь,  между  прочим,  и  потому,  что  человек может
путешествовать".
     И. Гончаров.
 

СКВОЗЬ МЁРТВЫЙ ЛЕС

 

 

     Рассвет  в пути.  В  плену завала. Мальчишка  из  Пензенской  деревни.
Ночной ураган. В гостях у деда Родиона.
 
     Еще  была  ночь. Тайгу опутывала густая  тьма, но  уже кричали петухи и
дымились избы.  Узкая дорога змейкой обогнула Черемшанку, последний  поселок
на реке Казыр, и, перевалив  через сопку, скрылась в лесу. Лошади, покачивая
головами, шли  дружно.  Вел обоз  Прокопий Днепровский.  Слегка  сгорбленная
широкая  спина,  размашистые  шаги  придавали   его  фигуре  особую  силу  и
уверенность. Изредка,  поворачивая голову и не останавливаясь, он покрикивал
на переднего коня:
     -- Ну ты, Бурка, шевелись!..
     Властный окрик оживлял усталых лошадей.
     Днепровский, прекрасный охотник и  хороший  следопыт, уже много лет был
членом  экспедиции.  Еще  в 1934 году,  когда мы вели  работу в  Забайкалье,
скромному,  трудолюбивому  колхознику   из   поселка   Харагун   понравилась
экспедиционная  жизнь. Он понял,  что  может принести пользу  родине  своими
знаниями природы, и остался на долгие годы с нами. Многолетний опыт развил у
Днепровского "шестое  чувство", благодаря  которому он никогда  не плутал  в
тайге  и в  горах, не раз выручал  нас  из беды.  В присутствии Прокопия все
чувствовали себя как-то увереннее, тверже.
     "Этот не сдаст! Этот выручит!.." -- думали мы, глядя на него.
     Сегодня первый  день нашего путешествия. Настроение у всех приподнятое,
как  это всегда бывает  у людей, отправляющихся  в  далекий,  давно желанный
путь. Остались позади  сборы,  хлопоты, друзья,  театры,  городская суета, а
впереди лежали лесные дебри, дикие хребты Восточного Саяна, вершины которого
уже вырисовывались на далеком горизонте. Там, в первобытной тайге, среди гор
и малоизведанных рек, мы проведем за работой все лето.
     Экспедиция  состояла  из  тринадцати  человек, различных  по  возрасту,
характеру,  силе,  но все  мы  одинаково любили  скитальческую жизнь  и были
связаны одной  общей целью.  Мы  должны были проникнуть  в центральную часть
Восточного  Саяна,  считавшуюся  тогда  малоисследованной  горной   страной.
Природа  нагромоздила  тысячи  препятствий  на  пути  человека,  пытающегося
проникнуть в  этот сказочный, полный романтизма, край. Путь тогда преградили
бурные   порожистые  реки,  белогорья,   заваленные   руинами   скал,   чаща
первобытного леса. Вот почему в центральную часть Восточного Саяна мало  кто
заглядывал  из  путешественников.  Много смельчаков вернулось,  не  завершив
маршрута, другие обошли стороной эту часть гор. Людям не суждено заглянуть и
на минуту времени вперед. Мы не знали, какие удачи, какие разочарования ждут
нас там, кто вернется и чьи могилы станут памятником человеческих дерзаний.
     Имевшиеся  до   этого   времени   сведения,   собранные   геодезистами,
географами,  геологами  и  натуралистами,  побывавшими  в  различных  частях
Восточного   Саяна,  не  отличались   ни   полнотой,   ни  точностью,  а   в
топографическом отношении эти горы представляли собою "белое пятно". Правда,
на  всю  территорию  имелась  карта  1  : 1.000.000  масштаба, но  она  была
составлена больше  по  рассказам  бывалых  людей да  охотников-соболятников,
проникавших  в самые отдаленные  уголки  гор. И только совсем незначительная
часть, главным образом, районы золотодобычи, были нанесены на  ней более или
менее точно.
     Конечная задача  экспедиции --  создать  высокоточную карту.  Мы должны
проложить геодезические ряды через Восточный Саян и нанести на "белые пятна"
карт направления горных хребтов и  отрогов, определить  их высоты, распутать
речную сеть, проследить границы  и дать общее представление об  этом большом
горном районе. Для достижения  цели нам придется  проникнуть  в места, куда,
может быть, еще не ступала нога человека.
     Всю техническую работу вели Трофим  Васильевич Пугачев  и я.  Остальные
одиннадцать человек были проводники, рабочие, охотники.
     Обоз  шел медленно. Со скрипом ползли по еле заметной  дороге  груженые
сани. Далеко за холодным,  синеющим горизонтом занималась  багряная  зорька.
Перед нами распахивался темный  лес,  из  глубины  его  доносилась  утренняя
перекличка дятлов. Становилось светлее  и шире. Лучами восхода посеребрились
вершины  далеких  гор.  Появилось  солнце   и,  не  задерживаясь,  тронулось
навстречу нам по глубокому небу.
     Несмотря   на  ясное,  солнечное  утро,  окружающая  нас  картина  была
чрезвычайно мрачной. Мы пробирались сквозь погибший лес. Вековые пихты,  еще
недавно украшавшие густозеленой  хвоей равнину, стояли ободранные, засохшие.
Тяжелое впечатление производили эти мертвые великаны. У  одних слетела кора,
и они, обнаженные, напоминали скелеты, у других обломались вершины, а многие
упали на землю и образовали завалы, преграждавшие путь нашему обозу.
     Не  было в этом лесу зверей и боровой птицы, и  только изредка, нарушая
тишину, доносился крик желны, да иногда слух улавливал стон падающей лесины.
С  тревожным чувством  мы погружались  в это обширное лесное  кладбище. Путь
становился все труднее и труднее.
     Правда, то, что  мы  видели,  не являлось для нас  неожиданным. Местные
промышленники рассказывали нам о мертвой тайге и причинах гибели леса.
     Еще совсем недавно всхолмленную  равнину, в клину  слияния рек Кизира и
Казыра, покрывал хвойный лес. Он был и на хребтах, оконтуривающих долины рек
Амыла и Нички, и  на отрогах, изрезанных многочисленными притоками этих рек.
Вековая тайга  хранила неисчислимые богатства.  Не перечесть, сколько было в
ней белки, птицы,  какая масса кедровых  орехов и  ягод! А сколько  городов,
именно городов, можно было выстроить из столетних деревьев!
     Но  в  1931 году в лесу вдруг появились  вредители:  пихтовая пяденица,
"монашенка" и непарный  шелкопряд.  Вредители нашли благоприятную почву  для
существования и размножения.
     Очевидцы-промышленники,  побывавшие  в  то время в тайге, говорили:  
откуда только взялась ее такая  масса, негде  ногою  ступить, на ветках,  на
коре, на земле -- всюду гусеницы. Они ползают,  едят, точат". Словно  густым
туманом окутала паутина тайгу, поредела и  пожелтела на  деревьях  хвоя. Лес
заглох. К осени тайга покрылась пятнами погибшего леса.
     На следующий  год  вредителя  появилось во  много раз  больше.  Шел  он
стеною,  оставляя позади себя обреченные на смерть пихтовые деревья. За  три
года погибло более миллиона гектаров первобытной тайги.
     Очевидцы  были  поражены  тогда  прилетом  огромного  количества  птиц:
кедровки,  ронжи,  кукши,  а  также  появлением  множества  бурундуков.  Эти
благородные  обитатели  лесов противодействовали  распространению вредителя.
Птицы  питались личинками  бабочки пяденицы,  бурундуки  поедали  усачей. Но
спасти лес им не удалось.
     Осыпавшаяся хвоя засохших деревьев заглушила жизнь на "полу". Растения,
которые любили тень густого  леса, погибли от солнца, влажная почва высохла,
исчез  моховой  покров.  И,  как следствие  исчезновения  растений,  вымерли
муравьи, покинули родные места рябчики, глухари, ушли в глубь  гор  звери, и
тайга стала мертвой.
     Вредители дошли до границы пихтового леса и погибли от голода.
     С  тех  пор  прошло  четыре  года.  С  мертвых  деревьев слетела  кора,
обломались  сучья и  уже успели подгнить  корни.  От  легкого  ветра  падали
великаны,   заваливали  обломками   стволов  землю,   превращали  равнину  в
непроходимую пустыню.
     Неохотно  пропускала  нас  мертвая  тайга.  Путь  оказался   заваленным
обломками  упавших  деревьев. Обоз все медленнее  продвигался  вперед.  Люди
расчищали проход, работали топорами. От губительных лучей мартовского солнца
дорога  мякла,  лошади  чаще  стали  заваливаться.  К   четырем  часам  снег
окончательно расплавился, и мы вынуждены были остановиться.
     Предстояла первая, долгожданная,  ночевка. Забыв про усталость и голод,
мы с  наслаждением  принялись  за устройство  ночлега:  расчищали  поляну от
снега, валежника, таскали  дрова, готовили подстилку  для постелей.  Людской
говор,  стук топоров,  грохот посуды  сливались  с  ржанием  коней.  Но  вот
вспыхнул  большой костер,  на таганах повисли котлы, все  в  ожидании  ужина
притихли.
     День  заканчивался.  За  корявыми  вершинами мертвых пихтачей  багровел
закат.  Темнело небо. В просветах деревьев,  освещенных  костром,  танцевали
силуэты. После ужина  лагерь  угомонился. Съежившись от холода, у огня спали
люди. У возов кормились лошади. Я подсел к костру и сделал первую запись.
     "25  марта.  1-й  лагерь.  Как и надо  было ожидать,  начало  оказалось
ужасным. Проходы завалены погибшим  лесом, толщина снега более метра. Только
благодаря  усилиям  всего   коллектива  нам   удалось  продвинуться  на   16
километров,  но  добраться сегодня до  Можарских  озер, как  намечалось,  не
смогли. А ведь и люди, и лошади -- при полной силе. Что  же ждет нас дальше?
Мы  не  должны  щадить  свой труд, но, чтобы не попасть впросак, не должны и
пренебрегать   осторожностью.    Сегодняшний   день   для    нас   серьезное
предупреждение.  Но человек должен победить!  Если мы не достигнем цели,  на
смену нам придут другие,  третьи  -- они  заставят Саяны покориться, открыть
свои  недра и  отдать  неисчерпаемые  богатства и  силы на службу советскому
человеку.
     Восточный край неба покрылся грязными  тучами. Костер,  развалившись на
угли,  напрасно  пытался  отпугнуть  наседавшую  темноту.  Дремали  уставшие
лошади. Против меня сидя  спал мой помощник Трофим Васильевич Пугачев. Обняв
сцепленными руками согнутые в коленках  ноги и уронив  голову на  грудь,  он
казался  совсем  маленьким.  Его  смуглое  лицо  еще  не утратило  юношеской
свежести. Если бы не борода, которую он тогда  отпустил ради солидности, ему
ни  за  что не дать  27  лет.  Я смотрел  на него  и  не  верил, что  в этом
свернувшемся в маленький комочек человеке билась неугомонная, полная  отваги
и дерзаний жизнь.
     А  кажется,  совсем  недавно (в 1930 году) юношей  пришел он к  нам  за
Полярный  круг, в Хибинскую тундру. Тогда мы делали первую карту апатитового
месторождения. Жили  в палатках  на берегу шумной речки Кукисвумчорр. Теперь
там  раскинулись  просторнее улицы  города  Кировска, а  тогда был  выстроен
только первый домик  для экспедиции Академии наук; путейцы нащупывали трассу
будущей  дороги,  а геологи  горячо спорили,  подсчитывая  запасы апатитовой
руды.
     Помнится, как-то вечером, когда все спали, я сидел за работой. Это было
в конце  мая,  в период распутицы  в тундре.  Порывы холодного ветра  качали
деревья. Шел дождь. Неожиданно раздвинулся вход и в образовавшееся отверстие
просунулась голова юноши.
     --  Погреться можно зайти? --  произнес он тихим, почти детским голосом
и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь.
     С одежды стекала вода, он  весь дрожал от холода. Я молча  рассматривал
его.  Голову прикрывала старенькая, непомерно большая, ушанка, с  узких плеч
свисал  зипун,  разукрашенный  латками.   На  ногах,  завернутых  в   онучи,
истоптанные лапти.  Маленькое,  круглое  лицо,  еще не  обожженное  северным
ветром, хранило застенчивость.
     Незнакомец  устало осмотрел внутренность палатки, снял  котомку, мокрый
зипун и, подойдя к раскаленной печи, стал отогревать закоченевшее тело.
     -- Ты откуда? -- не выдержал я.
     -- Пензенский.
     -- А как попал сюда?
     --  Мать  не пускала,  да я  уехал, охота лопарей (*Лопари  --  прежнее
название народности саами) и северное сияние посмотреть.
     -- Один приехал?
     Он,  не  отвечая,   вскинул   на   меня  светлые  глаза,  переполненные
усталостью.
     Пока  я  ходил  в соседнюю  палатку,  чтобы  принести  ему  поесть,  он
свернулся у печи да так, в мокрой одежде, и уснул.
     Это был Трофим  Пугачев. Начитавшись книг, он  с  детства стремился  на
Север, в глушь, в леса, которые не видя полюбил. И вот, убежав от матери, из
далекой пензенской деревни, он добрался до Хибинской тундры.
     Мы зачислили его рабочим в  партию. Просторы тундры, жизнь в палатках и
даже скучные горы Кукисвумчорр и Юкспарьек, окружавшие лагерь, стали  дороги
парню.
     Так началась жизнь Пугачева, полная борьбы, тревог и трудовых успехов.
     По окончании  работы  в  Хибинах наша геодезическая  партия переехала в
Закавказье. Пугачев вернулся домой. В памяти он сохранил яркие впечатления о
северном сиянии, о тундре, о своей работе.
     В тундре  Пугачев  видел,  как  только  что  родившийся  теленок  оленя
следовал за матерью  по  глубокому снегу и даже спал  в снегу.  Это  удивило
юношу. Он поделился своими впечатлениями со старым саами.
     -- Ты спрашиваешь, почему теленок  оленя не замерзает? -- сказал житель
тундры.  --  Говорят, есть на юге такая  страна, где  на  солнце  яйца  птиц
пекутся, вот там как могут жить люди?
     В  самом деле,  как живут  люди  в жарких  странах? Это  заинтересовало
любознательного юношу.
     В  апреле следующего  года он  приехал на юг,  разыскал  наши палатки в
далекой Муганской степи Азербайджана.  Трофим хотел познакомиться со страной
жаркого солнца.
     Затем у него зародилась  дерзкая мысль побывать в далекой  Сибири, там,
"где  золото роют  в  горах"; на побережье  Охотского моря. Желаниям не было
конца.
     С  тех  пор  прошло   много  лет.  Жизнь  Трофима  Васильевича  слилась
неразрывно с жизнью  нашей экспедиции. Быть первым  на вершине пика, бродить
бурные горные потоки, терпеливо переносить лишения, жить трудом и борьбой --
вот  какими  качествами отличался этот человек.  В  нем  будто уживались два
Трофима: в лагере он скромный, застенчивый, большой шутник, всегда готовый к
услугам; в походе же беспощадный, верткий, волевой, способный удивить любого
смельчака.
     Сбылась  мечта полуграмотного парнишки из пензенской деревни -- он стал
путешественником!  Теперь  Трофим  Васильевич выполняет работу  инженера. Он
видел  не только  тундру  и страну горячего солнца.  За его плечами  угрюмая
приохотская тайга,  суровые Баргузинские гольцы, узорчатые гребни Тункинских
Альп,  а впереди, как и всех нас, его ждут малоисследованные горы Восточного
Саяна.
     ...Шальной ветер,  прорвавшийся из темных дебрей мертвого леса,  вернул
меня к действительности. Окружив костер,  крепко спали мои спутники. На краю
подстилки  лежал  Шайсран  Самбуев,  отбросив голые ноги на снег.  Добрый  и
покладистый характер бурята был хорошо известен нашим собакам Левке и Черне.
Это они вытеснили его с постели и, растянувшись на ней, мирно спали.
     Я  подложил  в  огонь  недогоревшие концы дров.  Треск костра  разбудил
дремавшего  дежурного. Он  встал, громко зевнул и ушел к  лошадям. Я залез в
спальный  мешок  и,  согревшись, уснул. Но  спал не долго. Внезапно в лагере
поднялась суета.  Люди в панике  хватали вещи и исчезали  в  темноте. Конюхи
отвязывали лошадей и с криком угоняли их на середину поляны.
     С востока надвигались черные тучи. Они ползли, касаясь вершин деревьев.
Воздух  переполнился  невероятным  шумом,  в  котором  ясно   слышались  все
усиливающиеся удары.  Я бросился к людям,  но  не успел сказать и слова, как
налетел ветер  и деревья вдруг закачались,  заскрипели, а  некоторые стали с
треском падать на землю. Лошади сбились в кучу и насторожились. Все молчали,
а ветер крепчал и скоро перешел в ураган. От грохота и шума, царивших вокруг
нас, создавалось впечатление, будто между бурей и мертвым  лесом происходила
последняя  схватка.  И, отступая,  лес  стонал, ломался, падал. Прошло всего
несколько минут, как  мощные порывы ветра  пронеслись вперед, оставляя после
себя качающуюся тайгу. И долго слышался удаляющийся треск падающих деревьев.
     Мы не успели прийти в себя и достать  из-под обломков леса оставшиеся у
костра  вещи, как в воздухе закружились пушинки снега. Они падали  медленно,
но все гуще и гуще.
     К  утру  на  небе  не  осталось ни одного облачка.  Медленно  появилось
солнце,  освещая безрадостную картину  мертвой тайги. Выпавший снег  прикрыл
следы ночного урагана.
     Мы  тронулись в путь. Под ногами похрустывал  скованный  ночным морозом
снег. Лошади,  вытянувшись гуськом, шли навстречу наступающему  дню, и снова
мы услышали ободряющий голос Днепровского:
     -- Ну ты, Бурка, шевелись!
     К полдню дорога снова  размякла. Бедные лошади! Сколько мучений  принес
им  этот день.  Они беспрерывно  проваливались в  глубокий снег,  то  и дело
приходилось  вытаскивать  их  и  переносить  на  себе  вещи  и  сани.  Можно
представить себе нашу радость, когда еще задолго до захода солнца мы увидели
ледяную гладь Можарского озера! На противоположной стороне, там, где протока
соединяет  два смежных водоема,  показалась струйка дыма. Это была Можарская
рыбацкая заимка. Лошади, выйдя  на лед,  прибавили шагу, и скоро  послышался
лай собак.
     Нас  встретил  рослый  старик с  густой  седой  бородой.  Он подошел  к
переднему коню, отстегнул повод и стал распрягать.
     --  Вот и  к нам  люди заглянули, --  заговорил он,  когда распряженные
лошади  стояли у забора.  --  Добро  пожаловать, человеку  всегда  рады!  --
Здороваясь, он поочередно подавал нам свою большую руку.
     Дед Родион был рыбаком в Черемшанском колхозе.
     Люди  расположились в поставленных на берегу палатках,  а  вещи сложили
под навес, где хранились рыбацкие снасти.
     Хозяин предложил мне  и Трофиму Васильевичу поселиться в избе. Это было
старое зимовье, стоявшее на пригорке  у самого обрыва. Когда мы вошли -- уже
вечерело.   Тусклый  свет,  падающий  из  маленького  окна,   слабо  освещал
внутренность помещения. Зимовье разделено дощатой стеной на кухню и горницу.
В первой стоял верстак, висели сети, починкой которых занимались жена и дочь
рыбака. Горница содержалась  в  такой чистоте, будто в ней никто  и не  жил.
Пол, столы, подоконники зимовья добела выскоблены, как это принято в Сибири.
Все остальное носило отпечаток заботливой хозяйской руки.
     Через полчаса горница  была завалена чемоданами,  свертками постелей  и
различными  дорожными  вещами. Нам предстояло прожить  на  зимовье несколько
дней, перепаковать  груз,  приспособив его к дальнейшему пути, и обследовать
район, прилегающий к Можарскому озеру.
     Хозяйка подала ужин: на большой  сковородке сочные, изжаренные на масле
с луком, свежие сиги. Не обошлось без стопки водки -- с дороги положено!
     Сиг,  как  известно,  рыба  вкусная, а  тут  еще и приготовлен  он  был
замечательно, по-таежному.  Старик повеселел, стал разговорчивее, а хозяйка,
видя, что ужин может затянуться, налаживала вторую сковородку рыбы.
 

ШТУРМ ПЕРВОЙ ВЕРШИНЫ

 
 
 
     С  нартами по  тайге. Попытка  выйти на  вершину Козя. Обвал,  Сон под
кедром. Черня --  верный друг Зудов  делает надью.  Белка предвещает погоду.
Открылся Восточный  Саян,  Встреча с Павлом Назаровичем. Утро  на глухарином
току.
 
     Под тенью вековых пихтачей дремало Можарское озеро. Природе угодно было
образовать его у  подножья  Саянских  гор на самой  границе  с равниной. Оно
состояло   из  трех  водоемов,  как  близнецы,  похожих  друг  на  друга,  и
соединенных между собой  неширокими протоками. Величавый  голец  Козя, круто
спадая к озеру,  питал  его бесчисленными ручьями. Они  зарождались по узким
щелям  гольца у снежных  лавин и надувов и, переливаясь  по камням, с  шумом
бежали  все лето.  А  сам  голец,  неподвижный,  как  страж, веками  стоит у
Можарского озера,  охраняя  его  от  восточных ветров и снежных  буранов. На
крутом берегу, там, где протока соединяет два южных  водоема озера, с давних
лет  приютилась   заимка  из  нескольких  избушек,  старых,  сгорбленных   и
почерневших от времени. Жители заимки, колхозники-рыбаки, лето и зиму ловили
на  озере  сигов,  щук  и  окуней,  осенью добывали кедровые  орехи,  весною
занимались  птичьим  промыслом.  Много  в  это  время  сбивается  на  озерах
перелетных птиц.
     Малоезженная  дорога, по которой  мы  добрались до  Можарской заимки, у
озер кончается. Дальше, на сотни километров мы должны были сами прокладывать
себе проход, вначале через мертвую тайгу, а дальше сквозь дебри первобытного
леса, по диким ущельям и белогорьям. Первая  задача -- перебросить весь груз
на реку  Кизир,  которая должна  была  служить нам главной  магистралью  для
захода в центр Восточного Саяна. Но путь до  реки завален  глубоким снегом и
переплетен буреломом, через который  лошадям  ни за  что не пройти, даже без
вьюков.  Они  пойдут  на  Кизир  позже,  когда растает снег  и  можно  будет
прорубить  тропу. Груз же до  реки  мы  должны были перебросить на нартах не
иначе, как запрягшись в них сами. Другого выхода не было.
     С утра Пугачев с  товарищами  приступил к поделке нарт. Они должны были
перепаковать  весь груз,  приспособив его  для  переброски на  узких нартах.
Заимка оживилась людским говором да стуком топоров. Нужно было  торопиться и
до распутицы перебраться на реку.
     Я с Днепровским и  Лебедевым приступили  к  обследованию  района озер и
прилегающей  к ним низины. На  лыжах, с котомками  за плечами,  мы несколько
дней бродили по мертвой тайге, сплошь покрывающей низину. Какая неизгладимая
печаль лежала на погибших  деревьях.  Но жизнь  уже  делала  робкую  попытку
изменить своим пробуждением мертвый пейзаж: кое-где сквозь завал пробивалась
тонкая поросль лиственничного леса, пришедшего на смену хвойной тайге.
     Помимо  трех Можарских  водоемов здесь расположена большая группа озер.
Самое  крупное  из  них   озеро  Тиберкуль,  значительно   меньше  Спасское,
Семеновское, Варлаама озеро, Малый Тиберкуль и множество безымянных озерцов.
Нижняя часть  озер  окружена  плоскими  горами, покрытыми  мертвым  пихтовым
лесом, и только вдоль берегов водоемов узкой полоской зеленели кедры да ели.
Северная   же  группа   озер  расположена  по  заболоченной,  малопроходимой
всхолмленной низине.
     По мнению геологов, вся эта группа крупных и мелких озер -- ледникового
происхождения. Большая часть  из них  образовалась в результате  выпахивания
ледником  довольно  глубоких  впадин  и  подпруживания  их  моренами.  Следы
действия ледников, некогда сползавших c западных склонов гольца Козя, хорошо
сохранились на озере  Тиберкуль  в виде  обточенных  валунов и  торчащих  на
поверхности водоема "бараньих лбов" отшлифованных скал.
     Вернувшись через  несколько  дней  с  обследования,  мы  застали  своих
товарищей готовыми  идти дальше. Но  прежде чем покинуть  заимку, нужно было
построить  геодезический   пункт  на  вершине  гольца  Козя.  Днепровский  с
Кудрявцевым отправятся на  поиски  прохода к Кизиру, а  остальные  пойдут со
мною на голец.
     Итак, мы покидали избушку гостеприимного рыбака.
     Нарты  загружены цементом,  песком, железом,  продуктами,  снаряжением.
Светало Яснее вырисовывались контуры гор границы леса и очертание  водоемов.
Словно  выточенный из  белого  мрамора, за  озером виднелся голец  Козя. Его
тупая вершина поднялась в небе, заслоняя собою свет наступающего дня.
     Караван   тронулся   в   путь.   Груженые  нарты   легко  сползали   по
отполированной поверхности озера. Теперь наше шествие представляло  довольно
странное зрелище.  Часть людей была впряжена в длинные узкие  сани, а другие
помогали, подталкивали их  сзади. Вытянувшись  гуськом, мы перешли  озера  и
углубились в лес. Впереди, радуясь теплому  дню,  бежали собаки  --  Левка и
Черня.
     В тайге  от солнца размяк снег. Хрустнула под  лыжами настывшая за ночь
корка -- наст.  Глубоко  врезались в плечи лямки. Нарты стали проваливаться,
мы шли все медленнее.
     К  десяти часам подошли к Тагасуку. Река  уже очистилась ото льда, и ее
русло было заполнено мутной водою. Нечего было и думать перейти ее вброд. Мы
дружно взялись за топоры. С  грохотом стали валиться на  воду высокие кедры.
Немало их унесло течением, пока нам удалось, наконец, наладить переправу.
     Миновал  полдень,  когда мы  снова  впряглись в  нарты,  но не прошли и
полкилометра,  как попали в бурелом.  Пришлось делать обходы,  лавируя между
деревьями,  валявшимися всюду  с  вывернутыми корнями.  Иногда мы попадали в
такую  чащу, где каждый метр пути  приходилось расчищать топором. А тут, как
на  грех, нарты стали  еще больше грузнуть в размякшем  снегу,  цепляться за
сучья упавших деревьев  и ломаться. Вытаскивая нарты, мы рвали лямки, падали
сами и скоро выбились из сил. А конца бурелому не видно! Самым разумным было
-- остановиться на  ночевку  и  произвести разведку, но  поблизости  не было
подходящего места. Вокруг  нас лежал сплошным  завалом мертвый лес, поросший
пихтовой  чащей. Мы продолжали медленно идти,  надеясь,  что вот-вот бурелом
кончится, но только вечером вырвались из его плена.
     Как  только люди  увидели  группу зеленых деревьев,  сиротливо  стоящих
среди сухостойного леса, сразу свернули к ним.
     Все принялись  таскать дрова, готовить  хвою  для постелей, и скоро  на
расчищенной  от  снега поляне  затрещал  костер.  Пока  варили  суп,  успели
высушиться. Ужинали недолго и через час, прижавшись друг к другу, уснули. Но
отдохнуть не удалось.
     Те,  кому приходилось,  путешествуя  по тайге, коротать  ночи у костра,
знают,  что  не у всякого костра можно Уснуть. Из  всех пород  леса пихтовые
дрова  пользуются самой плохой славой. В ту памятную ночь мы  вынуждены были
жечь  именно пихту, за  неимением других дров. Люди,  боясь  спалить одежду,
ложились поодаль от костра. Но холод заставлял их придвигаться ближе к огню.
Искры  дождем  осыпали  спящих. Они  то  и  дело вскакивали,  чтобы затушить
загоревшуюся  от  искры  фуфайку,  брюки  или  постель.  Пришлось  назначить
дежурного,  но  времени для  сна оставалось немного.  Вот  уже повар Алексей
Лазарев загремел посудой. Это была верная примета наступающего утра.
     Медленно багровел восток. Меркли звезды. На деревьях, окружавших бивак,
на нартах, на постелях лежал густой серебристый иней. В величественном покое
и  тишине  всходило  солнце.   Алмазным  блеском   вспыхивал  снег.   Где-то
далеко-далеко одиноко токовал глухарь.
     Бросив на месте ночевки нарты и нагрузившись  котомками, мы сразу после
завтрака покинули табор.
     Путь  наш начался с подъема на первый отрог гольца. Склоны отрога также
были завалены упавшим лесом. Впереди неторопливым шагом шел на подъем Михаил
Бурмакин. Этот  невысокий, коренастый человек обладал  огромной  силой.  Его
голова почти  вросла в  широкие  плечи. Длинные руки  с  сильными кистями  и
крепкие ноги не знали усталости.
     Он пришел к нам из приангарской тайги.
     Бурмакин отличался большой любознательностью, честностью и удивительной
простотой.
     Сейчас  он  не  проявлял  ни  малейших  признаков  утомления.  Под  его
собственной  тяжестью  и  тридцатикилограммовым грузом,  который  он нес  на
спине, лыжи выгибались лучком, глубоко вязли в снег. Следом, уже по готовой,
хорошо спрессованной лыжне, шел весь отряд.
     А  подъем  становился  чем дальше, тем  круче.  Правда,  выбравшись  на
вершину  отрога,  мы сторицею  были  вознаграждены: перед нами  расстилалась
зеленая, живая тайга. Погибший лес остался позади.
     Как же  обрадовались мы этой перемене! Пространство, лежащее между нами
и вершиной гольца, покрывало кедровое редколесье, мелкое и корявое. Но в нем
была жизнь! В воздухе улавливался запах хвои.
     У  первых  деревьев мы  сели отдохнуть. Одни сейчас же принялись чинить
лыжи,  другие  переобувались, а курящие  достали  кисеты  и медленно крутили
цыгарки.  Вдруг мы  услышали крик  кедровки и насторожились. Каким  приятным
показался  нам  ее  голос  после  длительного  безмолвия. Признаться,  тогда
кедровка сошла  у нас за певчую птицу, так соскучились мы о звуках в мертвой
тайге. Даже повар  Алексей, предпочитавший любой песне сопение своей трубки,
и тот снял шапку и прислушался.
     -- Да-а-ак, да-а-ак, да-а-ак! -- не умолкала кедровка.
     --  Эх  ты,   птаха-куропаха!  --  не  выдержал  Алексей.  --  Ишь  что
выделывает!
     А  кедровка  вовсе  не  собиралась  ничего "выделывать" и твердила свое
однообразное:
     -- Да-а-ак, да-а-ак, да-а-ак...
     Такова уж ее песня.
     После  короткого  перерыва двинулись  дальше и в два часа дня  были под
вершиной  гольца. На  границе  леса лагерем  расположились  у  трех  кедров,
выделявшихся   своей  высотой.  Люди,  освободившись  от   тяжелых  поняжек,
расселись на снегу.
     Нас окружал обычный зимний  пейзаж. Внизу виднелись  чаши  стылых озер.
Мертвую  тайгу  пронизывали  стрелы заледеневших  ключей, убегавших  в  синь
далекого  горизонта.  Снежный  покров  равнины  грязнили  пятна  проталин  и
отогретых  болот.  Если  там, внизу  весна уже порвала зимний  покров, то по
отрогам  гор  лежал  нетронутый снег. Апрельское солнце еще  бессильно  было
пробудить природу от долгого сна.  Но теплый южный ветер уже трубил по щелям
и дуплам старых кедрачей о приближающемся переломе.
     Пугачев,  Лебедев,  Самбуев и  я  остались  под  гольцом организовывать
лагерь, а  остальные  спустились  к нартам, чтобы утром  вернуться  к нам  с
грузом.  До заката солнца времени оставалось  много.  Мы  поручили  Самбуеву
наготовить дров и сварить ужин, а сами решили сделать пробное восхождение на
голец Козя.
     Покидая стоянку, я заметил далеко на севере  над гольцом Чебулак тонкую
полоску  мутного тумана. Но разве могла она вызвать подозрение, когда вокруг
нас царила тишина  и небо  было чистое, почти бирюзового  цвета. Не подумав,
что погода может измениться, мы покинули лагерь. Черня увязался с нами.
     От  лагеря метров  через  двести начинался крутой  подъем. Двухметровой
толщей снег покрывал склоны гольца. Верхний слой был так спрессован ветрами,
что  мы легко передвигались без лыж. Но чем ближе  к шапке гольца, тем круче
становился  подъем.  Приходилось выбивать  ступеньки  и  по  ним  взбираться
наверх.  Оставалось уже совсем немного до цели,  когда на нашем пути выросли
гигантские ступени надувного снега.
     Мы разошлись в разные стороны искать проход. Лебедев и Пугачев свернули
влево, намереваясь достигнуть вершины гольца по кромке, за которой  виднелся
глубокий цирк, а я снежными карнизами ушел вправо.
     Около  часа я лазил у вершины,  и все  безрезультатно, прохода не было.
Размышляя, что делать дальше, я заглянул вниз --  и  поразился. Ни тайги, ни
отрогов не видно.  Туман, как огромное море, хлынувшее вдруг из ущелий  гор,
затопил все земные контуры. Темными островками торчали лишь вершины гор. Это
было необычайное зрелище! Мне казалось,  что мы остались одни, отрезанные от
мира, что не существует больше ни нашего лагеря  с Самбуевым,  ни Можарского
озера, ни Саяна. Все сметено белесоватым морем тумана.
     Я испытывал неприятное состояние одиночества, оторванности.
     Неожиданно  на северном горизонте появились черные тучи.  Они теснились
над  макушками гольцов,  как бы  ожидая  сигнала,  чтобы  рвануться  вперед.
Потускневшее солнце, окаймленное оранжевым кругом,  краем своим уже касалось
горизонта.
     Погода вдруг изменилась. Налетел ветер и  яростно набросился на лежащий
внизу туман. Всколыхнулось  серое море. Оторванные клочья  тумана вздымались
высоко и там  исчезали,  растерзанные ветром. Зашевелились  северные тучи и,
хмурясь, заволокли небо.
     Приближался  буран.  Нужно  было  немедленно   возвращаться.   Я  начал
спускаться  вниз, но  не своим следом,  как следовало бы, а напрямик.  Скоро
снежный скат оборвался,  и  я оказался у края крутого откоса. Идти дальше по
откосу казалось опасным, тем более, что не было видно, что же пряталось там,
внизу,  за туманом. А  ветер крепчал.  Холод  все настойчивее  проникал  под
одежду, стыло вспотевшее тело. Нужно было  торопиться.  Я шагнул вперед, но,
поскользнувшись, сорвался  с твердой поверхности надува и покатился  вниз. С
трудом задержался на небольшом выступе, стряхнул с себя снег и. осмотрелся.
     За выступом отвесной  стеной уходил в  туман снежный  обрыв.  Справа  и
слева чуть виднелись рубцы обнаженных скал, круто спадавших в черную бездну.
     Куда идти? И тут только я понял, что попал впросак. А время бежало. Уже
окончательно  стемнело.  Пошел  снег.  Разыгрался  буран.  Все  вокруг  меня
взбудоражилось,  завертелось,  взревело. Но  самым  страшным был  холод.  Он
сковывал руки и ноги.  Нужно было двигаться,  чтобы хоть  немного согреться.
Оставался один выход -- вернуться на верх гольца и спуститься в лагерь своим
следом. Я стал взбираться обратно по откосу. Ногам не на что было опереться,
руки, впиваясь пальцами в  крепкий снег, не в  силах были удерживать тело. Я
падал, карабкался, снова скатывался вниз, пока не выбился из сил.
     А погода свирепела. Тревожные мысли не покидали меня.
     И все-таки что же делать? Холод добрался до вспотевшего тела. Начинался
озноб. Я пошел к краю площадки. В темноте не видно было даже кисти вытянутой
руки. Мне ничего не  оставалось,  как прыгать с обрыва.  Натягиваю на голову
поплотнее  шапку-ушанку, застегиваю  телогрейку. Я  хотел  сделать последнее
движение, чтобы оторваться  от бровки этой маленькой площадки, как снег подо
мною сдвинулся, пополз и, набирая скорость, потянул меня в пропасть.
     "Обвал!"  -- мелькнуло  в голове. Меня то бросало вперед,  то с головой
зарывало в  снег.  Я  потерял сознание и  не  знаю,  сколько времени  был  в
забытьи.
     Когда же  пришел  в  себя, то оказалось, что я лежу  в  глубоком снегу.
Стоило больших  усилий выбраться наверх.  Вокруг громоздились  глыбы  снега,
скатившегося вместе со мною с гольца. Я, не задумываясь, шагнул вперед. Ноги
с трудом передвигались. Тело коченело; казалось, что кровь стынет в жилах от
холода. Я уже  не  чувствовал носа и щек -- они омертвели.  Странно  стучали
пальцы рук, будто на них не было мяса. Мысли обрывались. Наступило состояние
безразличия.  Не  хотелось  ни  думать,  ни  двигаться. Каждый бугорок манил
прилечь, и стоило больших усилий не поддаться соблазну.
     "Неужели конец?!"  --  мелькнуло  в  голове.  Напрягаю  силы, с  трудом
передвигаю онемевшие ноги по глубокому снегу.
     Ветер, злой  и холодный,  бросает  в лицо заледеневшие  крупинки снега.
Одежда застыла  коробом. Пытался засунуть руки в карманы, но не смог. Где-то
на грани еще билась жизнь, поддерживая во мне волю к сопротивлению.
     С большим усилием  я сделал еще  несколько  шагов  вперед  и...  увидел
раскидистый кедр. Он неожиданно вырос передо мною, чтобы укрыть от непогоды.
Я раздвинул густую хвою  и присел на  мягкий мех. Сразу стало теплее: оттого
ли,  что  тело действительно  согрелось,  или оттого, что  оно  окончательно
онемело. Я  плотнее прижимаюсь  к корявому  стволу кедра. Запускаю под  кору
руки -- а там оказалась пустота. Пролажу туда сам. Внутри светло, просторно,
ни ветра, ни холода. Приятная истома овладевает мною...
     Прошло,  видимо, несколько минут, как  послышался шорох.  Потом  что-то
теплое коснулось моего лица.  Я открыл глаза и  поразился:  возле меня стоял
Черня,   никакого  кедра   поблизости   не  было.   Я  лежал  под  сугробом,
полузасыпанный снегом. Темная ночь, снежное поле, да не в меру разгулявшийся
буран  -- вот и все, что окружало  меня. С трудом  поднялся. Память  вернула
меня  к действительности. Вспомнил  все,  что  произошло, и  стало  страшно.
Появилось  желание бороться, жить. Я попытался  схватить  Черню,  но руки не
повиновались, пальцы не шевелились.
     -- Черня, милый Черня!.. -- твердил я.
     Собака разыскала меня по следу.
     Умное  животное, будто  понимая мое бессилие,  не  стало  дожидаться  и
направилось вниз. Я шел следом, снова теряя силы, спотыкаясь и падая.
     У  кромки леса  послышались выстрелы,  а затем  и крик.  Это  товарищи,
обеспокоенные моим отсутствием, подавали сигналы.
     В лагере не было костра, что крайне меня удивило. Пугачев и Лебедев без
приключений  вернулись  на стоянку  своим  следом. Увидев  меня,  они  вдруг
забеспокоились и, не расспрашивая,  стащили всю одежду, уложили  на  бурку и
растерли снегом руки,  ноги,  лицо.  Терли  крепко,  не жалея  сил,  пока не
зашевелились пальцы на ногах и руках.
     Через двадцать минут я уже лежал" в спальном мешке. Выпитые сто граммов
спирта живительной влагой разлились по организму,  сильнее забилось  сердце,
стало тепло, и я погрузился в сладостный сон.
     Проснувшись  утром,  я прежде  всего ощупал  лицо -- оно зашершавело  и
сильно горело. Спальный мешок занесло  снегом.  В лагере попрежнему  не было
костра. Буран, не переставая, играл над гольцом. Три  большие ямы, выжженные
в снегу, свидетельствовали о том, что  люди  вели долгую борьбу за огонь, но
им  так  и  не  удалось удержать  его на  поверхности  двухметрового  снега.
Разгораясь,  костер  неизменно уходил вниз и гас, оставляя людей  во  власти
холода. Чего только не делали мои  спутники! Они забивали  яму  сырым лесом,
сооружали поверх снега настил из толстых бревен и  на них  разводили костер,
но все тщетно.  Им  ничего не оставалось, как взяться  за  топоры и заняться
рубкой леса, чтобы согреться.
     Я же не мог ничего делать -- болели  руки  и ноги. Тогда  мои  товарищи
решили везти меня на лыжах  и ниже, под скалой или в более защищенном уголке
леса, остановиться. Три  широкие камусные лыжи  уже были связаны, оставалось
только переложить меня  на  них  и  тронуться в  путь.  Вдруг Черня  и Левка
поднялись   со  своих  лежбищ   и,   насторожив   уши,  стали  подозрительно
посматривать вниз.
     Потом они бросились вперед и исчезли в тумане.
     -- Однако кто-то есть, -- сказал  Самбуев, обращаясь ко  всем. -- Даром
его ходи по холоду не будет.
     И действительно, не прошло и нескольких минут, как из тумана показалась
заиндевевшая фигура старика. Будто привидение, появился перед нами настоящий
дед Мороз с длинной обледенелой бородой.
     -- Да ведь это Зудов! -- крикнул Пугачев, и все мы обрадовались.
     Действительно,  это был наш проводник Павел  Назарович Зудов, известный
саянский промышленник из поселка Можарка. Он  был назначен к  нам Ольховским
райисполкомом, но задержался дома со сборами и сдачей колхозных жеребцов, за
которыми  ухаживал и  о  которых  потом  тосковал  в  течение  всего  нашего
путешествия.  За  стариком  показались  рабочий  Курсинов  и  повар  Алексей
Лазарев, тащившие тяжелые поняжки. Остальные товарищи шли где-то сзади.
     Зудов приблизился  к моей постели и очень  удивился, увидев черное, уже
покрывшееся струпьями мое лицо. Затем он долго рассматривал ямы, выжженные в
снегу, сваленный лес и качал головою.
     -- Чудно,  ведь в  такую стужу и  пропасть недолго! --  процедил старик
сквозь смерзшиеся усы. -- Кто же, -- продолжал он, -- кладет костер на таком
снегу?
     Он сбросил с плеч ношу и стал торопить всех.
     Через несколько минут люди с топорами ушли и скоро принесли два толстых
сухих бревна. Одно из них положили рядом со мной на снег и  по концам его, с
верхней стороны вбили по  шпонке. На шпонки положили второе  бревно так, что
между ними образовалась щель в два пальца. Пока закрепляли сложенные бревна,
Зудов заполнил щель сухими щепками и поджег их.
     Огонь  разгорался  быстро,  и по  мере  того  как сильнее  обугливались
бревна, тепла излучалось  все больше.  Надья (так называют  промысловики это
примитивное  сооружение) горела  не пламенем, а  ровным  жаром. Как мы  были
благодарны  старику, когда  почувствовали,  наконец,  настоящее тепло! Через
полчаса Пугачев, Самбуев и Лебедев уже спали под защитой огня.
     Итак, попытка выйти на вершину гольца Козя закончилась неудачей.
     Два дня еще гуляла  непогода по Саяну, и только на  третий, 15  апреля,
ветер начал сдавать  и  туман заметно поредел. Мы  безотлучно  находились  в
лагере.  Две  большие надьи спасали от холода. Я  все еще  лежал  в спальном
мешке. Заметно наступило улучшение,  опала опухоль на руках и ногах,  стихла
боль,  только лицо  покрывала грубая чешуя  да тело болело,  как от  тяжелых
побоев.
     Лебедев решил, не ожидая  полного перелома погоды, подняться на вершину
Козя. Когда он, теряясь в тумане, шел на подъем, я долго смотрел ему вслед и
думал:  "Вот  неугомонный  человек! Что значит  любить  свое дело!  Ведь  он
торопится  потому,  что  боится: а вдруг не он первым поднимется на голец  и
тогда не  придется  ему  пережить тех  счастливых минут, которые  испытывает
человек, раньше других преодолевший такое препятствие".
     Я его понимал и не стал удерживать. Остальные с Пугачевым ушли  вниз за
грузом. Только Зудов остался со мной в лагере.
     Заря медленно окрашивала восток. Погода улучшилась, серый облачный свод
рвался,  обнажая   купол  темноголубого  неба.  Ветер  тоже  стих.   Изредка
проносились его  последние короткие порывы. Внизу,  затаившись, лежал рыхлый
туман.
     -- Погода  будет!  Слышишь? Белка заиграла, -- сказал сидевший у костра
Зудов.
     Под вершиной кедра я  заметил темный клубок. Это было гайно (гнездо), а
рядом с ним вертелась  белка. Она то исчезала в густой хвое, то спускалась и
поднималась по стволу,  то снова  появлялась на сучке близ гайна. Зверек, не
переставая,  издавал  свое  характерное "цит-т-а, цит-т-а..."  и  подергивал
пушистым хвостиком.
     Все дни непогоды белка отсиживалась в  теплом незатейливом  гнезде. Она
изрядно  проголодалась  и теперь,  почуяв  наступление тепла, покинула  свой
домик. Но прежде чем  пуститься в поиски корма, ей  нужно было  поразмяться,
привести себя в порядок, и она начала это утро  с гимнастических упражнений,
иначе  нельзя объяснить  ее беготню по стволу и веткам  вокруг гайна.  Затем
белка принялась за туалет, усевшись на задние лапки, почистила о сучок носик
и,  как бы умываясь, протерла лапками  глаза,  почесала за  ушками, а  затем
принялась  за  шубку, сильно  слежавшуюся  за эти  дни. С ловкостью опытного
мастера она расчесывала пушистый хвост, взбивала коготками шерсть на  боках,
спинке и под  брюшком. Но это занятие  часто  прерывалось. В  нарядной шубке
белки, да и в гнезде, живут паразиты. Иногда их скапливается так много и они
проявляют такую  активность,  что доводят зверька  до  истощения, а то  и до
гибели.  Из-за них-то  белка  отрывается  от утреннего туалета.  Но  вот она
встряхнула шубкой. Снова послышалось "цит-т-а, цит-т-а...",  и, спрыгнув  на
снег, горбатым комочком попрыгала вниз.
     День  тянулся скучно. Догорала  надья.  Плыли  по горизонту  все  более
редеющие облака.  Пусто  и голо становилось  на  небе, только  солнце блином
висело над гольцом, покрыв нашу стоянку узорчатой тенью старого кедра.
     Обстановка невольно заставляла задуматься о нашем  положении. Мы только
начали  свое  путешествие,  но  действительность   уже  внесла  существенные
поправки в наши планы. Мы  запаздываем, и неважно, что этому были причины --
бури и завалы. Ведь запас  продовольствия был рассчитан только  для захода в
глубь  Саяна  всего на три месяца. Остальное должны  были  доставить туда из
Нижнеудинска наши работники Мошков  и Козлов. Им было  поручено  перебросить
груз в  тафаларский поселок  Гутары  и далее вьючно на  оленях в вершины рек
Орзагая и Прямого Казыра и там разыскать нас. Покидая поселок Черемшанку, мы
не получили  от  Мошкова  известий о  выезде  в  Гутары;  не  привез  ничего
утешительного и Зудов, выехавший неделей позднее.
     А что, если, проникнув в глубь Саяна, мы не найдем  там продовольствия?
Эта мысль все чаще и  чаще  тревожила меня. Беспокойство  усугублялось еще и
тем, что  мы  уже  не могли  пополнить  свои  запасы:  в  низовьях  началась
распутица,  и связь  между  Можарским  озером  и  Черемшанкой  прекратилась.
Оставалось  только  одно: верить,  что  в намеченном пункте мы встретимся  с
Мошковым и Козловым.

x x x

 
     Через  два дня  Лебедеву удалось  разведать  проход  на  вершину  Козя.
Готовились  к  подъему. Я еще не совсем поправился и поэтому пошел с Зудовым
вперед без груза. День был на  редкость  приятный --  ни  облачка, ни ветра.
Расплылась по горам теплынь. Из-под снега появилась россыпь. На север летели
журавли.
     Поднявшись на первый барьер, мы задержались. Далеко  внизу, вытянувшись
гуськом,  шли с  тяжелыми  поняжками люди. Они  несли  инструменты,  цемент,
дрова, продукты.  Еще  ниже виднелся наш лагерь. Он  был отмечен на  снежном
поле сиротливой струйкой дыма и казался совсем крошечным.
     Ровно  в  полдень  мы с Зудовым поднялись на  вершину  гольца Козя. Нас
охватило  чувство радостного удовлетворения. Это первый голец, на котором мы
должны были произвести геодезические работы.
     На  север  и  восток,  как  безбрежное  море,  раскинулись  горы  самых
причудливых  форм  и  очертаний, изрезанные глубокими лощинами  и украшенные
зубчатыми гребнями.  Всюду, куда  ни бросишь взгляд, ущелья, обрывы, мрачные
цирки. На переднем плане, оберегая грудью  подступы к Саяну, высились гольцы
Москва, Чебулак, Окуневый. Подпирая вершинами небо, они стояли перед нами во
всем своем величии.
     Голец  Козя  является последней  и довольно  значительной  вершиной  на
западной  оконечности хребта Крыжина.  Южные склоны  его несколько пологи  и
сглажены, тогда  как северные обрываются скалами, образующими глубокий цирк.
Ниже  его крутой склон завален обломками разрушенных стен. От Козя на восток
убегают с многочисленными вершинами изорванные цепи гор.
     Вершина  Козя  покрыта  серой  угловатой  россыпью,  кое-где  затянутой
моховым  покровом.  Отсюда, с  вершины Козя, мы впервые увидели  предстоящий
путь. Шел он через вершины гольцов, снежные поля и пропасти.
     Вопреки  моим прежним представлениям, горы Восточного Саяна состояли не
из одного мощного  хребта, а из отдельных массивов, беспорядочно скученных и
отрезанных  друг от  друга глубокими долинами.  Это обстоятельство несколько
усложняло нашу работу, но мы не унывали.
     Взглянув на  запад, я  был  поражен контрастом. Как исполинская  карта,
лежала передо мной мрачная низина. Многочисленные озера у подножья Козя были
отмечены на  ней  белыми  пятнами, вправленными в  темный ободок  елового  и
кедрового леса. А все  остальное к югу и западу --  серо, неприветливо.  Это
мертвый лес.
     Только теперь,  поднявшись на тысячу метров  над  равниной, можно  было
представить, какой огромный ущерб нанесли пяденица, усач и другие  вредители
лесному хозяйству.
     Один за  другим  поднимались на вершину гольца  люди. Они сбрасывали  с
плеч котомки и, тяжело дыша, садились на снег.
     Я долго  делал зарисовки, намечая  вершины  гор, которые нам нужно было
посетить  в  ближайшие  дни,  расспрашивал Зудова,  хорошо  знавшего здешние
места.  За это время мои спутники успели освободить  из-под  снега скалистый
выступ вершины  Козя, заложить на нем триангуляционную марку  и приступить к
литью  бетонного тура.  Так  в Восточном Саяне появился первый геодезический
пункт.
     Пугачев остался  с рабочими достраивать знак, а я с Зудовым и Лебедевым
решил  вернуться  на  заимку, к  Можарскому  озеру,  чтобы  подготовиться  к
дальнейшим переходам.
     Солнце, краснея, торопилось к горизонту. Следом за  ним бежали перистые
облака. От лагеря мы спускались на лыжах. Зудов, подоткнув полы однорядки за
пояс  и  перевязав  на  груди  ремешком   лямки  котомки,  скатился  первым.
Взвихрился под лыжами  снег, завилял  по склону стружкой след. Лавируя между
деревьями, старик перепрыгивал через валежник, выемки и все дальше уходил от
нас. Мы с Лебедевым скатывались его следом.
     На дне ущелья Павел Назарович дождался нас.
     -- Глухарей сейчас спугнул и вспомнил: вон на той зеленой гриве ток, --
сказал он, показав пальцем на залесенный кедрачом гребень.
     -- Хороша похлебка  с глухарем. Может, заночуем тут, а утром сбегаем на
ток, -- сказал Лебедев, взглянув на закат. -- Скоро ночь, -- добавил он.
     Мы  без  сговору прошли еще с  километр и там остановились. В лесу было
очень тихо и пусто. Слабый ветерок доносил шелест засохшей травы. На востоке
за  снежными  гольцами  сгущался  темносиреневый  сумрак  вечера.  Багровея,
расплывалась  даль. Заканчивалась  дневная  суета.  У  закрайки леса  дятел,
провожая день, простучал  последней очередью. Паучки  и  маленькие бескрылые
насекомые, соблазнившиеся  дневным теплом и покинувшие свои зимние  убежища,
теперь спешно искали приют от наступившего вместе с сумерками похолодания.
     Мы  еще не успели закончить устройство ночлега, как пришла ночь. Из-под
толстых, грудой сложенных дров с треском вырывалось пламя. Оно ярко освещало
поляну.
     Вместе  с Кириллом Лебедевым я хотел рано утром  сходить  на глухариный
ток, поэтому сразу  лег спать, а Зудов, подстелив под бока  хвои и  бросив в
изголовье   полено,  спать  не  стал.  Накинув  на  плечо  одностволку,   он
пододвинулся поближе  к костру и, наблюдая,  как пламя  пожирает  головешки,
погрузился в свои  думы.  Павлу Назаровичу было о  чем погрустить.  Вероятно
костер напомнил ему о  былом, когда в поисках  соболя или марала он бороздил
широкими лыжами  саянские  белогорья.  С костром он делил удачи  и  невзгоды
промышленника.  Ему он поведывал  в последний час ночи свои  думы.  Судя  по
тому,  с какой ловкостью  он сегодня катился с гольца, можно поверить, что в
молодости ни один  зверь  от  него не уходил, не  спасался  и соболь,  разве
только  ветер  обгонял его.  И теперь, несмотря  на свои шестьдесят лет,  он
оставался ловким и сильным.
     Помню  нашу первую встречу.  Я приехал  к нему в поселок Можарка. Зудов
был удивлен, узнав, что райисполком рекомендовал его проводником экспедиции.
     --  Они, наверное,  забыли,  что Павел  Назарович уже не  тот, что  был
прежде. Куда  мне, старику, в  Саяны идти?  Ноги ненадежные, заболею -- беды
наживете.  Не  пойду!  А кроме того,  ведь у  меня колхозные жеребцы, как их
оставить? Нет! Не могу и не пойду... -- упрямился старик.
     Но он пошел.
     Ночью, когда вся деревня спала, в  избе  Зудова горел  огонек. По  моей
просьбе Павел Назарович чертил план той части Саяна, куда мы собирались идти
и где ему приходилось бывать.  По мере того,  как на листе бумаги появлялись
реки, озера,  перевалы, старик говорил мне  о  звериных  тропах, о  тайге, о
порогах,  пересыпая  свое повествование  небольшими рассказами из охотничьей
жизни. Его жена, добрая, покорная старушка, с непонятной для  меня  тревогой
прислушивалась  к нашему  разговору. Когда  же Павел  Назарович,  покончив с
планом, вышел из избы, она спокойно сказала:
     --  Растревожили вы своими  расспросами  старика.  Боюсь, не  выдержит,
пойдет.
     И, немного подождав, добавила:
     --  Видно,  уж  на роду у него  написано закончить  жизнь  не  дома,  а
где-нибудь  в Березовом  ключе  или Паркиной речке.  И что тянет  его в  эти
горы?! -- Она тяжело вздохнула, и я понял, что своей попыткой склонить Павла
Назаровича идти с нами растревожил ее старые раны.
     Вернувшись в избу, Зудов приказал жене к утру истопить баню.
     Теперь это решение меня нисколько не удивило.
     Рано  утром баня была готова. Старик достал из-под  навеса два веника и
позвал соседа, коренастого мужика.
     -- Руки слабые стали, париться не могу. Спасибо Игнату, не отказывает.
     Раздевшись, Зудов надел шапку-ушанку, а Игнат длинные меховые рукавицы,
и оба вошли в жарко натопленную баню.
     -- О-ой!.. Не могу!..  -- кричал  не своим голосом  Павел Назарович. --
Ну, еще по лопаткам! Выше... ниже! Да поддай же, сделай милость... Игнат...
     Игнат  плескал на раскаленные камни воду  и снова  принимался  хлестать
старика распаренным веником,  но через несколько минут не выдержал, выскочил
из бани. За ним следом чуть живой выполз на четвереньках и сам Зудов.
     После  бани старик раскинул в избе на полу тулуп  и долго лежал на  нем
блаженствуя.
     -- Ну, старуха, и натопила  же ты нынче баню! -- говорил он. -- Уважила
старика...
     Жена Павла Назаровича возилась с  приготовлением завтрака,  и эти слова
были,  видимо,  толчком, от которого нервы ее не выдержали. Она склонилась к
печи и, спрятав голову в накрест сложенные руки, тихо заплакала.
     Так все было решено.
     Зудов попросил  меня  сходить  с  ним  к  председателю  колхоза,  чтобы
отсрочить на несколько дней выезд.
     Когда я  прощался  со стариками, Павел Назарович уже стащил  в избу для
ремонта свое  охотничье  снаряжение,  а жена с грустным лицом заводила тесто
для сухарей.
     Все это вспомнил я, ночуя тогда под гольцом Козя.
     Ранним утром, когда  еще все живое спало,  еще  было мертво, пустынно в
лесу, мы с Кириллом  Лебедевым  пробирались  по  гребню  к глухариному току.
Навстречу лениво струился лепет больших сонных кедрачей. Пахло сухим, старым
дуплом.  Ветерок-баловень,  шумя и шелестя, бросал в лицо приятную прохладу.
Было совсем темно,  но уже  чувствовалось,  что  скоро  там,  на востоке, за
свинцовыми гольцами победным лучом блеснет румяная зорька.
     Вдруг  над головами  треск  сучьев, тяжелый взмах крыльев, и  в темноту
скользнула вспугнутая шорохом лыж| огромная птица,
     -- Глухарь! Тут и ток, -- сказал, остановившись, Лебедев.
     Мы  молча  разошлись. Метров через сто я наткнулся  на валежник  и  там
задержался. Лебедев  ушел правее.  Когда смолкли  его  шаги,  в  лесу  снова
наступила тишина.
     Вершины толстых кедров сливались с  темным небом,  и я не знал, с  чего
начнется день. То ли заря встревожит ток, то ли  песня разбудит утро. Воздух
становился неподвижным, ни  звука, крепко спал лес, но  в эту весеннюю  пору
как-то ощущаешь его дыхание,  чувствуешь, что  молодеет  он,  наливая  почки
соком  и  пуская из  своих старых  корней свежие  побеги.  Точно  стон вдруг
прорывался из глубины леса и исчезал бесследно.
     Вот  позади,  совсем близко,  коротко и сонно щелкнуло  раз,  другой...
Кто-то торопливо  пробежал, шурша  по насту, навстречу  звуку и замер, будто
затаившись. Я  насторожился. Ожидание  казалось  невыносимым.  А воздух  еще
больше  посвежел,  глотнешь его,  не  можешь  насытиться  и чувствуешь,  как
разливается он по телу бодрящей волной.
     Снова защелкало дальше где-то  под гривой, все  ускореннее, громче,  но
вдруг перешло в  какое-то  бурное, страстное шипение и  оборвалось. Опять  в
неподвижную дремоту погрузился лес.
     Я  жду.  Стою  долго.   Тишина   становилась  болезненной.  Без  мыслей
всматриваюсь  в волшебную синеву неба,  изузоренную  густой кроной сомкнутых
надо мною деревьев. Совсем неожиданно на моховом болоте прокудахтал куропат,
и там же резко заржал заяц. "Близко рассвет", -- мелькнуло в голове, и вдруг
неясный  шум: тяжелая птица низом пролетела мимо  меня и с грохотом упала на
измятую  вершину  соседнего кедра. "Ага,  вот  оно, счастье!"  Но глухаря не
видно, хотя я и чувствовал  его близость: слышал, как он  складывал  крылья,
как шуршала кора на сучке под его ногами.
     Ток... ток... ток... тк-тк-тк-тк-пыши-пыши-шшиу-шшиу-шшиу!
     Сразу  послышалось четко, громко. Поползли звуки  брачной песни  сквозь
резные  узоры кедров,  по замшелым  болотам,  по  синей  громаде  лесов. Все
громче,  все  страстнее пел  краснобровый петух,  спеша насладиться весенней
зарею. Словно пробудившись, всюду запели глухари.
     Где-то  далеко-далеко  предрассветный  ветерок  пробежал  мимо и пропал
бесследно  в недрах старого леса. Что-то сверкнуло там далеко за гольцами на
востоке.  Начали  меркнуть  звезды.  Тайга  распахивала  полы  темной  ночи,
пропуская в просветы румянец холодной зари.
     Мое присутствие  не  выдавал валежник. Я  не стрелял, хотелось побольше
насладиться  ранним  весенним  утром.  А  песни ширились,  слышались  яснее,
громче.  Вдруг  мой слух обжег  выстрел и донесся  треск  сучьев,  сломанных
падающей птицей.
     Замерли  певцы.  Только  где-то  в  стороне,  захлебываясь  и  картавя,
надрывался   молодой   самец.   Я  приподнялся   из-за   валежины.   Немного
присмотрелся,  вижу  угольно-черный   силуэт   токующего  глухаря.   Глухарь
примостился  на огромной,  широкой  ветке  старого  кедра. Распустив  веером
пестрый  хвост, надув зоб и чуточку приподняв  к  небу краснобровую  голову,
бросал в немое пространство капли горячей песни.  Запели и остальные петухи,
все страстнее, все громче.
     В  любовных  песнях  нарождалось  утро.  Дрожащими  руками  я приподнял
малокалиберку  и, не торопясь,  "посадил" птицу на мушку.  С мыслью, что вот
сейчас  рухнет на  землю этот гордый певец, я нажал  гашетку.  Но ружье дало
осечку.  Глухарь  мгновенно смолк и,  повернув  в  мою  сторону настороженно
голову, сжался в продолговатый комок.
     Мы оба, не шевелясь, следили друг за  другом. А вершины кедров уже были
политы  светом  разлившейся зари. Глухарь повернул  голову в противоположную
сторону, прислушался и снова:
     -- Ток... ток-тк-тк-тк-тк-пыши-пыши...
     Я снова прижимаю  к  плечу малокалиберку,  тяну  гашетку, но ружье, как
заколдованное, -- молчит.
     Вижу, кто-то шевелится в чаще, это Кирилл. Он скрадывает моего глухаря.
Я замер  истуканом,  проклиная ружье.  Мне ничего не оставалось  делать, как
ждать развязки.  А петух, разазартившись, пел, слегка покачиваясь на сучке и
царапая его острыми  зубцами  крыльев. Вот он торопливо  затокал и  зашипел,
теряя на  секунду зрение  и  слух. Кирилл, дождавшись этого  момента, сделал
четыре-пять  прыжков и  вдруг  замер горбатым пнем. Глухарь, не замечая его,
снова и снова повторял песню, Шипел, а охотник все ближе и ближе подпрыгивал
к нему.  Я видел, как он  медленно поднимал  ружье,  долго целил и как после
выстрела глухарь, ломая ветки, свалился на "пол".  Досада  и чувство зависти
на миг овладели мною.
     -- Чего же не стреляли? -- крикнул Лебедев, поднимая убитую птицу.
     -- Осечка.
     -- Торопитесь,  скоро  день,  -- крикнул  он,  и след его лыж убежал по
склону.
     Патрон  засел  крепко,  я  торопился  и  сломал  выбрасыватель.   Охота
сорвалась, какая досада! Возвращаться на бивак не  хотелось. Разлившийся  по
лесу утренний свет гнал прочь поредевший мрак ночи.
     Но вот близко послышался  шорох;  я приподнялся. Из-за старого упавшего
кедра приближалась ко мне  капалуха. Она, покачиваясь из  стороны в сторону,
нежно  тянула: "к-о-о-т, к-о-о-т". Птица была совсем близко,  я хорошо видел
ее оперение, замечал, как ритмично шевелились перья, как  тревожно скользили
по пространству ее глаза. Она замолкла и, приподнимая голову, прислушивалась
к песням. Их становилось все больше, глухари пели наперебой.
     Справа от  меня  отчетливо  и  громко  защелкал  глухарь.  Он  бесшумно
появился  из-за молодых  кедров,  группой стоявших у  скрадка. Каким крупным
показался он мне в своем пышном наряде!  Сколько гордости  и силы было в его
позе! Он,  будто  не замечая прижавшейся в снегу  самки, распустил  крылья и
пошел кругами  возле  нее.  Снова  прогремел  выстрел.  Глухарь  и  капалуха
насторожились и, захлопав крыльями, исчезли за ближними кедрами.
     Я  встал.  На чистом небе лежал  густой румянец зари. Казалось, вот-вот
брызнут лучи восходящего солнца. Позади послышались шаги Кирилла.
     На  табор  мы принесли трех  глухарей. Павел Назарович успел вскипятить
чай. Пришлось задержаться. Ведь это был первый день долгожданной охоты, и мы
не  могли отказать себе в удовольствии отведать дичи. Правда, за это мы были
наказаны.  Пока варили суп да завтракали, настывшая за  ночь снежная кора --
наст -- под действием солнца успела размякнуть. Лыжи проваливались, цепляясь
за  сучья, ломались,  и  мы  скоро  совсем  выбились  из  сил.  На последнем
километре к реке Тагасук пришлось добираться буквально на четвереньках.
     Как только мы появились на берегу Тагасука, в воздух  с шумом поднялась
пара кряковых. Они набрали высоту  и  скрылись за вершинами  леса.  Это были
самые  надежные  вестники желанной  весны. Она была  где-то  близко  и своей
невидимой рукой уже коснулась крутых речных  берегов. Сквозь прогретую корку
земли  успел пробиться пушок  зеленой трави,  вспухли почки на тонких ветвях
тальника, по-весеннему шумела и сама река.
     Продолжать путь  невозможно. Солнце безжалостно плавило снег. Мы решили
сделать плот, на нем спуститься до озера, а там по льду добраться до заимки.
     Через  два  часа  река  несла  нас  по  бесчисленным  кривунам.  Зимнее
безмолвие  оборвалось.  Мы  слышали робкий шум проснувшихся ручейков,  плеск
рыбы,  шелест  освободившейся  из-под  снега прошлогодней  травы.  Мимо  нас
пронеслась стая мелких птиц. Ветерок задорно пробегал по реке, награждая нас
лаской и теплом. Но все эти  признаки весны были уловимы  только на реке,  а
вдали от нее еще лежала зима.
     Мутная  вода  Тагасука  медленно несла  вперед  наш  плот,  скрепленный
тальниковыми прутьями. Павел Назарович и Лебедев дремали, пригретые солнцем.
Я,  стоя  в  корме,  шестом  управлял  "суденышком".  За  большим  поворотом
открылось  широкое поле разлива.  Это  было  недалеко  от  озера.  Вода,  не
поместившись в нем, выплеснулась из берегов, залила равнину и кусты.
     Наконец,  мы подплыли к кромке льда  и по нему к концу дня добрались до
заимки. Днепровский и  Кудрявцев уже вернулись с разведки. Днем позже пришел
Пугачев с товарищами, и мы начали готовиться к походу на Кизир.
 

С НАРТАМИ НА КИЗИР

 
 
 
    Наш  путь идет  по завалам. Вынужденная ночевка.  Собаки держат зверя.
Удачный выстрел.
 
     Рано-рано  18  апреля  мы тронулись  с  заимки Можарской на реку Кизир.
Утренними сумерками  десять  груженых нарт ползли  по твердой снежной корке.
Впереди попрежнему  шел Днепровский,  только  теперь  ему не  на  кого  было
покрикивать. Он сам  впрягся в  нарты, а Бурку со всеми  остальными лошадьми
оставили на заимке.
     Двадцатикилометровое  пространство,   отделяющее  Можарское   озеро  от
Кизира, так  завалено  лесом, что без  прорубки нельзя протащить даже нарты.
Шли лыжней, проложенной от озера до Кизира Днепровским и Кудрявцевым.
     Снова перед нами мертвая тайга: пни, обломки стволов, скелеты деревьев.
На  один  километр пути  затрачивалось около часа, а  сколько  усилий!  Если
вначале  нередко слышались  шутки,  то  с  полудня  шли  молча  и  все  чаще
поглядывали на солнце, как бы поторапливая его к закату.
     Павел Назарович расчищал путь, намечал обходы.
     -- Чего так стали?.. Трогай! -- часто раздавалось то впереди, то сзади.
     Дорога с каждым часом  слабела: чем ярче светило солнце, тем чаще нарты
проваливались  в  снег.  Упряжки  из  веревочных  лямок  и   тонких  шестов,
прикрепленных к  нартам,  ломались и рвались. Небольшая возвышенность,  -- в
другое время ее и не заметили бы, -- казалась горой,  и после подъема на нее
на плечах оставались красные рубцы. На крутых подъемах в нарты впрягались по
два-три  человека.  Каждый  бугорок,  канава  или валежник преодолевались  с
большими  усилиями. А когда  попадали  в  завал,  через  который нельзя было
прорубиться,  разгружались  и перетаскивали  на  себе не только  груз, но  и
нарты.
     Ползли  долго,  тяжело. Казалось,  будто солнце неподвижно  застыло над
нами. День  --  как  вечность. А  окружающая  нас природа была  мертвой, как
пустыня. К  вечеру цепочка каравана  разорвалась, люди с нартами растерялись
по ощетинившимся холмам, по залитым  вешней водою распадкам. А впереди лежал
все тот же непролазный завал.
     Так и  не  дошли мы в тот день до Кизира. Ночевали в ложке возле старых
кедров,  сиротливо стоявших  среди  моря погибшего  леса.  Тем, кто  первыми
добрались до ночевки, пришлось разгрузить свои нарты и с нами  вернуться  на
помощь  отставшим. Еще долго на нартовом следу слышался стук топоров, крик и
проклятия.
     Вечер вкрадчиво  сходил  с  вершин  гор. Все собрались  у  костра.  Как
оказалось, часть груза со сломанными нартами была брошена на  местах аварий.
Много нарт требовало ремонта,  но после ужина никто  и  не  думал браться за
работу. Все, так устали, что сразу улеглись спать, причем, как всегда бывает
после тяжелого дня, кто уснул прямо на земле у костра, кто успел бросить под
себя что-нибудь из одежды и только Павел Назарович отдыхал по-настоящему. Он
разжег отдельный небольшой костер под кедром, разделся и крепко уснул.
     Ночь  была холодная.  Забылись в тяжелом сне. Ветерок,  не  переставая,
гулял по  тайге. Он  то  бросался на  юг и  возвращался оттуда с  теплом, то
вдруг, изменив направление, улетал вверх по реке и приносил с собой холод.
     -- Собаки лают,  встаньте! -- услышал  я голос дежурного, но проснуться
не мог.
     -- Да вы что, хлопцы,  оглохли! Левка и Черня зверя держат, -- повторил
тот же голос.
     Я  вскочил,  торопливо  натянул верхнюю  одежду  и,  отойдя от  костра,
прислушался.  Злобный лай  доносился из соседнего ложка.  He было  сомнения:
Левка и Черня были  возле зверя. Но какого? Порой до слуха доносился не лай,
а  рев и возня, и тогда  казалось, что собаки  схватились "врукопашную".  Мы
бросились  к  ружьям  (*Экспедиция имела  разрешение  на  отстрел  пантачей,
сохатых и  сокжоев. Медведей, как хищников,  отстреливали  без  разрешения).
Прокопий заткнул за пояс  топор,  перекинул через  плечо  бердану и  стал на
лыжи.
     Предутреннее небо чертили огнистые  полоски падающих звезд. От костра в
ночь убегали  черные  тени деревьев. Мы торопливо подвигались  к  ложку.  За
небольшой  возвышенностью  впереди показалось  темное  пятно.  Это небольшим
оазисом  рос  ельник  среди  погибшего  леса.  Оттуда-то  и  доносился  лай,
по-прежнему злобный и напряженный. Задержались  на минуту, чтобы  определить
направление  ветра. Не спугнуть бы зверя раньше,  чем увидим!  Потом  правой
вершиной  обошли  ложок и спустились  к ельнику  против  ветра.  Высоко  над
горизонтом  повисла  зарница,  предвестница  наступающего  утра.  Вокруг все
больше и больше светлело.
     Подвинулись еще вперед, к самому ельнику. Мысль, зрение и слух работали
с невероятным напряжением.  Зашатайся веточка, свались пушинка снега  -- все
это не  ускользнуло бы от нашего внимания. Пожалуй, в  зверовой охоте минуты
скрадывания самые сильные. Их всегда вспоминаешь с наслаждением.
     Делаем еще несколько шагов. Вот и  край небольшого ската, но и теперь в
просветах ельника никого не видно.
     -- Что за дьявольщина? -- сказал Прокопий, выпрямляясь во весь рост. --
На кого они лают?
     Минуты  напряжения сразу  оборвались.  Совсем близко  за  колодой лаяли
Левка и Черня.
     -- Наверное, соболь! -- произнес Прокопий с полным разочарованием.
     Мы скинули ружья и начали спускаться к  собакам. Те,  увидев нас, стали
еще более неистовствовать. Тесня друг друга, они с отчаянным лаем подступали
к небольшому отверстию под корнями  нетолстой ели. Я повернул к ним  лыжи  и
хотел заглянуть под корпи,  как вдруг собаки отскочили в сторону, отверстие,
увеличиваясь, разломилось, и из-под нависшего снега вырвался черный медведь,
показавшийся мне в этот момент невероятно большим.
     Почти бессознательно я отпрыгнул в  сторону, одна лыжа сломалась, и мне
с  трудом  удалось  удержать  равновесие.  Крик  Днепровского заставил  меня
оглянуться. Зверь мгновенным наскоком сбил  Прокопия с ног и,  подобрав  под
себя, готов был расправиться с ним,  но в этот почти неуловимый момент Левка
и  Черня  вцепились  в медведя  зубами. Он  с  ревом бросился  на  собак. Те
отскочили в разные стороны, и медведь снова кинулся на Днепровского.
     Разъяренные  Левка  и  Черня  не зевали. Наседая  со всей  присущей  им
напористостью, они впивались  зубами в зад зверя. Медведь в  страшном  гневе
бросался на собак. Так повторялось несколько раз.
     Я держал в руках готовый к выстрелу штуцер, но стрелять не мог. Собаки,
Прокопий и зверь --  все это одним клубком вертелось перед глазами. Наконец,
разъяренный дерзостью собак  медведь бросился за  Левкой и наскочил на меня.
Два выстрела раз за разом прокатились по ельнику и эхом отозвались далеко по
мертвой тайге.
     Все  это  произошло  так неожиданно, что  я еще несколько секунд не мог
уяснить  себе  всего  случившегося. В пяти  метрах  от меня  в  предсмертных
судорогах корчился  медведь, а  Левка  и Черня,  оседлав его, изливали  свою
злобу.
     Прокопий сидел в яме, без шапки, в разорванной фуфайке, с окровавленным
лицом, принужденной улыбкой скрывая пережитое волнение.
     Зверь изнемог и  без движения растянулся на снегу. Собаки  все  еще  не
унимались.  Прокопий,  с  трудом  удерживаясь на  ногах, поймал Черню, затем
подтащил к себе Левку  и обнял их. Крупные слезы, скатывавшиеся по его лицу,
окрашивались кровью и  красными пятнами  ложились на снег. Впервые за  много
лет совместных  скитаний  по  тайге я  увидел  прославленного забайкальского
зверобоя в таком состоянии. Я однажды сам был свидетелем рукопашной схватки,
когда раненая медведица, защищая своих малышей,  бросилась на Днепровского и
уснула непробудным сном на его охотничьем ноже.
     Собаки  растрогали охотника. Он  плакал, обнимал их  и нежно  трепал по
шерсти. Я не знал,  что делать: прервать ли трогательную  сцену или ожидать,
пока Прокопий,  успокоившись,  придет  в  себя?  Но  Черня и Левка,  видимо,
вспомнили  про  медведя,  вырвались  из  рук  Днепровского,  и снова  их лай
прокатился по тайге.
     Зверь разорвал Прокопию плечо и избороздил когтями  голову. При падении
охотник  неудачно подвернул  ногу и  вывихнул  ступню. Я  достал  зашитый  в
фуфайке бинт и перевязал ему раны.  Издали послышались голоса. Нашим  следом
шли люди и тащили за собой на случай удачи двое нарт.
     Медведь  оказался крупным и жирным. На спине вдоль хребта и особенно  к
задней части толщина сала доходила до трех пальцев. Все мы  радовались,  что
Днепровский легко отделался, и были  очень довольны добычей. Ведь предстояла
тяжелая  физическая работа по переброске груза  на Кизир,  которая  в лучшем
случае протянется неделю, и жирное мясо было как нельзя кстати.
     Только теперь  мы  заметили, что взошло  солнце  и горы уже не в  силах
заслонить его. Расплывалась теплынь по мрачной низине, кругом чернели  пятна
вылупившихся из-под  снега кочек. В тайге  посветлело, но в  ней  попрежнему
было мертво, не радовал ее и теплый весенний день.
     Мы с. Арсением Кудрявцевым взяли под руки Прокопия, медленно повели его
на стоянку. Следом за нами шли Левка и Черня. Люди несли медведя.
     Табор  сразу  преобразился.  Больше  всех  был  доволен  повар  Алексей
Лазарев.
     --  А ну, товарищ  повар, разворачивайся!  --  приказывал он сам  себе,
позвякивая  ножами. -- Нынче клиенты  пошли  требовательные. Похлебочкой  да
мурцовочкой не довольствуются -- подавай им говядинки, да не какой-нибудь, а
медвежатинки!
     Теперь  ему не нужно было за завтраком и ужином  рассказывать о вкусных
блюдах, чем он в последнее время только  и разнообразил  наш стол. На костре
закипели два котла с мясом, жарились  медвежьи почки, топился жир, и тут же,
у разложенного по снегу мяса, товарищи разделывали медвежью шкуру.

x x x

 
     Не лишне сказать несколько слов о медведе, тем более,  что нам придется
на  Саяне  часто встречаться с этим бесспорным хозяином тайги. Его жизнь  во
многом отличается  от жизни других хищников. Природа проявила к "косолапому"
слишком много внимания. Она сделала его всеядным животным, наделила поистине
геркулесовой  силой и инстинктом, побуждающим зверя зарываться  в  берлогу и
проводить в спячке холодную  зиму. Этим он избавляется от зимних голодовок и
скитаний по  глубокому снегу на своих  коротких  ногах.  Но  перед  тем  как
покинуть тайгу и погрузиться в  длительный сон, зверь  энергично накапливает
жир.  "Что только не ест  медведь, и все  ему  впрок", -- говорят  сибирские
промышленники.  Вот  почему он  быстро  жиреет.  Никто из  хищников  так  не
отъедается за осень, как медведь.
     Я  наблюдал этих зверей в течение многих лет  в самых различных районах
нашей страны. Из пятидесяти, примерно, медведей, убитых мною осенью и ранней
весною  по  выходе  зверя из берлоги, я  не нашел  очень большой  разницы по
количеству  жира в том и другом случае у одинаковых по росту животных. Зимой
зверь тратит совсем небольшую долю своих запасов, во всяком случае, не более
одной  трети. Неверно,  что медведь выходит  из  берлоги  худым,  измученным
длительной голодовкой.
     В  период  спячки  его организм впадает в  такое физическое  состояние,
когда, под влиянием  общего охлаждения,  он  почти полностью прекращает свою
жизнеспособность,  и потребность в питательных  веществах у него сокращается
до  минимума.  Во  время   пребывания  медведя  в  берлоге  жир  служит  ему
изоляционной  прослойкой  между  внешней температурой и  температурой внутри
организма. Но, покинув свое убежище, что иногда бывает ранней  весною, из-за
появления в  берлоге воды или весенней сырости,  зверь принужден голодать. В
тайге в это  время нет растительного корма. Во  многих  медвежьих  желудках,
вскрытых  в апреле, мы нередко находили  хвою, звериный помет, сухую  траву,
мурашей,  личинки насекомых. Разве может  огромное животное прожить весну за
счет такого непитательного  корма? Конечно, нет!  На этот период ему и нужно
две трети жира, без которого ему не пережить весны.
     Если  же  по причине болезни, старости или отсутствия корма медведь  не
накопит за  осень достаточного количества жира, в нем  не появится инстинкт,
побуждающий зверя  ложиться на зиму  в берлогу.  Это  самое страшное в жизни
медведя.
     Можно  представить  себе  декабрьскую  тайгу,  холодную, заснеженную, и
шатающегося по ней зверя. Холод не дает  ему покоя,  и  он бродит  из края в
край по  лесу. И если, измученный и голодный, он все  же уснет где-нибудь  в
снегу, то уснет непробудно.
     Такого  зверя промышленники  называют  "шатуном".  Обозленный необычным
состоянием, он делается дерзким, хитрым, и встреча с ним часто заканчивается
трагически для  охотника.  Можно утверждать,  что  из всех случаев нападения
медведя на человека осенью и зимой три четверти относится на счет "шатунов".

x x x

 
     После завтрака лагерь опустел. Люди покурили, увязали веревки на пустых
нартах,  ушли  с ними за брошенным вчера грузом. А  мы с  Павлом Назаровичем
решили в  этот день  добраться до Кизира. На  месте  ночевки остался раненый
Прокопий. Ему нужно было несколько дней отлежаться.
     Небо безоблачно. Солнце безжалостно плавит снег. Все больше  появляется
пней, сучковатых  обломков стволов. Еще  печальнее выглядит  мертвая  тайга.
Путь  так переплетен завалом, что  мы и без нарт  можем пробираться только с
топорами в руках.
     Вечером мы с Павлом Назаровичем, мокрые и усталые, добрались до Кизира,
пройдя за день не более шести километров. Неожиданно я увидел вместо бурного
потока совсем спокойную реку с ровным,  хотя  и быстрым течением.  Вода была
настолько чиста и прозрачна, что легко различались песчинки на дне.
     Апрельское небо бирюзой отражалось в весенней воде Кизира.
     Несмотря на сравнительно раннее время (середина  апреля), я не видел на
Кизире  следов  ледохода. Обилие  грунтовых вод,  поступающих зимой в  реку,
частые шиверы и перекаты  не позволяют ей покрываться толстым  слоем льда. В
среднем течении Кизир почти  не замерзает, и  ледохода, как принято понимать
это слово, на нем не бывает. В первой половине апреля река вскрывается, и до
10 мая уровень воды в ней поднимается незначительно.
     Остаток дня Павел Назарович провел в поисках тополей для будущих лодок,
а я провозился с настилом под груз.
     Старик  разжег костер  под толстой  елью,  устроил  вешала для просушки
одежды, расстелил хвою для постелей, повесил ружья,  и на нашем биваке стало
уютно.  Потом  Зудов  натаскал   еловых  веток  и  долго  делал  заслон   от
воображаемого ветра.
     За ужином Павел Назарович сказал:
     -- Давеча стайки птиц на юг потянули, думаю -- не зря: снег будет...
     Я  посмотрел на небо. Над нами смутно мерцали звезды, туманной полоской
светился Млечный  Путь. Ночь была ясная, тихая, как  море в полный штиль. Но
из  леса изредка доносился  шелест посвежевших крон  да  подозрительный  гул
чего-то нарождающегося. Далеко выше стоянки прерывисто шумел Кизир.
     -- Что-то не видно, Павел Назарович, чтобы был снег.
     --  Может быть, и не будет, кто его знает. Мы ведь  к тайге по старинке
живем: больше приметами, -- ответил он, продолжая затыкать дыры в заслоне.
     Я развесил для просушки одежду, постелил поверх хвои плащ, подложил под
голову котомку и, прикрыв один бок фуфайкой,  лег. Но прежде,  чем  заснуть,
еще раз посмотрел на небо. Все оставалось неизменным,
     Ночью  порывы ветра усилились. Меня разбудил холод. Павел Назарович пил
чай. Костер  бушевал, отбрасывая пламя вверх  по  реке. Густые хлопья  снега
сыпались под ель; они уже успели покрыть порядочным слоем землю.
     Я присел к старику, он налил кружку горячего чаю и подал мне.
     -- Еще  домашние,  потчуйтесь,  --  сказал  Павел  Назарович,  подвигая
котомку с сухарями.
     -- Разве не устал, чего не спишь?
     -- Никак от колхозной жизни не оторвусь. С вечера вспоминались жеребцы,
хотел идти поить,  осмотрелся, кругом  тайга,  речка не  та, не  наша, вроде
запамятовал, потом вспомнил. Привычка свое долбит. После уснуть не мог.  Все
думаю  о Цеппелине  --  жеребце.  Боюсь,  заездят  без меня,  ох уж  эта мне
нынешняя детвора,  истинный бог, сорванцы,  давно они  добираются  до  него.
Когда бы  ни пришел  на конюшню, все возле Цеппелина. Дай да дай проехать...
Долго ли испортить!.. -- рассказывал о своей заботе Павел Назарович.
     --  Сам-то,  наверное, тоже был сорванцом?  Старик не  ответил,  только
лукавым раздумьем затянулось лицо.
     -- В колхозе, наверное, есть кому  присмотреть за жеребцом? --  спросил
я.
     --  Поручил  старичку,  соседу,  и  строго наказал,  да  разве  от них,
пострелов, уберегешь?!
     Мы сидели  до  утра  и, не  торопясь, наслаждались  чаем. Зима, видимо,
решила   наказать  красавицу-весну,  дерзнувшую  ворваться  в  ее  владения.
Сознаюсь, мы об этом не жалели.  Нам  нужен был  снег, вот  почему  и ветер,
разгулявшийся по тайге, и стон старой ели не пугали нас.
     В  такую погоду неохотно  покидаешь гостеприимный ночлег, но мы должны,
были непременно вернуться к больному Днепровскому, и  мы  пошли, как  только
посветлело.
     В лагере "обоз" был уже готов тронуться в третий рейс. Люди впряглись в
нарты.
     --  Ты  скажи Пугачеву да  Лебедеву, пусть  ночуют на  озере.  С грузом
пойдут -- переломают все  да измучаются, -- советовал мне Днепровский, когда
нарты, вытянувшись черной лентой, исчезли в снежной мгле.
     Левка и Черня долго смотрели вслед обозу, но за ним не пошли.
     -- Умные животные, -- произнес наблюдавший за собаками Павел Назарович.
-- Знаю, хитрецы, почему не пошли за ребятами!
     -- Разве их не кормили нынче? -- спросил я Днепровского.
     -- Только что на берлогу бегали, сало доедали на кишках.
     -- Какая же тут, Павел Назарович, хитрость? -- удивился я.
     -- Да  это  все стариковские приметы, -- буркнул  он, -- непогоду чуют,
вот и ленятся...
 

НА РЕКЕ КИЗИРЕ

 
 
 
     Памятник  из  нарт.  Встречаем  караван.  Пугачев  пристрелил  Гнедка.
Лебедев преодолевает порог. Самбуев взывает о  помощи. Гибель Чалки. Левка и
Черня на кровавом следу медведя. Лагерь на  устье Таски. Эвенкийская легенда
про страх.
 
     Три  дня  гулял  снежный  буран.  Стонала  исхлестанная  ветром  тайга.
Ломались и падали на  землю мертвые великаны, все больше и больше переплетая
сучьями проходы. Каким жалким казался  лес после  бури! Но  23  апреля ветер
стих. Наступила переменная погода: то нас ласкало солнце, то вдруг откуда-то
налетала туча и лагерь покрывался тонким слоем серебристого снега.
     Все прошедшие  дни мы перетаскивали на нартах  груз от Можарского озера
до реки  Кизира.  Проложенная  лыжами дорога  с каждым рейсом все  больше  и
больше  выбивалась,  обнажая  прятавшиеся под  снегом  завалы.  Все  тяжелее
становилось тащить нарты. От лямок на  плечах не  сходили кровавые рубцы. Мы
не делили сутки на день и ночь, старались не замечать усталости.
     А весна все  настойчивее вступала в свои права. Зачернели увалы, вокруг
деревьев  показались  круги  проталины,  багровым  ковром  покрылись  берега
Кизира.  В  мертвой  тайге приход  весны  особенно  радовал  нас. Не  успеет
растаять  снег на полянах, а она уже хлопочет, рассевая скоровсхожие  семена
трав, рассаживает лютики, подснежники. Она  будоражила ручьи,  обмывала лес,
заполняла его певчими птицами.
     Все  чаще  высоко  над  нами  пролетали стройные  косяки  журавлей.  Их
радостный крик то и дело нарушал тишину мертвого леса. На реке уже появились
утки,  изредка  мы видели их торопливо пролетающими мимо  нашего лагеря. Как
хороши  они в своих  быстрых и  сильных движениях! То вдруг,  словно чего-то
испугавшись, стрелою взлетают вверх, то беспричинно  припадают к  воде и, не
теряя строя, несутся вперед. И хочется спросить:
     -- Не вы ли, быстрокрылые птицы, принесли нам весну?
     Она уже пришла; об этом сегодня утром оповестили и гуси, появившиеся на
реке.
     Между  тем  товарищи закончили  переброску  груза  с Можарского  озера.
Наконец-то можно было расстаться с нартами и надолго.
     Мы вытащили их на  высокий берег реки, из шести нарт сделали постамент,
а сверху, стоя, укрепили трое  самых старых нарт, честно прослуживших нам  с
первого похода  на  голец  Козя.  Все это  сооружение  заканчивалось длинным
шестом с маленьким флагом.
     На ближайшем пне Трофим Васильевич Пугачев сделал надпись:
     На этих нартах мы прошли сквозь мертвый лес,
     Саянская экспедиция
     1938 г.
     Старая ель, растущая на берегу  и  послужившая мне  и  Павлу Назаровичу
неделю назад  защитой от непогоды, теперь приютила всех нас под своей густой
кроной. Палаток не ставили.
     Рядом  с  елью  грудами  лежали  тюки с  продовольствием,  снаряжением,
инструментами  и прочее  экспедиционное имущество. Лагерь был временным. Нас
задерживали лошади и лодки. Вчера Пугачев вывел лошадей с  Можарского озера,
а сегодня Бурмакин и Кудрявцев навстречу им  от Кизира рубят просеку. Лошади
должны прийти сегодня или, во всяком случае, не позже, чем завтра; Лебедев с
товарищами занимаются поделкой лодок.
     Павел Назарович  и я  посвятили день маршрутной  съемке  и обследованию
территории, лежащей юго-западнее  нашего  лагеря  до  Семеновского озера. Мы
пробирались через завалы,  придерживаясь  все время  возвышенности, идущей в
желательном для нас направлении.
     Выпавший недавно снег с первым теплым днем растаял, совсем размяк, осел
и  зимний.  Погибшая  тайга  предстала нашему  взору  во  всем своем ужасном
обнажении.  Смотришь на нее, и кажется -- после побоища  лежат изуродованные
великаны,  а  те,  которые  еще стоят, удерживаясь  на  полусгнивших корнях,
пытаются  изобразить  собою  былое величие, но, кроме печали,  ничего они не
оставляют у человека.
     Там, где  рос  густой  высокий  пихтач, завал был  непроходимым.  Через
три-пять дней упадут  и остальные деревья, и это огромное лесное кладбище, в
несколько  тысяч  квадратных  километров,  станет еще более недоступным  для
человека и зверя.
     -- Была тайга и не стало, без огня сгорела, -- говорил Павел Назарович.
--  Чего  только в ней  не  было, и ягод,  и  орехов, а зверя сколько?!  Все
пропало.
     На смену  погибшей  тайге  первыми  пришли малинник да  густые  заросли
вейника. Но на нашем пути нередко попадались и одинокие кедры. На сером фоне
погибших пихтовых деревьев они ярко выделялись своей темной хвоей. Возможно,
эти  кедры  призваны  стать  сеятелями,  а  их  потомству придется выдержать
тяжелую борьбу с малинником да вейником за свои исконные земли.
     В  погибшей  тайге  не  осталось  троп.  Шли  напрямик по  завалам,  то
поднимаясь  на  сопки,  чтобы  сделать  зарисовку  местности,  то  пересекая
распадки, залитые вешней водою.
     Местами  мы  передвигались, не касаясь  ногами  земли,  перепрыгивая  с
колоды  на  колоду,  или,  удерживая  равновесие,   карабкались  по  упавшим
деревьям.
     В шесть часов вечера мы вышли на тропу,  ведущую от Кизира к Можарскому
озеру, по которой должны были пройти лошади. Но их не было.
     --  Подождем,  должны бы вот-вот подойти,  -- сказал  Павел  Назарович,
усаживаясь на колодник и не торопясь закуривая.
     Дымок  от  трубки  окутывал   его   усталое  лицо,  исписанное  мелкими
морщинами.  Он  молча  смотрел  вдаль.  Там,   в  полуовале  долины   Кизира
вырисовывались  гребни  зубчатых  гор,  мрачные  цирки,  уже  залитые  синью
вечерних  сумерек.  О чем  тревожился  старик, в  раздумье сдвинув  нависшие
брови?  Он  лучше  нас  представлял путь,  и у него, видимо,  было основание
тревожиться.
     А  лошадей  все не  было. На вершине  Козя  погасли  последние  отсветы
вечерних  лучей  убежавшего  за горизонт солнца. Объятая  непробудным  сном,
спала погибшая тайга. Наше беспокойство росло.  Мы  решили  пойти  навстречу
Пугачеву. Через  полкилометра  порубка, сделанная Бурмакиным  и Кудрявцевым,
свернула вправо  и стала спускаться в ложок. С противоположной возвышенности
тянулась выбитая  лошадьми тропа, и там, где она обрывалась, дымился костер.
Мы спустились в ложок. Нашего появления никто не заметил.
     Над перегоревшим  костром  висел котелок  с мясом. Чуть  дымились концы
дров.  Рядом с костром были расставлены чашки, нарезан хлеб,  лежали ложки и
сумочка с солью. Люди собрались ужинать, но усталость  победила голод, и все
заснули.
     Пугачев, склонив голову на седло, спал, держа в руках ложку, которой он
мешал  суп;  другие  разместились  или  полулежа или свернувшись  в комок. В
непосильной борьбе с лесными завалами люди измотали  свои силы  за последние
дни и нуждались в продолжительном отдыхе.
     Рядом с  костром на поляне отдыхали лошади.  Они до неузнаваемости были
вымазаны грязью  и имели такой измученный вид, точно их волоком тащили через
завалы.
     Я сложил головешки, раздул огонь  и, добавив в  котелок снега, разбудил
всех.
     --  Как это я уснул?  -- протирая глаза и вскакивая, проговорил  Трофим
Васильевич. Он сильно осунулся и похудел.
     Следом  за Пугачевым стали  подниматься  и остальные. Их  лица выражали
крайнюю усталость, на одежде заплаты, пришитые неумелой рукой.
     --  Сегодня дорогой пристрелили Гнедка, -- сказал Пугачев,  не глядя на
меня.  -- Если впереди по Кизиру такая же мертвая тайга, то ни за что нам не
довести лошадей до  сыролесья. Велик ли путь  сюда от  Можарского  озера,  а
посмотрите, все покалечились!
     Он  подвел  меня к  Маркизе,  так называли конюхи серую кобылицу за  ее
строптивый нрав и уродливую внешность.
     У нее под  брюхом вздулась шишка величиною со средний  арбуз. Некоторые
лошади  стояли на  трех  ногах,  и почти у  всех были раны. Это  от неумения
ходить  по  завалам.  Они впервые попали в  такую  тайгу  и не смогли  сразу
приспособиться к новым условиям.
     Когда мы закончили осмотр  лошадей  и  расселись вокруг костра, Пугачев
стал рассказывать:
     -- До Тагасука все было хорошо, а как перешли реку, ну и началась беда!
Лошади непривычные, торопятся, лезут куда попало, то упадут, то напорются, а
которые боятся прыгать через  колодник  -- полезут в обход и завалятся. Одну
вытащишь -- другая засядет, и так весь день.
     Гнедко прыгнул через завал, да неудачно,  задние ноги поскользнулись, и
он  упал  прямо  на сук.  Мы  подбежали, помогли  встать,  а  у  него  брюхо
распорото, кишки вываливаются.  Задних лошадей провели вперед, а я остался с
Гнедком, седло  снял, а он,  поняв, что бросают  его,  так жалобно заржал...
Пришлось застрелить.
     После ужина люди снова  уснули.  Костер из  пихтовых дров осыпал спящих
искристым  дождем. Я дежурил,  и на моей обязанности  было следить, чтобы  у
людей  не загорелась одежда и не затухал огонь. Я сел за дневник. Проплывали
тревожные мысли...
     Впервые в эту  темную  безоблачную ночь мне  безрадостным показался наш
путь. Что же  будет  дальше, если лошадям без груза потребовалось три дня на
преодоление двадцати километров от Можарского озера  до  Кизира? Выдержат ли
люди такую нагрузку длительное время? Скорее бы пройти погибший лес. Я знаю,
когда мы окажемся по  ту  сторону этого  мертвого пространства,  у нас будет
отрезан путь к  отступлению,  не  найдется  сил  повторить  его  в  обратном
направлении.  И  тогда,  оказавшись изолированными,  мы вынуждены будем идти
только вперед по намеченному маршруту, независимо от того, что ждет нас там,
в гуще гор, успех или горькое разочарование.
     Утро  было  необычайно  холодным.  Мы  торопились. Еще на горизонте  не
обозначился восток, а  эхо  уже разносило  по  тайге удары  топоров  и  крик
погонщиков.
     Через три часа  показалась  знакомая  полоска  березняка,  а за  ним  и
вершины береговых елей. Когда подошли ближе, то увидели голубой кусочек реки
и дым костра. Было восемь часов утра.
     Повар Алексей Лазарев готовил завтрак.
     Приятный запах от котлов будоражил аппетит.
     Среди нас не хватало только Лебедева и его товарищей -- они работали на
"судоверфи".
     -- Ну уж  нынче  и  суп! -- говорил Алексей,  зная, что  мы голодны. --
Гляньте-ка, жирный какой, а запах -- удержу нет, с перчиком! -- Он зачерпнул
большую  ложку бульона, поднес  ко  рту  и тянул  медленно, нарочито  громко
причмокивая.
     --  Души у  тебя не стало,  Алексей,  выкипела  она с  супом, -- сказал
Курсивов.
     -- А была  ли  она у него? --  спросил Арсений Кудрявцев, поглядывая на
товарищей.
     А Алексей с  хитрой улыбкой еще зачерпнул ложкой бульон, поднес ко рту,
да так и застыл.
     -- Смотрите! Смотрите!.. -- крикнул он, указывая на реку. Мы вскочили.
     Кирилл Лебедев, стоя на корме только что сделанной им лодки, забрасывал
вперед шест и, наваливаясь  на него  всем своим  крепко сложенным телом, так
толкал лодку вперед, что она стрелою летела к противоположному берегу.
     В позе Лебедева чувствовалось торжество мастера, а в движениях ловкость
спортсмена. Он не допустил лодку  до берега, круто повернул ее  шестом и, не
передохнув, пронесся мимо нас вниз по течению.
     Все   махали  шапками,   кричали,   даже   лошади  подняли   головы   и
насторожились. А Маркиза, не разобрав сослепу, в чем дело, заржала.
     Отплыв  метров триста, Кирилл так  же круто  повернул лодку и, держа ее
прямо  на нас,  стал  вкось пересекать  Кизир. Лодка,  несмотря  на  сильное
течение, шла ходко. Шест то  и дело вылетал из воды, чтобы прыгнуть вперед и
подтолкнуть долбленку.
     Наконец  последний удар, и  она с шумом  врезалась  в  гальку.  Лебедев
бросил на берег шест и закурил. Мы подошли к нему.
     -- Хороша лодочка,  а еще  лучше  кормовой,  --  поглаживая  долбленку,
похвалил Алексей.
     Скоро по берегу Кизира пришли  все товарищи, занятые поделкой лодок, и,
усевшись в дружный круг,  мы приступили к завтраку. Не было только Самбуева.
Его  назначили  постоянным  табунщиком,  и он  возился со своими израненными
питомцами.  Коней  мы  переправили  на  правый берег  Кизира. Вместе с  ними
переехал и Самбуев.
     Мне  казалось, что после переброски груза с озера на Кизир мы приступим
непосредственно  к работе, и жизнь нашей небольшой экспедиции войдет  в свое
обычное  русло.  Но  по   мере  того,  как  переброска  подходила  к  концу,
обнаруживались все новые и новые препятствия. Людям нужен  был  отдых, но на
это у  нас  не  было времени. Один  день  промедления, и  река всколыхнется,
весенним паводком затопит берега, закроет броды для лошадей --  и экспедиция
вынуждена будет отсиживаться в ожидании спада воды.
     Павел Назарович советовал: пока нет паводка -- немедленно  перебираться
за второй порог. Он расположен на третьем километре выше по Кизиру. Позже по
большой воде  на лодках не пройти.  А без  лодок на одних лошадях  нам всего
груза не поднять. Старик советовал лагерем стать на устье реки Таски  -- там
лучше корм для  лошадей и оттуда легче организовать подход на голец Чебулак.
Для переброски  на Таску  нам потребуется четыре  дня. Это  значит  работать
первого и второго мая.
     -- Хорошо  бы, хлопцы,  к празднику  перебраться,  -- говорил  Пугачев,
пряча под нависшими усами хитрую улыбку,  -- и успели бы, да вот лебедевская
бригада тянет безбожно с поделкой лодок, им ни за что не кончить до первого.
     Лебедев строго взглянул на него.
     -- Ты, Трофим  Васильевич, не подначивай, ради первого мая поднатужимся
и  к вечеру  все три  "корабля" будут  тут  на  причале, ей-ей,  будут! Как,
ребята? -- обратился он к товарищам.
     -- За нами дело  не станет, --  ответил  за  всех  Курсинов, сушивший у
костра махорку.
     -- Ну и старика не забывайте, тоже подмогу. Такая артель, неужто за два
дня  не  переберемся  на  Таску?  Не может  быть! --  поддержал  всех  Павел
Назарович.
     Так  и  решили:  если  за  два  дня   --  29  и  30  апреля  --  успеем
перебазироваться на устье Таски, то майские праздники будем отдыхать.
     После  полудня  я пошел  посмотреть нашу  "верфь".  К  спуску  на  воду
подготавливались два последних "корабля".
     Деревья  для  лодок выбирал  Павел Назарович. Человек  он  в этом  деле
опытный, ему хорошо известны секреты тополя. Толщину старик измерял обхватом
рук, а пустоту  выстукивал обушком  маленького топора. Он взглядом определял
прямолинейность ствола и высматривал на нем подозрительные сучочки.
     Если тополь отвечал всем условиям, Павел Назарович делал на нем длинный
затес и этим решал судьбу дерева.
     В  топольник   пришел  с  рабочими  Лебедев.  Он  недоверчиво  осмотрел
выбранные стариком деревья, снова выстукал их, обмерил и стал валить.
     Шумно  было на  берегу  Кизира. Два дня, не умолкая,  стучали топоры  и
тесла, слышался оживленный говор.
     Лебедев из сваленных деревьев  выпилил восьмиметровые сутунки,  ошкурил
их,  разделил  углем на три равные части каждый и  комель  назвал  носом,  а
верхний срез кормою.
     Приступая к поделке  лодок,  вначале протесали  верх,  затем от  линий,
делящих сутунок на три части, заделали нос  и  корму. После  этого неопытный
человек  еще не  угадал бы, что хочет  получить мастер  из  такого  сутунка.
Перевернув    будущую   лодку    вверх   дном,    мастер   буквально   через
десять-пятнадцать  сантиметров по всем направлениям провертывал  коловоротом
дыры глубиною в  два-два с  половиной  сантиметра,  а следом за  ним рабочий
плотно  забивает  эти дыры  сухими  кедровыми колышками --  "сторожками". Со
стороны кажется,  что люди занимаются ненужным делом, но это не так.  Пробив
колышками  все дно  и  бока будущей лодки, сутунок перевертывают обратно  и,
взявшись  за тесла,  начинают выдалбливать середину. Борта лодки  получаются
безошибочно  ровными по  толщине.  Секрет  состоит  в том,  что сторожки,  в
отличие от белой  древесины тополя, имеют коричневый цвет и хорошо  заметны.
До их  появления  и долбит мастер  лодку. Сторожки при спуске  лодки на воду
замокают и становятся совершенно незаметными.
     Но и после того,  как  середина выдолблена,  вы  еще не увидите  ничего
похожего на  лодку. И  только когда  пустотелый сутунок положат на  козлы да
разведут  под ним  во всю  длину костер,  мастер превратит его  в  настоящую
лодку.
     Самая  ответственная  работа -- разводить лодку.  Тут  нужны терпение и
мастерство.  А делается это так: когда стенки пустотелого сутунка нагреются,
берут тонкие прутья, способные пружинить,  сгибают их в полудугу  и  концами
упирают  в край стенок будущей лодки. Подогревая  то бок, то дно, постепенно
увеличивают  число прутьев. На ваших  глазах, под действием  слабого  огня и
согнутых  в  полудугу прутьев, борта лодки разворачиваются все шире  и шире,
пока  не дойдут  до нужного  предела. Так  из  тополевого бревна  получается
аккуратная лодка-долбленка.
     Когда лодка  разведена, костер гасят, прибивают набои,  а для прочности
делают упруги, или кокорины, и лодка готова.
     Я вернулся  с "верфи" и никого  не застал в лагере. Люди  с  палатками,
постелями, посудой перебрались к Самбуеву на правый берег и там организовали
бивак. Стоило мне только показаться, как все в один голос заявили:
     -- Тут веселее, а там нас мертвая тайга задавила!
     Действительно, на новом месте было светлее, просторнее, шире открывался
горизонт.
     Поздно  вечером на причале стояли три  новенькие долбленки. Лодки мерно
покачивались в такт береговой волне. На них  нам придется перебрасывать груз
на устье  Таски.  Завтра утром "флот" будет загружен и пойдет  в первый рейс
через порог. А для перегона лошадей в новый лагерь придется рубить проход.
     Уставшие люди  рано  уснули. Ночи  были  холодные. Мы переживали время,
когда суточное колебание  температуры доходило до 40°. Ночью было --  15°, а
днем  на  солнце  +25°. Прозрачно-бронзовая вода  в Кизире  уже  несла  муть
приближающегося  паводка.  Теперь, как  никогда, нужно было торопиться.  Все
работали от зари до зари, а ведь весенние ночи короткие, не  успеешь уснуть,
как тебя уже будит рассвет.
     Дежурил Самбуев;  он сидел близко  у костра, погруженный в  свои  думы.
Вспомнил  ли он  о сыне, оставленном  после смерти жены у  матери в  далеком
колхозе  Бурят-Монголии,  скучал  ли  о  родных   долинах   Куртуй,  Шантой,
Зунд-Нимитэй, по которым три  года назад ходил с колхозным табуном,  угадать
было трудно.  Он настолько погрузился в свои думы, что не замечал, как перед
ним, рассыпаясь на угли, постепенно затухал костер.
     Но   вот  сквозь  нависшую  тишину  ночи  пронесся  отдаленный  шум.  Я
пробудился. Самбуев вскочил и,  сняв шапку, прислушался. Где-то внизу заржал
конь, затем послышался топот лошадей. Что-то тревожное пронеслось по лесу. И
бег табуна как-то вдруг оборвался...
     -- Что это может быть? -- спросил я у Самбуева.
     Он долго прислушивался, потом сказал:
     -- Однако  Чалка лошадей  гонял... Когда  жеребец в табуне, шибко худо,
отдыхай кони не могут,-- ответил он, присаживаясь к костру.
     Потом мы всегда избегали, особенно весною, брать жеребцов в  тайгу. Они
будоражили весь табун, дрались, буйствовали.
     Я  уже не мог уснуть. Еще была ночь. Дремали седые вершины гольцов, лес
стоял, объятый  тишиною, но чувствовалось,  что до рассвета  недалеко.  Люди
просыпались. На их сонных лицах так и осталась вечерняя усталость. Казалось,
они не отдыхали.
     --   А  ну,  шевелись,  братцы,   суп  остынет!  --   торопил  Алексей.
Позавтракали еще затемно. Успели загрузить  лодки,  даже покурить  и  только
тогда услышали  шаловливый  шепот  утреннего ветерка.  Точно  птица  ночная,
пролетел он по лесу и пропал бесследно. Минута -- и  за горизонтом появилось
бледное  зарево,  стали гаснуть звезды и  лес  наполнился  звуками. С  шумом
разрезая  воздух, пронеслась мимо  нас стая уток.  Под берегом, а березняке,
любовно насвистывал  весеннюю  песенку рябчик, а  где-то  в небе чуть слышно
гоготали гуси.
     Три   пары   дюжих   шестовиков,  громко   стуча   о   камни  железными
наконечниками, толкали лодки  вверх по течению.  Шли у самого  берега -- так
легче.
     За  поворотом  показался и порог.  Издалека он  обозначался  береговыми
возвышенностями,  подошедшими  близко  друг к другу.  В  образовавшейся щели
злобился Кизир. Предупреждающий шум порога слышался далеко.
     У первой скалы лодки остановились. Мы поднялись на возвышенность, чтобы
осмотреться.
     Впереди широкая  лента  реки.  Спокойно, неторопливо  подходит Кизир  к
порогу, и  только там,  где,  прикрывая вход в узкие ворота между береговыми
скалами,  лежит  отполированный водою  огромный  обломок скалы, Кизир  вдруг
набрасывается на это препятствие  и с шумом  преодолевает его. Ниже, зажатая
тисками ворот, река ревет и  волнами захлестывает берега.  Собрав всю  силу,
она стремительным потоком  наваливается  на скалы, как бы силясь  раздвинуть
их,  неистово ревет и пенится. Только миновав вторые ворота, Кизир умолкает,
образуя ниже порога тихий слив.
     Кирилл  Лебедев  решил  сам  попробовать перегнать  первую  лодку через
порог. Он накрыл брезентом груз, надежно привязанный к лодке, чтобы волна не
захлестнула его. Затем снял фуфайку, сапоги и вместе с шапкой оставил  их на
берегу. Засучив штаны выше колен, Кирилл обмакнул шест в воду,  потер руками
и, став в корму, бросил полный решимости взгляд на порог. Затем посмотрел на
нас,  на  лодку  и  оглянулся  назад. Там чуть заметно  дымился  оставленный
костер.
     Лодка, повинуясь кормовщику, послушно стала  вдоль берега и  от первого
удара шестом рванулась на порог.
     Как только Лебедев исчез с глаз, мы прошли вперед и  стали выше первого
поворота. Порог ревел, а поток казался настолько стремительным, что невольно
закрадывалось  сомнение  в благополучном  исходе.  Мы со страхом смотрели на
огромный вал, который зарождался несколько выше первого поворота и готов был
захлестнуть каждого, кто решится померяться с ним силой.
     Минуты потянулись медленно,  тревога росла, Наконец за поворотом что-то
забелело, стало  медленно выползать, увеличиваться, и "вот  обозначился  нос
лодки. Он направлялся прямо на вал.
     --  Держи левее, захлестнет! -- крикнул Прокопий  Днепровский,  но  его
голос был заглушен шумом, и мы с замиранием сердца ждали.
     А Лебедев, напрягая силы, продолжал медленно подавать лодку вперед. Еще
секунда, вторая --  и нос действительно  захлестнуло. Но Кирилл,  налегая на
шест, удержал нужное направление. Ему  необходимо было  пройти еще метра два
вперед, чтобы повернуть  в жерло  порога.  Кормчий  видел  впереди бушующий,
порог, но не отступал.
     Один бросок  шестом  -- и  лодка смело  врезалась  в высокий  вал. Вода
навалилась на левый борт и стала давить лодку ко дну. Не устояла  долбленка,
качнулась и медленно подалась  к противоположной скале, где в кипящей пучине
волны могли похоронить ее.
     Мы видели, как Лебедев, навалившись всей своей тяжестью на правый борт,
все ниже и ниже клонился к лодке, как  от невероятного напряжения еще больше
побагровело  его  лицо.  Один  еле уловимый  толчок  -- и  лодка, вздрогнув,
остановилась. Взбеленился вал, понеслись  ему на помощь волны. Всколыхнулся,
набирая силу, поток, но было уже поздно.  Лебедев,  налегая на шест,  вырвал
нос  из объятий  вала  и,  упираясь  широко  расставленными  ногами  в  дно,
поворачивал  лодку  влево.  Задрожала  долбленка  и,  повинуясь  кормовщику,
полезла на вал. Кирилл ловким  ударом шеста сильно толкнул ее вперед. Все мы
ахнули. А лодка уже была за поворотом.
     Прокопий, стоявший впереди,  над  самой скалой, волнуясь, повторял  все
движения Лебедева. Он то пригибался, то,  сжимая кулаки,  расставлял ноги и,
налегая на них своей тяжестью,  кряхтел.  И только  когда Лебедев  проскочил
скалу, он пришел в себя.
     --  Это же черт, а не человек! -- произнес  Прокопий  и потянул из  рук
Кудрявцева кисет.
     Пока лодка, преодолевая течение, подбиралась к  той  большой глыбе, что
прикрывает узкие ворота порога, Днепровский развернул кисет, оторвал бумажку
и  стал закручивать цыгарку. У него ничего  не получалось,  бумага  рвалась,
табак высыпался (ведь  он был  некурящий),  и когда Лебедев, миновав  порог,
причалил к берегу, Прокопий вдруг спохватился и набросился на Кудрявцева:
     -- С чего это я? Ты, что ли, мне кисет подсунул? Все рассмеялись.
     -- Тут,  брат,  закуришь...  --  оправдывался  Днепровский.  Он  кивнул
головой на порог, снял шапку и вытер ею вспотевший лоб.
     Через  час,  весь  мокрый  и вконец  уставший  от большого  напряжения,
Лебедев перегнал через порог остальные две лодки. И скоро мы с первым грузом
были на устье Таски.
     Лодки еще  не  успели  причалить  к берегу, как  наше  внимание привлек
резкий шум. Будто сотня пуль просвистела мимо. Это стремительно неслась стая
уток, а за ней, быстро махая крыльями, мчался сапсан, гроза пернатых. Все мы
подняли головы и замерли в ожидании. Еще секунда, две --  хищник нагнал стаю
и  высоко взвился  над нею. В смертельном страхе утки рассыпались  в  разные
стороны. Но сапсан действовал наверняка. Свернувшись в комок, он камнем упал
на  жертву.  Остальные  птицы  подняли  панический  крик   и  растерялись  в
пространстве. Скрылся за лесом и хищник с тяжелой добычей.
     Это  произошло буквально в одну минуту. Над рекою снова стало  спокойно
--  ни  уток,  ни крика.  Только  в воздухе  там, где произошла  трагическая
развязка, сиротливо кружилась кучка перьев. Они  медленно опустились на воду
и исчезли.
     Приглушенная полетом грозного сапсана лесная  жизнь стала возрождаться.
Послышались  голоса  птиц,  куда-то с  косы улетали трясогузки, в  наноснике
пропищал бурундук.  Но мы продолжали стоять,  словно  зачарованные картиной,
которая  повторяется  в тайге ежедневно, но  которую  редко можно наблюдать.
Огромное  впечатление  оставило  изумительное  мастерство  сапсана.  Природа
сделала его самым ловким охотником.
     Таска,   небольшая,  заваленная  валунами  речонка,  берет   начало  от
водораздельного хребта, расположенного между  Кизиром и Ничкой. От порога до
нее шесть километров.
     Быстро разгрузившись, мы вернулись обратно к порогу. Еще  раз осмотрели
бурный поток, поговорили  да и распрощались  с  ним. Решили  остальной  груз
подбрасывать к порогу  на  лодках и, прорубив обходную  просеку через  утес,
переносить его за порог на себе.
     Лодки  на веревках спустили за порог, Лебедев  со своей бригадой поплыл
вниз,  а  я с Днепровским,  Пугачевым и  двумя  рабочими остался  на  берегу
расчищать проход.
     Гребцы, налегая на весла,  неслись по  течению. Вместе с ними над рекой
плыла могучая, бодрая мелодия.
     Широка страна моя родная,
     Много в ней лесов, полей и рек...
     Насторожились  горы,  дремавшие  в вечном покое, протяжным эхом  вторил
песне лес, и даже шумливый порог на этот миг, казалось, затих.
     Да! Действительно, широка страна моя родная!
     К шести часам  вечера весь груз  был за порогом. Усталые и голодные, мы
вернулись  в лагерь. Павел Назарович ходил осматривать проход для  лошадей и
сообщил нам печальную весть:
     -- Плохо, братцы, сплошной завал, без прорубки не пройти. Боюсь, как бы
праздник не пришлось прихватить...
     -- Как, праздник?! -- крикнул Алексей, и все вдруг рассмеялись.
     Он забыл про трубку,  которая  почти  постоянно торчала  в  зубах.  Она
выпала и угодила прямо в котел с супом.
     --  И нужно же было тебе, Павел Назарович,  о празднике напомнить... --
проговорил повар, виновато наклоняясь над котлом.
     -- Да ты мясо выбрасывай скорее: ведь прогоркнет от  твоей коптилки! --
кричал Курсинов.
     Котел опрокинули на  брезент, а мясо спустили в кипяток, приготовленный
для чая.
     Несколько позже пришел от лошадей Самбуев.
     --  Чалка совсем  дурной  стала,  все  лошадь кусает, дерется, не  дает
кормиться.  Бурку  через  Кизир   гонял,  чуть   не  топил,  --  говорил  он
взволнованно, но, не найдя  среди  товарищей сочувствия, бросил  узду, молча
присел к костру.
     -- Не горюй,  Шейсран, --  сказал Пугачев. -- Выберемся к сыролесью  --
добрый вьюк на него навалим, присмиреет.
     После обеда (съели только мясо, суп был испорчен) лагерь опустел.
     Лебедев  со своей бригадой уплыл ночевать за утес. Он должен был завтра
к вечеру перебросить на лодках весь груз до устья Таски. Остальные  остались
в  лагере и с  утра  начали  прорубать проход для  лошадей.  До  первого мая
оставались  считанные  часы,  но  работы  много.  Всем хотелось  в  праздник
отдохнуть. Оно  и понятно, устали.  Уже много дней  не  брились. Большинству
приходилось спать  там, где заставала  ночь,  спали не раздеваясь. На одежде
следы борьбы  с завалом. В  лагере не стало  слышно шуток.  Но  у  людей еще
находились силы работать.
     Проводив Лебедева, я  с Самбуевым решил пойти осмотреть лошадей. Только
отошли от лагеря, как меня остановил Алексей:
     -- Уж  ежели первое мая будем  праздновать, я им куличей напеку, да еще
каких! Не верите? Ей-богу напеку!
     -- Сдобных? -- спрашиваю.
     -- Ну конечно.
     -- Из чего?
     Алексей лукаво блеснул глазами.
     -- Все у меня есть, даже кишмиш...  Уж  я их угощу, не останусь в долгу
за сегодняшний обед.
     Алексей  очень  страдал,  что  люди  из-за его  неосторожности работали
полуголодными.  Ведь он видел, в каком напряженном труде проходили последние
дни, и  усердно старался не отставать от товарищей.  Он хотя  и не таскал на
себе груза, не рубил завалов, но работал много и всегда во-время кормил нас.
     Довольный,  что  сможет  искупить  свою вину, Алексей схватил  котел  и
побежал к реке. Мы направились к табуну.
     Лошади заметно похудели,  но почистились.  Они бегали по чаще, катались
по земле, чесались о деревья, всюду оставляя клочья старой шерсти. Благодаря
заботе Самбуева у многих уже затянулись раны, некоторые перестали хромать.
     Вот  уже много  дней  для них  у нас нет  овса.  Кормом им в это  время
служила прошлогодняя трава да черноголов ник, на кочках уже выбросивший свои
зеленые ростки. Но вот-вот, скоро весна должна была раскинуть зеленые ковры,
освежить цветами лужайки, и лошади забудут про голодовку.
     На стоянку вернулись потемну. Люди спали.  Догорал костер. Где-то внизу
плескался перекат и гоготали гуси.
     Приятно  после утомительного дня забраться в спальный мешок и забыться,
освободив от напряжения мышцы.
     Засыпая, я  видел обленившимися  глазами темную  бездну  неба, сплошной
чернотой залитый  горизонт  и  редкие звезды. Было покойно и тихо, как после
бури. Изредка ветерок, шелестя кронами высоких кедров, доносил с равнин стон
падающих деревьев да  пугающий крик  филина. Ко мне бесшумно подошел  Черня,
обнюхал постель и лег рядом.
     Утром я проснулся позже всех. Светало. Малиновым соком наливалась заря.
По реке гуляла холодная  низовка. Не  успел одеться, как  откуда-то издалека
прорвался человеческий голос  и сейчас  же залаяли  собаки. Крик  повторился
несколько  ближе  и  более  протяжно.  Я  с  Алексеем   кинулись  к  обрыву.
Подбрасывая  высоко ноги, к  лагерю бежал Самбуев. Он  махал руками, подавая
какие-то знаки. Только теперь  мы заметили, как снизу по  узкой равнине, что
протянулась вдоль реки, мчался табун: одна лошадь несколько отстала.
     --  Смотрите,  смотрите, кто это бежит берегом? -- хватая меня за руку,
крикнул Алексей.
     Действительно,  что-то черное,  мелькая  меж  завалов, быстро  нагоняло
лошадей. Я  взял бинокль и в отставшей лошади легко узнал спутанного жеребца
Чалку. Неожиданно в поле зрения бинокля врезался  крупный медведь. Он мчался
по кромке обрыва, отрезая лошадям путь  к  реке и,  видимо,  намеренно тесня
табун  к завалу.  Через  несколько секунд  я со штуцером  в  руке  уже бежал
навстречу  табуну.  Следом  за  мною,  на  ходу  заряжая  бердану,  поспевал
Днепровский. В лагере все всполошились. Левка и Черня неистовствовали.
     Мы  быстро скатились  с обрыва на берег (бежать  тайгой было трудно) и,
напрягая силы, бросились вниз по берегу реки на помощь Чалке.
     Пробежав метров  триста, я остановился. Днепровский почему-то отстал. Я
увидел  его уже не бегущим, а скачущим на  одной ноге. Прокопию  не повезло.
Обуваясь, второпях он натянул чужой сапог, попавший не на ту ногу, к тому же
еще меньшего размера. Я не стал дожидаться.
     Табун  промчался мимо меня.  Лошади были  уже вне опасности.  Спутанный
Чалка  огромными  прыжками  старался прорваться к  лошадям, но медведь  явно
перерезал ему дорогу. Жеребец, не щадя  сил,  пробивался сквозь  валежник, а
медведь,  настигая, старался  повернуть коня к  увалу.  В  тот момент, когда
зверь был  совсем  близко, у Чалки вдруг лопнули путы, стягивающие  ноги.  -
Теперь, казалось, медведь отстанет. Но он проявил чертовскую ловкость. Это с
виду  неуклюжее, косолапое  животное  бросилось  на  Чалку и, пропустив  его
вперед,  таким  ревом  пугнуло жеребца сзади, что тот,  не взвидев света, со
всех ног  пустился к табуну. Видимо, для того  приема,  каким медведь кладет
свою жертву на землю, нужен был стремительный бег  жеребца. Несколько ловких
и необычно длинных прыжков  -- и  косолапый, поймав Чалку  за  загривок, дал
задними ногами такой тормоз, что жеребец взлетел в воздух и со всего размаху
грохнулся хребтом о землю. Я не успел откинуть прицельную рамку штуцера, как
брюхо жеребца уже было распорото.
     После двух, почти одновременных, выстрелов медведь закружился и упал. К
моему удивлению  там, словно  из-под земли, выросли  Левка  и  Черня. Собаки
насели на зверя, и  до  слуха долетел страшный рев, от  которого табун снова
сорвался и, ломая завал, бросился к палаткам.
     Я побежал  к  собакам. Зверь  вдруг  вскочил и, смахнув их с себя, стал
увалом удирать в  тайгу. Бежал он тяжело и как-то тупо, а собаки поочередно,
одна справа, другая слева, забегали полукругами, хватали его за задние ноги,
силясь задержать.
     Я на  минуту остановился у  безжизненного  трупа Чалки.  В  его  глазах
застыл страх, и если бы не  разорванная  шея да не вспоротое брюхо, то можно
было подумать, что животное умерло именно от страха.
     Лай собак доносился все тише и тише; потом мне показалось, что он повис
где-то в одном месте.
     "Держат..." -- мелькнуло в голове.
     Не  помню,  как я перепрыгивал через колодник, откуда только бралась  и
резвость. Какая-то сила несла меня  вперед навстречу звуку. Сучья хватали за
одежду, ноги ловили пустоту. Я бежал, охваченный охотничьим азартом. Не было
возможности  задержаться даже  на  минуту,  чтобы усладить  свой  слух  лаем
любимых  собак,  а ведь в  охоте  со зверовыми лайками это,  пожалуй,  самые
лучшие моменты.
     Северный   склон  увала  был   покрыт  глубоким  снегом.  Меня   догнал
запыхавшийся  Днепровский. Ребята на лодке подбросили ему сапог, и теперь мы
были  снова  вместе. Он заставил меня остановиться и прежде  всего разыскать
следы зверя.
     Медведь  прошел несколько  левее того  места, где я вышел на  увал.  Он
бороздил  снег, заливая  его черной  кровью. Местами встречалась кровь алого
цвета;  несомненно, зверь при выдохе выбрасывал  ее  через рот. Пуля пробила
ему легкие.
     Мы торопливо спустились в ложок, откуда все  яснее доносился лай собак.
В воздухе пахло  сыростью,  было  тихо.  Чернолиловые тучи ползли на  запад,
задевая вершины гор. А за ними тянулась мутная завеса непогоды.
     Прокопий на  ходу свалил сгнивший пень, раздробил его  ударом сапога и,
набрав  в руку  сухой  трухи, замер  на  месте, стараясь уловить направление
ветра. Вокруг все находилось в  неизменном  покое, Прокопий подбросил  вверх
горсть  трухи,  и  мы  увидели,  как  мелкие  частицы,  окрашивая  воздух  в
коричневый цвет,  медленно  отклонялись вправо,  как  раз в  нужном  для нас
направлении,  то есть  от зверя. Теперь мы с  большой уверенностью бросились
вперед.
     Вот мы и возле  еловой заросли, за которой,  как нам казалось, метрах в
двухстах,  собаки в  страшной  схватке  держали  зверя.  Решили  подобраться
поближе. С большой дистанции стрелять опасно, можно поранить собак.
     Взволнованное  сердце неудержимо  билось,  руки от нервного  напряжения
ослабли, и только ноги покорно несли нас к развязке.
     Наконец,  мы  совсем  близко.  Задерживаемся  передохнуть.  Лай  собак,
прерывистый злобный рев медведя, треск сучьев  --  все  смешивалось в  общий
гвалт и разносилось по тайге. Внизу по ключу глухо вторило эхо. Днепровский,
пригибаясь к земле, подавшись вперед, выглянул из-за небольшой елочки. Затем
осторожно  пропустил вперед сошки и  ткнул  широко расставленными концами  в
землю.
     "Сейчас умрешь", -- подумал я о медведе, наблюдая за Прокопием.
     А  в  это  время  откуда-то  налетел ветерок и  от  нас  перепорхнул на
медведя.  Мгновенно  оборвался  лай, и  раздался  треск. Ни я,  ни  Прокопий
выстрелить не успели. Зверь, почуяв человека,  ломая чащу,  удирал  вниз  по
ложку к  Кизиру. Как обидно! Всего две-три секунды -- и мы рассчитались бы с
ним за жизнь Чалки!
     Сильное   напряжение    сменилось   чувством   утомления    и   полного
разочарования. Мы вышли  из ельника и направились к  маленькой  поляне,  где
Черня и Левка держали зверя.
     Поднимался  холодный  ветер, зашумела,  закачалась  тайга.  Черные тучи
грозились снегопадом.
     У  поляны мы задержались.  Лай чуть  слышался  и,  все дальше удаляясь,
терялся в глубине лощины.  Вокруг  нас все было изломано, помято и обрызгано
кровью.  Под полузасохшим кедром  высилась  муравьиная  куча.  Отбиваясь  от
собак, зверь  разбросал ее по поляне, и теперь насекомые в панике  метались,
ища виновника.
     Мимо  бежали  облака,  меняя на  ходу  свои  мрачные цвета  и  контуры.
Пронесся вихрь, и, будто догоняя его, повалил липкий снег. Мы разыскали след
зверя  и  пустились  вдогонку.  Лая  уже  не  было слышно.  Удирая,  медведь
отчетливо  печатал лапами землю, ломал  сучья, выворачивал колодник, а когда
на  пути попадались высокие  завалы, он уже  не перепрыгивал  через  них,  а
переползал,  и тогда  собаки, хватая  его за  зад,  тащили обратно,  вырывая
Клочья шерсти. Зверь нигде не задерживался. Запах человека  и страх расплаты
были настолько сильны, что, не щадя последних сил, он бежал по тайге.
     А снег повалил хлопьями, покрыл валежник, спрятал следы.
     Мы остановились.  Идти дальше не имело  смысла: не было  надежды на то,
что  погода  скоро "передурит". Решили  возвращаться  в лагерь. Наша  легкая
одежда промокла, стало холодно. На хребте  задержались. Долго прислушивались
к  ветру,  все еще  надеясь  уловить лай  собак, но,  кроме треска  падающих
деревьев  да  стона  старых пихт, ничего не  слышали. Так,  потеряв  надежду
отыскать зверя, мы спустились к Кизиру.
     В лагере никого  не застали.  На  месте костра лежала лишь  куча теплой
золы, сиротливо торчали колья для палаток.  Следы нашего пребывания были уже
упрятаны под  снегом. Мы наскоро поели и пошли  прорубленной тропой догонять
лошадей.
     Второй Кизирский порог является как бы воротами в Восточный Саян в этой
части гор. Добравшись  до  него, я поднялся на утес.  Хотелось последний раз
посмотреть на мрачную низину, отнявшую у нас так много сил. Она простиралась
на  юго-запад, жалкая, брошенная всеми,  обросшая густой  щетиной  погибшего
леса. Человеческое воображение бессильно представить более печальный пейзаж,
нежели мертвая тайга.
     За  низиной  у   горизонта  синело  узкой  полоской   небо.   Почему-то
вспомнились близкие друзья, оставшиеся где-то  далеко-далеко.  У них и у нас
жила одна надежда -- встретиться снова.
     Впереди же от порога лежала сказочная страна -- мечта моих  многих лет.
Вдали  виднелись дикие горы,  нависшие над  холодными потоками,  да  могучая
тайга без границ,  без края. Напрасно я  всматривался в  глубину заснеженных
ущелий, пытаясь  угадать, что  ждет  нас  там,  в суровых  складках гор,  но
человеку  не  суждено  заглянуть  и  на  минуту  вперед. Ясно  одно,  мы шли
навстречу событиям, которые нельзя  было предугадать или предупредить. Саяны
манили  к себе  неудержимой силой,  и мне  казалось, что  только  сегодня мы
вступили в их пределы.
     Вскоре  серый  свод  неба  стал рваться,  и  на лес упали радужные лучи
горячего  солнца.  Мы  догнали   караван.   Лошади  шли  строго   в  порядке
очередности, который был установлен еще  при выходе из Минусинска. Мы решили
приучить животных в походе  неизменно знать свое место,  следовать только за
одним и тем же конем. Это имеет огромное значение при передвижении по тайге.
Если лошади табунились, их сейчас же водворяли на свои места.
     В поисках прохода тропа делала бесконечные зигзаги между корней упавших
деревьев.  Люди,  как муравьи,  то  расходились по  завалам,  то, собравшись
вместе, общими силами ломали валежник, рубили сучья, раздвигали упавший лес.
У лошадей  на боках и ногах  снова появились кровавые раны от сучьев упавших
деревьев. Стволы этих "мертвецов" уже сгнили, но сучья звенели еще от удара,
как сталь: они щербили топоры, рвали одежду.
     Солнце между тем  неудержимо быстро скатывалось к горизонту. Оставалось
не  более  двух километров,  но ни  у  кого уже не  было сил. Люди  работали
усердно:  рубили  топорами,  пилили,  ломали  валежник, но  тропа  никак  не
подвигалась  вперед. Пришлось  дать команду привязывать  на  ночь лошадей  и
выходить на реку, с тем, чтобы завтра, первого мая, утром, дорубить просеку.
     Расчистив  немного  валежник  для стоянки  лошадей, мы  привязали  их к
деревьям и направились на шум реки. Неожиданно  слух уловил отдаленный  стук
топоров. Мы остановились.  Не было сомнения -- это Кирилл Лебедев со  своими
людьми шел навстречу.  И тут же  мы  увидели буквально ползущего  по завалам
повара.  За плечами у него был увесистый рюкзак  с продуктами.  Мы дождались
его и с жадностью набросились на пищу.
     -- Еле добрался до вас, -- рассказывал Алексей. -- Лебедев говорит мне:
"Что-то, Алексей Петрович, наши  на одном  месте рубятся,  давай иди, корми,
иначе им не дотянуть". Вот  я и пришел. Вы только быстрее управляйтесь, ведь
у меня дрожжи на подходе, отлучаться надолго нельзя.  -- И, немного подумав,
добавил: -- Ну и куличи, братцы, будут завтра -- объеденье!
     Он достал трубку и долго набивал ее табаком.
     -- А насчет Кирилла Родионовича могу сказать, --  продолжал Алексей, --
что осталось  у него груза у порога на  один рейс. Он  решил  идти за ним  в
ночь, а сейчас сюда рубится вам навстречу.
     -- Собаки не пришли? -- спросил Днепровский.
     -- Не  было... Ну, как с медведем? Ведь мяса к  празднику нет, -- вдруг
спохватился Алексей.
     -- Ушел... -- грустно ответил Прокопий.
     -- Совсем?
     -- Даже с собаками...
     -- Не-е-ет!.. -- и Алексей заулыбался.  -- Черня вернется, он  ведь без
меня жить не может, да и Левка, как вспомнит про мослы, все дела бросит.
     Обед  поддержал силы, и мы снова  взялись за топоры. В  противоположной
стороне  трещали  падающие деревья, все  яснее  и  яснее становился  людской
говор,  и, наконец, показался сам Лебедев. Просеки уже сходились, оставалось
только перерубить толстую пихту. Она, как лента на финише, преграждала путь.
К ней подошли одновременно с двух сторон Кирилл и Прокопий. Стоя друг против
друга с поднятыми топорами, они улыбались.
     -- Руби! -- скомандовал Прокопий.
     Лебедев со всего размаху всадил острие топора в твердую  древесину и не
успел еще  вырвать  его, как  правее,  но более звонко,  ударил Днепровский.
Топоры  поочередно  взлетали  в  воздух и, кроша пихту  на щепки,  вонзались
глубже и глубже, пока дерево не разломилось на две части.
     --  Все!.. -- произнес Днепровский, смахивая рукавом пот  с лица, и это
короткое слово  как бы отбросило в  прошлое пережитые трудные дни. Покурили,
поговорили о  Чалке, о медведе и  все вместе  с лошадьми  тронулись к новому
лагерю на Таске.
     Берег был  завален грузом.  Там  же  у небольшого  огня  повар  Алексей
готовил ужин. Лебедев со своей бригадой уплыл  в последний  рейс  к  порогу.
Остальные принялись за устройство лагеря. Я пошел на ближайшую возвышенность
-- взглянуть на окружающую  местность.  Наконец настал день,  когда не нужно
думать, что делать завтра.
     На  юге с возвышенности  был  хорошо виден заснеженный хребет  Крыжина,
образующий   Кизыро-Казырский   водораздел.    На   западном   крае   хребет
заканчивается  мощным   гольцом  Козя,  крутые  склоны   которого  подпирает
всхолмленная низина. На востоке же тянулись бесконечные гребни, то курчавые,
урезанные стенами мрачных скал, то плосковерхие, как бы приплюснутые. Они не
кончились у горизонта, убегали дальше, принимая все более грозные очертания,
и  там у истоков  Кизира  хребет Крыжина  заканчивается скалистым туповерхим
пиком  Грандиозным.  По  словам  Павла  Назаровича,  этот  голец  по  высоте
господствует  над центральной частью Восточного Саяна.  К  нему  и идет  наш
путь.
     Выше реки Таска теперь хорошо обозначалась долина  Кизира. В  полуовале
отрогов  вырисовывались грозные  вершины неизвестных гор. Там начинался  тот
заснеженный горизонт, который уходил  вправо, тянулся непрерывным хребтом до
гольца Козя.
     На севере видимость заслоняла стена мертвого леса.
     Хороши были горы в зимнем наряде, величественными казались  их  вершины
на  фоне вечернего неба.  Северные гребни хребта Крыжина, круто  спадающие в
долину  Кизира,  изрезаны  глубокими  лощинами.  По  ним-то  и протекают  те
бесчисленные ручейки, что шумом своим пугают даже зверей. Снежную полосу гор
снизу опоясывает широкой лентой лес.
     Еще  ниже мертвая тайга,  но у самого берега Кизира росли тополя,  ели,
кустарник, да по прибрежным сопкам изредка попадались на глаза березы.
     Солнце уже село. Горы,  погружаясь в синеватую  дымку,  теряли контуры.
Горизонт медленно растворялся в густых вечерних сумерках. Внизу шумел Кизир.
Небо, освещенное последним отблеском зари,  оставалось легким  и просторным.
Кое-где уже горели звезды.
     В лагере кипела  работа:  таскали дрова, ставили палатки, распаковывали
груз.
     Не успел я осмотреться, как из леса выскочили собаки и, поджав виновато
хвосты, глядели в нашу сторону. Я окликнул  их, Левка и Черня переглянулись,
будто спрашивая друг у друга: "Идти или нет?!", но с места не тронулись.
     -- Нашкодили! -- решил Днепровский, подзывая их.
     Но  Левка,  согнувшись в  дугу и семеня ногами, между  которыми путался
хвост,  спрятался за колодник. А Черня, будучи по характеру более ласковым и
мягким, упал на спину и, подняв  кверху лапы, казалось, говорил: "Братцы, не
бейте меня, хоть я и виноват!"
     Одним глазом Черня следил за нашими движениями.
     По наследству от матери  он  носил на груди белый  галстук. Днепровский
сразу заметил на нем следы крови.
     -- Так задушили медведя? -- обращаясь к Черне, радостно крикнул он.
     Умное животное в  тоне хозяина уловило прощение. Черня сейчас же встал,
но продолжал  вопросительно  смотреть  в  лицо  Прокопию. Только  теперь  мы
заметили  раздутые  бока  собаки  и  засаленную  морду.  Днепровский  быстро
отстегнул ремень и не успел замахнуться, как  Черня  снова  лежал  на спине,
приподняв лапы. А Левка, почуяв  расправу, вдруг вырвал  из-под ног хвост и,
закинув   его  за  спину,   пустился  наутек,  но  через  несколько  прыжков
остановился.
     -- Кто сало ел? -- держа над Черней ремень, допытывался Прокопий.
     Собака, пряча голову, визжала и ерзала у ног охотника.
     -- Ну, Черня,  на  первый раз тебе пройдет, но помни, чуть что -- сдеру
шкуру! А  ты, -- обращаясь  к Левке, кричал он,  --  придешь, я тебе покажу!
Негодный  пес! Все-таки доконали медведя,  -- уже спокойно  сказал Прокопий,
повернувшись ко мне.
     Мы  понимали,  что  отучить  Левку сдирать сало  с  убитого зверя  было
невозможно. Ради  этого он  готов был насмерть драться с косолапым, лезть на
рога лося, сутками гоняться за диким оленем. Сколько было обиды, если убьешь
жирного зверя  да  забудешь накормить  собаку  салом, -- по нескольку дней в
лагерь  не приходит, в глаза не  смотрит.  А теперь  он взялся учить сдирать
сало без разрешения и Черню.
     --  Завтра  надо  заставить их, пусть ведут к  медведю,  --  проговорил
Прокопий, все время посматривая на лежащего  перед  ним пса. -- Не пропадать
же добру, в хозяйстве все пригодится.
     Над горами  уже  спустилась  первомайская  ночь.  Блики  лунного  света
серебрили реку. Еще более сдвинулись к лагерю горы, еще  плотнее подступил к
палаткам  молчаливый лес. По  небу широкой полоской светится Млечный Путь, и
изредка, будто светлячки, огненной чертою бороздили небо метеоры.
     Поздно вернулся Лебедев. Мы помогли ему разгрузить лодки, и, покончив с
устройством  лагеря, люди  расселись  вокруг костра. Спать  никто  не хотел.
Говорили  о Чалке.  Вспомнив  глаза  жеребца  и  страх, застывший в  них,  я
рассказал  товарищам  эвенкийскую  легенду,  которую  слышал  от  эвенков  у
Диерских гольцов на Дальнем Востоке.

x x x

 
     Теплым сентябрьским днем  наша геодезическая экспедиция  пробиралась  к
Диерским гольцам у Охотского побережья.
     Люди устали от  длительного перехода: понурив  головы, медленно плелись
олени.  Даже  собаки  --  и те  перестали  резвиться  по  тайге и  облаивать
вспугнутую с земли дичь. Всем хотелось скорее к костру и отдыху.
     Когда  мы  подъехали  к  устью реки  Диер, спустился  вечер  и тени гор
окутали всю  долину.  Лес  при входе в  Диерское ущелье  уничтожен много лет
назад  большим пожаром,  а  теперь  черные,  безжизненные стволы  гигантских
лиственниц низко  склонились  к  земле, преграждая путь в ущелье.  С большим
трудом прорубили мы дорогу, провели оленей и, подойдя к Диеру, расположились
на ночевку. Я  заметил  отсутствие собак, имевших привычку  всегда вертеться
около костра, и спросил пастуха эвенка:
     -- Где Чирва и Качи?
     --  Ево, наверно, рыба пошел ловить, это место кета  должно быть много,
-- ответил он.
     -- А разве собаки могут ловить рыбу? -- усомнился я.
     --  Ево хорошо  может ловить,  иди  смотри, -- старик кивнул головой  в
сторону реки.
     Стремительный поток прозрачной воды скатывался между крупных валунов. В
трехстах  метрах ниже  лагеря  шумел водопад.  А  за  ним образовался  тихий
водоем. Качи  и  Чирва  стояли  в  воде и, запуская морды в струю, старались
что-то схватить, а хитрый  пес Залет следил за ними с берега, и каждый  раз,
как  только одна  из  собак  вытаскивала морду  из  воды, он настораживался,
ожидая, не появится ли пойманная рыба. Вдруг Качи прыгнул вверх, завозился в
воде и,  приподнимая  высоко  передние  лапы,  выволок на  каменистый  берег
большую кету. Залет бросился  к нему, сбил с ног и тут же стал расправляться
с добычей.  А Качи встал, отряхнулся и, слизав с морды рыбью чешую, неохотно
вошел  обратно в воду. Чирва в это время,  пятясь  задом,  тащила за хвост к
берегу большую рыбу. Я спустился к водоему. Если бы не предупреждение эвенка
Демидки, я бы не узнал в вытащенной рыбе кету, серебристую красавицу больших
морей.  Ее  обыкновенно  круглый  жирный  корпус был теперь  тонким  и почти
бесформенным. Вся израненная, рыба имела жалкий вид.
     Водоем  был  мелким, кета покрывала почти  все дно. Некоторые  рыбы еще
плавали, но большинство едва шевелилось, проявляя слабые признаки жизни.
     У одних  были  повреждены глаза, многие не имели  плавников и почти все
были покрыты темнофиолетовыми пятнами. Рыба пыталась  преодолеть течение, но
сил уже на было, короткие плавники плохо служили ей.
     "Странная рыба! -- подумал я. -- Что гонит ее из просторных морей в эту
горную теснину?!" Водоем с гибнущей кетой приковал мои мысли,  и я  невольно
вспомнил все, что мне было известно о жизни этой рыбы.
     Не успеют  еще  осенние  туманы  покрыть  берега Охотского побережья, а
большие  косяки   кеты  уже  подходят  к  ним  и,  распрощавшись  с   морем,
устремляются  вверх по рекам. Перегоняя  друг друга, забыв про корм и отдых,
кета пробивается  к самому верховью  за много километров, чтобы выметать там
икру.  Чем  выше  поднимается  она,  тем  больше  встречается  на  ее   пути
препятствий.  Рыбу  обессиливает  голод.  В  горной части  реки,  на  мелких
перекатах, порогах  и шиверах рыба сбивает  свои плавники,  а густые  речные
завалы  ранят ее. Но она будто  не замечает, не чувствует боли и  неудержимо
стремится вперед,  к  тем местам, где  родилась,  где  веками нерестились ее
предки. Там кета после метания икры сбивается в тихих водоемах  и  почти вся
гибнет  от голода и  утомления.  На этом  рыбном кладбище задолго до прихода
кеты птицы  и хищники уже дерутся, чуя легкую добычу.  Ожидая кету,  медведь
проторит тропу к реке и  будет зло  ворчать  на крикливых птиц. Я  без труда
достал из  воды  одну  рыбу.  Она  было темнофиолетового цвета,  с торчащими
вперед зубами,  поврежденным хвостом и ранами под передними плавниками. Кета
не проявляла особенного беспокойства,  расставшись с родной  стихией,  и  не
билась в  руках.  Мне захотелось пустить ее в большой водоем, чтобы  течение
унесло ее обратно в море. Но я знал безудержное желание рыбы уйти в верховья
реки  к  обмелевшим  истокам. В  этом стремлении инстинкт сильнее страха.  Я
бережно  опустил кету  в воду. Она все  еще пыталась преодолеть  течение, но
короткие  плавники  потеряли  силу.   Видимо,  здесь   у  Диерского   порога
заканчивается ее неповторимый путь.
     Когда  я покидал водоем,  меня мучил  один неразгаданный  вопрос: какая
сила гонит ее сюда, в верховья рек?
     Когда я  вернулся на бивак,  люди уже  ложились  спать.  Большой костер
отбрасывал  в темноту  изломанные  тени  лиственниц.  С  тяжелых  туч  несло
сыростью, и где-то далеко под горой однотонно пели колокольчики на оленях.
     Лагерь  пробудился рано. Мы  должны  были в этот день выйти на Диерский
голец. С утра разыгралась непогода. Тайга стала мокрой, неприветливой. Тропа
то  поднимала нас  высоко к скалистым горам,  то  опускала вниз  к бурлящему
потоку  Диера...  Вытянувшись  длинной   вереницей,  мы  пробирались  сквозь
стланиковые  заросли,  тяжело  и молча.  Олени то и  дело  стряхивали с себя
липкий снег. Следом плелись собаки.
     Перед  подъемом  на  голец  сделали  привал.  Нужно  было обсушиться  и
согреться.
     Приятным треском  вспыхнул костер.  Готовили  обед, а на  жарких  углях
выпекали эвенкийские лепешки. Вдруг недалеко от лагеря залаяла Чирва.
     "Рябчик,  --  подумал  я. --  Хорошо бы  поджарить их несколько штук  к
горячим лепешкам".
     Как  будто угадав мои  мысли, пастух  Илья  взял ружье и пошел на  лай.
Через несколько минут послышался его окрик на эвенкийском языке, и сейчас же
сидевший у  костра Демидка взял топор и направился  к нему. Я последовал  за
ним. Встречая нас, Илья взял у Демидки топор, ловким взмахом срубил  длинную
жердь и привязал к тонкой вершине приготовленную еще до нашего прихода петлю
из  ремешка. С  этой жердью  он подошел к толстой ели,  под которой  усердно
лаяла  Чирва. Невысоко от земли на сучке сидела серая птица. Но странно: наш
приход  не встревожил ее,  она не выразила  испуга даже и  тогда, когда Илья
поднес  жердь с  петлей к ее голове.  Птица  вытянула шею, и эвенк,  накинув
петлю, ловко  сдернул ее  с ели.  Через несколько  секунд  я держал  птицу в
руках, но странно, она будто не понимала грозящей опасности.
     Это была каряга -- так называют местные жители каменного рябчика.
     -- Ну и глупая птица, -- сказал я, выпуская ее из рук.
     --  Ево ум  есть,  только  одной капли  страха нет.  Напрасно  отпустил
карягу, мясо ее шибко сладко, -- ворчал Демидка.
     -- Если нет страха, так можно ее опять поймать, -- оправдывался я.
     -- Можно-то можно, та зачем два раза лови, когда  один раз довольно! --
ответил за Демидку Илья.
     Высвободившись  из рук,  каряга  отлетела метров  на пятьдесят и  снова
уселась  на дерево. Чирва с  Залетом  уже облаивали ее.  Теперь я сам  хотел
испытать странный способ ловли каряги и убедиться в отсутствии у нее страха.
     Подражая эвенкам, я взял жердь  и  пошел  к  ели. Птица не улетала, она
спокойно смотрела на меня и топталась на сучке. Когда я поднес к  ней  конец
жерди, каряга глубоко втянула  голову. Я  пропустил  через нее  всю петлю и,
захлестнув лапки, снял карягу  с  сучка. Все мы долго рассматривали странную
птицу, у которой действительно не было страха.
     -- Что за  край! У нас  птица человека на выстрел не  подпускает, а эта
сама в  петлю идет. Вот и рыба,  изобьется вся, уже пропадает,  а все  вверх
лезет.   А  зачем  лезет?  --  обратился  к  старику  Демидке   Днепровский,
путешествовавший тогда тоже вместе со мной.
     -- Моя русски хорошо говорить  не могу, придет скоро Афанасий, он будет
говорить  эвенкийскую  сказку, зачем кета все  вверх ходи,  зачем  каряга не
боится, -- ответил эвенк.
     Все  мы  с нетерпением  ждали  Афанасия,  нашего  проводника-эвенка  из
стойбища Салавли. Два  дня  назад из стада потерялись три оленя. Он  остался
искать их и рассчитывал догнать нас не позднее сегодняшнего дня.
     К вечеру  мы  перешли  реку  и  стали подниматься к видневшемуся  вдали
Диерскому гольцу. Скучные россыпи, покрытые мхами да влажным ягелем, сменили
мягкую  землю тайги.  У  скалы,  что  гранитным поясом оберегает  подступ  к
вершине Диера, мы разбили лагерь.
     Старик Афанасий  пришел поздно, когда все уже  собирались  разойтись по
палаткам на отдых.  Но желание послушать сказку было настолько велико,  что,
не пощадив усталого старика, мы  упросили  его  поведать  нам тайну странных
явлений природы, что наблюдали в последние дни.
     Афанасий плотно закрыл вход в палатку, не торопясь выпил большую кружку
крепкого чаю и закурил. Сейчас же задымились трубки и у остальных эвенков.
     --  Вы хотите знать, почему каряга  живет  без страха и почему кета все
вверх ходит? Это  знают только эвенки, и это не сказка, потому что еще никто
не сказал, что  это  не так, как  я сейчас расскажу, -- начал  Афанасий.  --
Давно, совсем  давно  это  было, а  когда, даже старики не помнят. Все тогда
кругом было  не то, что теперь.  Тогда реки текли навстречу  солнцу, не было
ночи, а  там, где теперь мари, были  большие  и глубокие озера. В то время и
тайга была совсем другая. Всякого разного зверя в ней было много, теперь уже
не столько, как тогда. Волки, олени, кабарожки -- все  звери  жили вместе, в
одном  стаде. Они не умели бояться друг друга, тайга была совсем без страха.
Что такое страх, ни звери, ни птицы понимать не могли, одной капли страха не
было у них.
     Как теперь,  так и тогда одни  звери  питались травою,  а хищники, живя
вместе  с  ними,  поедали  их  детей, и те  не  знали, как  им  спасать свое
потомство. По  рекам и  озерам рыба разная -- сиг, карась, ленок и другая --
гуляла вместе с выдрой. Они не умели бояться, и выдра завтракала хариусом, а
обедала тайменем. Белка  тогда жила в дружбе с соболем, и  соболь не гонялся
за нею, как теперь,  -- он  играл с ней и  как бы в шутку  съедал ее.  Таких
разных  шуток  тогда шибко  много было в тайге, передать даже всех не  могу.
Совсем  не  так, как теперь, жили  тогда все звери.  Они не имели  хитрости,
потому что у них не было страха.
     Так жила тайга по сказкам нашим. Худой, совсем  худой закон был в  ней.
Животных, которые питались травой, становилось все меньше и меньше, и, может
быть,  их  не осталось  бы  вовсе,  если  бы не случилось то, о чем я сейчас
расскажу.
     Тут на  Диере,  за вершиной гольца, есть глубокая яма. Старики говорят,
что теперь в ней  нет дна, а  тогда  там  было большое озеро и рядом  с  ним
пещера. В  ней  жил большой  и страшный Чудо-зверь, другого после  такого не
было.  Он был  хозяином над рыбами, зверями и птицами.  Все подчинялись ему.
Это он дал закон тайге -- жить без страха.
     Чудо-зверь в пещере жил один. Ни звери, ни птицы у него не бывали, да и
не было тогда ни троп, ни проходов туда, -- на Диере всегда лежал туман.
     Но настало время, когда хищников стало шибко много, а у других животных
силы терпеть совсем не осталось. Собрались они и решили послать гонцов своих
к Чудо-зверю, к Диерскому гольцу, просить защиты.
     Долго ходили гонцы  туда-сюда вокруг гольца, и никогда бы им не увидеть
Чудо-зверя, если бы не сжалилось над ними солнце. Оно разогнало туман, и  те
поднялись  на  голец. Не прогнал их  Чудо-зверь,  а терпеливо всех выслушал.
Большие звери говорили, что хищники поедают их  телят,  и что  они совсем не
знают, как бороться с ними. Птицы  горевали о том, что  своего потомства они
вовсе не  видят, что хищники  уничтожают их яйца и поедают птенцов.  За всех
рыб  жаловалась кета. Она печалилась о том, что уже некому стало метать икру
-- хищники  совсем  кончают рыбу -- и что пустеют моря, озера и реки.  Молча
слушал Чудо-зверь, а когда все кончили, сказал:
     --  Хорошо,  я  дам  вам другую жизнь, зовите  всех  сюда,  к Диерскому
гольцу.
     Крикливые гуси понесли  эту новость  далеко  на  север,  в тундру  и  к
большому морю.  По  горам  бегали быстроногие олени  и  торопили всех идти к
Диеру. Неутомимые белки  разбрелись далеко-далеко по тайге и всех, кто жил в
ней, звали сюда, к гольцу. По всем морям и рекам плавала кета и посылала рыб
к озеру, где жил Чудо-зверь.
     Как стрела, повсюду летела новость. Разным говором зашумели леса, воды;
все тронулись, пошли, полетели, поплыли  к Диерскому гольцу, где  Чудо-зверь
должен дать зверям и птицам новую жизнь.
     Одни  говорили,  что  хищникам  пришел   конец,  другие  уверяли,   что
Чудо-зверь  запретит  им  питаться  мясом  и  заставит  есть  траву,  третьи
утверждали, что он переселит хищников за море, в другие  земли. Однако точно
никто не знал, что хотел сделать Чудо-зверь.
     С разных концов, отовсюду  к гольцу летели птицы,  приплывала рыба. Шли
сюда и хищники. Их было так много, что и сказать даже не могу.
     Первыми к озеру прилетели лебеди и,  как только сели на воду, сейчас же
запели. Нет больше таких красивых звуков на земле, и Диерские гольцы слушали
эту песню.
     А в то время в пещере Чудо-зверь думал, как изменить худой закон тайги.
Лебеди  своей  песней  пробудили его  от дум, и он появился на самой вершине
гольца, когда уже все были в сборе.
     Кого там только не было: волк, медведь, марал (*Марал --  крупный олень
с большими  ветвистыми рогами, водится в Сибири и Средней Азии: то  же,  что
изюбр), козел, песец и даже бурундук. Они толпились вместе под вершиной.  На
выступах скал, на маленьких полянах  сидело много-много  птиц: утка, кобчик,
коршун, дрозд,  --  все сидели  мирно,  дружно. В озере и по  большим ключам
сбились рыбы. Они тоже пришли к  Диерскому гольцу за новым законом. Тут были
и малыши, что случайно уцелели от хищников,  были взрослые и  старики. Среди
птиц отсутствовала  только каряга. Она жила  на  берегу реки и на  голец  не
торопилась.
     Как только Чудо-зверь появился на вершине, все притихли, и он сказал:
     -- Вам, добрые животные, обиженные законом: звери, птицы и рыбы,  я дам
страх, и  вы будете всех бояться,  а вы,  хищники, получите  зло, оно посеет
между вами вражду...
     Никто тогда понять  не мог, что такое страх и  боязнь, что такое  зло и
вражда.
     Между  большими камнями стали пробираться звери  к  вершине гольца, где
стоял Чудо-зверь. Каждому хотелось  первому получить  дар, но заяц проскочил
раньше  всех,  и  Чудо-зверь,  дал  ему столько страха,  сколько  хотел дать
большим  зверям. Заяц  шибко перепугался,  когда  увидел  около  себя  много
зверей.  Все  они показались  ему теперь  большими и страшными. Он  бросился
вниз, наскочил на лису  и чуть не умер от страха, затем сбил с ног  глухаря,
затоптал горностая  и, не  оглядываясь, убежал в тайгу. Все звери  понять не
могли, что с ним стало.
     После  зайца к Чудо-зверю  подошли  остальные.  Всем им  Чудо-зверь дал
страх,  а  что осталось --  рыбам.  Не забыл  он и про хищников и наделил их
злом.
     Сказать  нельзя, что было  тогда  тут  на Диере!  Звери испугались друг
друга, не  знали, что  делать.  Одни  удирали  в  хребты,  другие  в  тайгу,
прятались, где попало: в чаще, на деревьях, в россыпях.  И никогда с тех пор
вместе они  уже  не собирались.  А птицы?  Они долго-долго летали,  закрывая
небо, и боялись сесть на землю -- так много было у них страха.
     Не убегали только с гольца хищники, -- они в большой драке познали  то,
что дал  им Чудо-зверь. И вот в то  самое время, когда Чудо-зверь смотрел на
всех, кому он дал страх и зло, к нему подлетела каряга.
     -- Ты где была? -- спросил Чудо-зверь беззаботную птицу.
     -- Я на бережку в камешки играла,-- ответила каряга.
     Шибко сердито посмотрел Чудо-зверь на ленивую птицу и сказал:
     -- Останешься ты, каряга,  совсем без  страха... -- Повернулся и ушел к
себе в пещеру. За ним спустился туман и закрыл навсегда к нему проходы.
     С  тех пор  и  поныне живет каряга без  страха  и  напоминает всем, как
раньше жила тайга.
     Но  там,  на озере  Диерском,  никто  не  видел  кету:  ее  путь  лежал
далеко-далеко вокруг морей, и она не поспела в озеро даже  к  концу  раздачи
страха. Чудо-зверь, уйдя в пещеру,  разрушил путь к себе, и осталась кета по
другую сторону гольца. Она ищет и по сегодняшний день проход в то озеро, где
Чудо-зверь  должен был дать ей  другую жизнь.  Она не знает о том, что озеро
давным-давно пропало под гольцом, что под ним погиб и Чудо-зверь. Каждый год
приходит  сюда  кета  и все ищет проход к Диерскому  озеру, но  вместо озера
находит здесь себе могилу...
     На этом сказка оборвалась, и снова задымились трубки эвенков.
     -- А где та вершина, на которой Чудо-зверь раздавал страх? -- спросил я
рассказчика.
     -- Вершину, -- ответил старик Афанасий, -- ты завтра  увидишь; только к
себе она  никого не  пускает, ее  крутые скалы скользки  и  недоступны,  там
постоянно дует ветер. А где было озеро, туда смотреть страшно: там нет дна и
света.
     Рано утром, как только блеснул первый  луч солнца, я уже стоял на одном
из   высоких  пиков  Диерского  гольца  и  любовался  поистине  изумительной
картиной. Только красота  этого чарующего хаоса с цирками, высокими пиками и
глубокими кратерами помогла людям создать поэтическую сказку.
     Я долго любовался гольцом, и мне казалось, что  в глубине  бездны виден
тот сказочный водоем,  где жил  Чудо-зверь тайги, только  все  уже разрушено
временем и утонуло в царящей вокруг  тишине. Мне казалось,  что  видны и  те
каменные  ступеньки, по которым звери поднимались  за  новым законом, только
они теперь прикрыты толстым слоем мха.
     Как бы оберегая  тайну, голец нахмурился  и на моих глазах окружил себя
туманом. Только пик, на котором я стоял, был ярко освещен солнцем.
     День прошел, а к ночи Диер грозно хлестнул на нас бураном как бы за то,
что мы познали его тайну.
 

 

 В ДЕНЬ ПЕРВОГО МАЯ



     Ночной костер. Алексей прокараулил тесто. Походная баня. Левка и Черня
ведут нас к медведю. Самбуев за букварем. Вода в Кизире начала мутнеть.

     Живописную группу представляла  наша экспедиция, расположившаяся вокруг
костра,  на  котором  доваривались  остатки медвежьего  мяса.  Отблеск  огня
поочередно  освещал  товарищей:  то ярким  светом  зальет  фигуру  Пугачева,
сидящего  рядом  со  мной  за  картой,  то  трепетным  блеском  озарит  лицо
Кудрявцева.  Облокотившись, он  с любопытством  следил,  как  повар  Алексей
закутывал в телогрейку ведро со сдобным  тестом. На противоположной  стороне
костра  Днепровский  и  Лебедев  рылись  в  своих  рюкзаках, доставая разные
свертки и  узелки. Возле  них примостился Самбуев:  поджав под себя ноги, он
сосредоточенно закручивал цыгарку. А когда пламя  костра поднималось высоко,
я видел в отдалении под кедром Павла Назаровича. Он не любил лагерного шума,
всегда устраивался  отдельно  и у  маленького  огня жил  со  своими  думами,
привычками  и  неизменным  кисетом. Теперь  он, разложив  домотканные штаны,
латал их.
     --  Эх, братцы,  и куличи же  будут!  -- нарушил молчание Алексей. -- К
восьми  часам  чтобы  печь  была   сделана   и  хорошо  протоплена,  Тимофей
Александрович! -- обратился он к Курганову.
     --  За  печью  дело не  станет, только  боюсь  --  зря  ты  это, Алеша,
затеваешь, -- ответил тот.
     -- Теперь я стал Алеша. Раздобрились, куличей захотели! Ты вот понюхай,
а потом говори, зря или нет. -- Он развернул телогрейку, подсунул  Курсинову
ведро с пухлым тестом.
     Курсинов громко потянул носом и комично пожевал пустым ртом.
     -- Ничего не скажешь, тесто ароматное. Только  как ты управишься с ним,
ведь оно уже подходит?
     -- Не бойся, Тимофей Александрович, все будет сделано. В палатке у меня
кровать, я  поставлю  ведро  с тестом повыше, возьму книжку,  буду читать да
помешивать.
     Алексей, прищелкнув языком, бережно поднял завернутое ведро  и  скрылся
со своей ношей в палатке.
     Ночь,  весенняя, холодная, да немая тишь  повисли над нами. Все ярче  и
сильнее  разгорался костер. Все выше поднималось огненное  пламя, отгоняя от
нас мрак. Люди подсели ближе  к Лебедеву; только те,  кто был занят починкой
одежды, оставались на местах. Кирилл продолжал копаться в рюкзаке. Он достал
белье,  бритву,  сумочку  с иголками, нитками и шилом и все  это  отложил  в
сторону. Затем вытащил сверток. Мы насторожились. Пакетик небольшого размера
был завернут в расшитый носовой платок.
     Кирилл  медленно развернул платок, аккуратно расстелил газету  и бросил
на бумагу пачку фотокарточек. Воцарилось молчание.  Потом карточки  пошли по
рукам. Все с затаенным любопытством рассматривали снимки.
     Тогда и  Кудрявцев  вынул  из внутреннего кармана  бумажный  сверток  и
показал нам снимки жены, сестры, а сам долго держал в руках карточку младшей
дочурки. Полез в карман и Днепровский, а за ним зашевелились остальные. Всем
были дороги воспоминания о родных, близких, любимых.
     --  А  ведь это, Кирилл, твоя Маша? -- показывая  пожелтевшую карточку,
спросил Курсинов. -- Видать, давно она с тобой, совсем рисунок стерся.
     Лебедев кивнул головой.
     Взволнованные   воспоминаниями,  все  сидели  молча,  освещенные  ярким
пламенем костра.
     Велика  власть  воспоминаний над  человеком,  когда он на  долгое время
лишен общения с культурным миром. Горы и тайга в этом случае как-то особенно
располагают  к раздумью.  Стоит  на  одну  минуту  забыться,  как  в  памяти
восстает,  одно  за  другим,  прошлое,  то несвязными отрывками, смешанными,
ненужными,  давно  забытыми,  то  ясными,  как  сегодняшний  день,  и  тогда
непонятное прежде становится понятным, чужое -- близким, черное -- розовым.
     Тиха была первомайская ночь. Окруженное темнотою, пылало багровое пламя
костра. Холодел воздух, пахло неперепревшей  листвой и валежником. За плесом
кричали казарки, вспугнутые ржаньем растерявшихся  по чаще  лошадей. Нередко
налетал ветерок. Он то уносился вниз по реке  и там глушил шум перекатов, то
налетал  на  наш  лагерь и, взбудоражив костер,  вместе с искрами  исчезал в
темноте.
     У Павла Назаровича над огнем висел чайник. Дожидаясь, пока он  закипит,
старик сидя дремал, закрыв глаза и опустив низко голову.
     -- Один карточка давай мне! -- приставал Самбуев к Лебедеву.
     -- Зачем она тебе, Шейсран?
     -- Моя карточка нету... Давай, пожалыста...
     -- Чудак! Ну, выбирай, если уж так хочешь... -- сдался Кирилл.
     --  Эта можно?  -- и  Самбуев  указал  на небольшой  снимок  женщины  с
продолговатым разрезом глаз, одетой во все черное.
     -- Бери.
     Самбуев  долго  рассматривал подарок,  затем,  оторвав  клочок  газеты,
бережно завернул в него карточку и с видом полного удовлетворения положил за
пазуху.
     --  Машу  тоже  можно?  --  спохватившись,  спросил  он,  вопросительно
поглядывая на Лебедева.
     Кирилл посмотрел на него задумчивым взглядом.
     -- Нет,  Шейсран, не дам... Пока совсем не сотрется, буду носить ее при
себе...
     И оба они встали.
     В  палатке  повара  было подозрительно тихо. Я подошел ближе и, откинув
борт, заглянул внутрь. Пахнуло опьяняющим запахом сдобного теста.
     Хотя  мы  в тот раз  и дали  Алексею  слово  -- никогда  о первомайских
куличах не говорить и "сора из избы не выносить", но теперь, за давностью, я
считаю возможным о них вспомнить.
     Алексей был  нашим общим любимцем.  Он умел ко всем  относиться  ровно,
приветливо и никогда не  унывал. Затевая куличи,  он  желал одного: отметить
чем-то особенным день  Первого мая.  Для  этого  случая он  и хранил в своем
рюкзаке припасенные еще зимою снадобья к тесту.
     В палатке чуть теплилась свеча. Слышалось тяжелое дыхание, напоминающее
удушье. У  изголовья  стояло  ведро  с тестом,  завернутое  в  телогрейку  и
перепоясанное полотенцем.  Рядом что-то  белое вздымалось  огромным пузырем,
лопалось  и снова  поднималось. Я  вошел  внутрь и пораженный замер. Алексей
крепко спал на настиле. В правой руке, упавшей на землю, он держал  мешалку,
а забытое им тесто, может быть, излишне сдобренное дрожжами, взбунтовалось и
запросилось  на  простор.  Оно  вылезло из  ведра,  расползлось  по подушке,
накрыло  голову и,  расплываясь  дальше, сползало лоскутами  с  настила.  От
дыхания Алексея оно пузырилось у его рта. Как было не  рассмеяться при  виде
этой  картины. В  палатку  прибежали  Лебедев и Самбуев, а за  ними появился
Павел Назарович с недопитой кружкой чаю.
     Шум  разбудил  Алексея.  В первое  мгновение  он  не  мог  понять,  что
случилось,  потом  вскочил и стал  сдирать с лица, с головы прилипшее тесто,
хватал  его  с  постели,  с  подушки  и толкал  в  ведро. Тесто  упрямилось,
вздувалось и лезло вон. Тогда Алексей махнул рукой и беспомощно опустился на
кровать. Кто-то, гремя посудой, побежал к реке.
     --  Культурно   ты,  Алеша,  подготовился   к  празднику!  --  произнес
появившийся Курсинов и, пройдя вперед, встал во весь рост перед поваром.
     Алексей приподнялся. Его открытые глаза  виновато  смотрели  в упор  на
Курсинова.
     --  Уснул, братцы, сознаюсь. Это  ты, Шейсран,  виноват, --  сказал он,
переводя  свой взгляд  на  Самбуева. Тот  удивился  и, почти  заикаясь, стал
протестовать.
     -- Моя тесто на тебя не лил, ей-богу, не лил!
     --  Ладно,  пойдем,  мой поваренок,  искупаю я  тебя  ради  праздничка.
Посмотри, ты ведь весь в тесте, засохнет -- не отмоешь. Как явишься утром на
народ? -- проговорил Курсинов, обнимая Алексея и  выводя его из палатки. Все
от души смеялись.
     В эту ночь я спал под кедром у Павла Назаровича.
     --  Сколько  зря казенного сахара  пропало,  а муки да всякой специи. В
тайге все вкусно в собственном соку. Скажем, ушицу ты сваришь без  приправы,
а  куда с добром получается! Даже  чай не тот, что дома. Старушка и  шанежки
подаст к нему, и бруснички положит, все одно не тот, не натуральный он, -- и
старик  затяжно  потянул из кружки горячий  чай, крякнул  от удовольствия  и
похрустел сухарем.
     Засыпая, я слышал задушевный разговор.
     -- Говорил я тебе, Алеша, зря затеял, ведь ничего не получилось.
     -- Оно  бы  и  получилось,  Тимофей  Александрович, если  бы  Самбуй не
подвел. Уж  я  ему всегда и косточку  к  обеду  припасу и чаем в любое время
напою,  а  он  что же  сделал?  "На,  -- говорит, -- интересная книга, ночью
почитаешь..." Я все приготовил в палатке, тесто поставил рядом с собой и лег
в постель, а книжка-то оказалась на бурятском языке. Листал я ее, листал, да
и уснул...
     Утро встретило нас ослепительным светом солнца. Каким чудесным был день
Первого  мая.  Величественно  стоял  залитый  снежной  белизной  голец Козя.
Обнимая  его,  солнце безжалостно стирало  притаившиеся за складками  крутых
откосов сумрачные тени. Радостно и безумолчно шумела река, залитая  серебром
и казавшаяся слишком нарядной. Даже  мертвая  тайга,  навевающая на человека
унынье, в это утро будто ожила и заговорила.
     Люди уже встали. Алексей суетился у костра, готовя рыбные  пироги, а из
оставшегося сдобного теста пек пышки.
     --  Баня готова,  можно  мыться, --  раздался голос  Павла  Назаровича.
Старик  стоял  у  костра  уже  с  бельем.   Через  несколько  минут  к  нему
присоединился и я. Мы спустились к реке.
     На  берегу  шла стирка: одни намыливали,  другие кипятили, полоскали  и
развешивали белье, одевая  каменистый берег в цветной  наряд. Тут  же рядом,
несколько выше,  стояла окутанная паром баня. Небольшого размера она вмещала
ванну, парную и, как ни странно, весила всего шестнадцать килограммов.
     Многие любители  бани,  конечно,  не поверят тому, что в нашей походной
бане Можно  прекрасно  париться. Мы  не  намерены  оспаривать  первенство  у
прославленной сибирской бани,  но тем не  менее не хотим снижать достоинства
нашей  походной.  Чтобы  не  быть  голословным,  предоставляю  слово   Павлу
Назаровичу,  сибиряку,  не  признающему  никакой  иной   бани,   кроме   как
"по-черному", в которой, по его мнению, человек "может выгнать из себя любую
хворобу".
     Наша  баня  --  это  обыкновенная палатка, только ставили мы  ее на всю
высоту.  Раздевались  у  реки.  Павел   Назарович   все   время  недоверчиво
посматривал на  баню, затем  снял  веник,  висевший на  колышке, припасенный
любителями еще на Можарских озерах, и несмело вошел внутрь. За ним и я.
     Баня стояла на песке. Внутри, с левой стороны, вдоль борта палатки была
вырыта яма глубиною  полметра  и длиною полтора  метра, покрытая брезентом и
налитая  водою, -- это  ванна. Справа,  также  вдоль  борта  палатки, сделан
помост высотою полметра, -- это полок для парящихся; а между ванной и полком
горой сложен булыжник, -- это каменка. Прежде чем  ставить палатку, булыжник
обкладывают дровами и жгут их до тех пор, пока камни не накалятся.
     Старик  ощупал полок, облил  веник кипятком и смело  плеснул  на камни.
Будто вздрогнула  каменка, и вырвавшийся пар влажным  жаром  заполнил  баню.
Старик продолжал плескать. Шипели раскаленные  камни, лопались, трещали. Все
жарче и жарче становилось в бане.  Я не  выдержал и присел на пол, а старик,
окутанный  плотным  паром,  тихо  покряхтывал,  выражая  свое  удовольствие.
Терпеть  дольше не было  сил. Я отстегнул  вход  палатки и  выскочил наружу.
Павел Назарович лег на полок и стал немилосердно хлестать себя веником.
     -- Кто там  есть живой, поддайте пару!  -- вдруг закричал он ослабевшим
голосом.
     Курсинов,  находившийся поблизости, пролез к ванне и, зачерпнув котелок
воды,  плеснул  на  камни.  Старик  заохал,  застонал;  удары  веника  стали
доноситься слабее,  реже  и скоро  совсем  стихли.  В наступившей тишине  мы
слышали, как он  свалился в  ванну,  а  затем стал приподнимать боковой борт
палатки.  Вначале там появились ноги,  но  кверху пятками, а потом показался
весь  Павел  Назарович.  Он  был до неузнаваемости красный  и  обессилевший.
Усевшись на песок, старик тихо проговорил:
     --  Что  же  это  такое,  братцы?  Отродясь не  бывало...  ориентировку
потерял, еле выполз.
     Мы  приоткрыли  палатку,  остудили баню  и усадили  совсем  ослабевшего
Зудова в ванну.
     -- Век прожил  в тайге и все маялся без  бани, --  еще не придя в себя,
говорил Павел Назарович,  --  а оно -- куда с  добром --  можно  купаться  в
палатке. Живой вернусь домой, непременно устрою такое заведение. Уж и потешу
я наших стариков... Ведь без примера, ей-богу, не поверят!
     После бани все  посвежели,  принарядились,  и лагерь принял праздничный
вид.
     По случаю Первого мая завтрак состоялся несколько позже и был необычным
по содержанию.  Нам приятно было  устроить себе отдых в  этот знаменательный
день.
x x x

     Днепровский упорно настаивал на розысках задавленного собаками медведя.
     -- Не пропадать же  салу, в хозяйстве пригодится,  --  повторял он свой
довод.
     Я дал согласие сопровождать его.
     На  лодке мы спустились до порога и берегом пошли к старой стоянке. Там
попрежнему торчали колья  от палаток и  у  огнища виднелись концы обугленных
дров. Вот это на много лет сохранится, и попавший в эти места человек узнает
о пребывании экспедиции.
     -- Куда идти? -- невольно вырвалось у меня.
     Собаки тоже вопросительно посмотрели на  нас, еще не понимая, почему их
держат на сворах и чего от них  хотят. Не зная способности лаек, посторонний
человек, наверняка  сказал бы,  что наше предприятие кончится неудачей. Ведь
какое бы  направление  мы ни взяли, Левка и Черня пойдут за нами.  Но как же
заставить их вести к  медведю,  когда  нам  неизвестно,  каким путем  собаки
возвращались вчера в лагерь?
     Когда Черне и Левке не удается с  первого  наскока задержать зверя, они
обычно гоняют его до тех пор, пока добьются своего или сами выбьются из сил.
Иногда зверь  проявляет удивительное упорство  и  уводит собак очень далеко,
путая свой след по гарям, чаще, однообразным белогорьям. Но как бы далеко ни
зашли  собаки,  они не собьются с пути, возвращаясь на табор, -- это одна из
самых замечательных  способностей лайки.  Она  никогда не  ходит напрямик, а
возвращается своим следом, повторяя в обратном направлении весь путь.
     Точно определить, откуда вчера вернулись Черня и Левка к стоянке, можно
было  только по  следам, которые  около реки исчезли вместе со снегом. Но мы
знали, что  в  данном случае  собаки оставались  верными  своей  привычке  и
возвращались  "пятным"  (*Пятным --  обратным)  следом.  Чтобы  убедиться  в
правильности  наших  предположений,   мы  прибегли  к  испытанному  способу.
Днепровский с Левкой направился к трупу Чалки и далее на увал, придерживаясь
того  пути,  каким  собаки  гнали  медведя,  а  я  остался  на месте,  чтобы
понаблюдать за поведением  Черни.  Если  мы  ошибаемся, то  Черня равнодушно
отнесется  к  уходу Левки. Только Прокопий и Левка  отошли, как Черня  вдруг
забеспокоился, стал нервно  переставлять ноги  и, не отрывая глаз, следил за
ними. Его возмущение росло тем больше, чем  дальше они уходили. Он рассуждал
по-своему, по-собачьи: "Левку повели кормить, а разве я меньше его голоден?"
Обиженный несправедливостью,  пес тянул меня  вперед,  визжал, выражая  свое
негодование. В  Черне проснулась звериная жадность  и собачья  ревность. Это
нам и нужно было. Я догнал Прокопия, и Черня, натягивая поводок, уже сам шел
вперед. Стоило  только  ему  опередить Левку,  как ревность прошла.  Он  шел
уверенно, повеселев, не переставая помахивать хвостом.
     Черня  был старше Левки  на  два года. Они  были  братьями  по  матери.
Первый, несмотря на свой сравнительно небольшой возраст, имел большой опыт и
не  зря  считался  хорошей  зверовой  собакой. Левка же  уступал не только в
возрасте и  сноровке,  но  и  в  характере.  Черня был ласковый и  в  работе
темпераментный,  тогда  как  Левка  отличался  нахальством и  грубостью,  но
работал по зверю  азартно; был бесстрашен в  схватке с медведем, за что  ему
многое прощалось, В критическую минуту, когда нужно было прибегнуть к помощи
собаки, мы имели дело с Черней. С ним было легко "договориться", он быстрее,
чем Левка, понимал, чего от него требуют.
     Все сильнее натягивая поводок, Черня выбежал на увал.  На  нерастаявшем
снегу  видны  были  наши  вчерашние  следы.   Значит,  собаки,  возвращаясь,
наткнулись на наш след и вышли к стоянке.
     Который  раз,  следуя  за  Черней,  я  восхищался  его  работой.  Какое
поразительное чутье и какая  память должны быть у собаки, чтобы не сбиться и
восстановить  своя  путь  по чаще,  по завалам  или  хребтам!  Иногда  Черне
приходилось вести нас за десятки километров к убитому  зверю, делая  по пути
бесконечные  петли и зигзаги, неоднократно пересекая  один и тот же ручей. И
не раз,  когда  он  уводил  меня слишком  далеко,  закрадывалось  сомнение в
правильности  пути. Я  останавливал собаку  и  раздумывал: не  вернуться  ли
назад? Но когда мой  взгляд встречался с взглядом Черни, я терялся. Он будто
говорил: "Неужели ты сомневаешься и не видишь так  хорошо  заметные приметы?
Вот перевернутая моей  лапой палочка, а  здесь я  прыгал через ручей и помял
траву, А запах?  Неужели и его не чувствуешь, а  ведь он хорошо ощутим  даже
среди более сильных запахов..."
     Я не выдерживал умного взгляда собаки, полного уверенности, и сдавался.
Черня, натягивая поводок, шел вперед и вел меня за собою.
     Лайка с хорошим чутьем улавливает  запах зверя или человека даже спустя
два дня, тем более в тайге, где этот запах  остается не только на  земле, но
главным образом на ветках, на листьях, на коре деревьев, к  которым случайно
прикасаются.
     Спустившись  в  ложок,  Черня  свернул влево, и по  размокшему снегу мы
пошли  вниз. Стал попадаться  сбитый  колодник и сломанные сучья  на  местах
схваток раненого зверя  с собаками.  Кое-где сохранились  отпечатки лап. Чем
дальше мы продвигались, тем чаще останавливался  зверь. Он слабел, а собаки,
чувствуя близость развязки, наседали с еще большим ожесточением.
     Через час в просвете боковых возвышенностей показалась  широкая полоска
Кизира.  Мысль  о том, что зверь мог уйти за Кизир, не  на шутку встревожила
нас,  но Черня,  дойдя до  реки, свернул вправо. Он вывел нас на верх  борта
долины и  остановился. Именно там  и произошла последняя схватка. То, что мы
увидели  на   маленькой   полянке,  соответствовало  эвенкийской  поговорке:
"Медведь вперед помирает, потом его  сила покидает".  Лес, колодник, пни  --
все  было изломано, свалено, вывернуто,  будто зверь обломками  отбивался от
собак.
     Последующие  события легко читались по  остальным следам: зверю удалось
вырваться  с  поляны,  он  бросился  по  крутому  откосу  вниз,  но  собаки,
вцепившись  в  него, распяли задние ноги и, волочась следом,  тормозили  его
ход. Зверь, отгребаясь передними  лапами, дотащился  донизу  и, обняв старую
пихту, умер.
     Мы спустились под откос.
     --  Кто  это  сало выдрал?  --  указывая  на разодранный  медвежий зад,
спросил я Левку. Морда пса выражала полную невинность.
     Через час, когда тушу разделали, Левка не выдержал и за несколько минут
успел  набить свой ненасытный желудок. Днепровский, испытывая  его жадность,
еще  долго отрезал маленькие кусочки  мяса и бросал  ему в  рот. Кобель  все
глотал и глотал, пока желудок не перестал принимать пищу. Тогда он подошел к
выброшенным кишкам зверя и долго сдирал с них жир.
     У костра возился  Алексей, раскатывая вновь заведенное тесто. На откосе
дымилась печь,  сложенная на плите из  камней. Она  была  низкая,  уродливой
формы, сделанная наспех, всего лишь для одной выпечки.
     Когда в нашу экспедиционную жизнь врывалось какое-нибудь примечательное
событие -- форсирование опасной переправы, преодоление снежных перевалов или
благополучное восхождение на один из пиков,  -- мы считали возможным сделать
небольшую передышку на один день.
     Что может быть вкуснее свежей, только что испеченной на костре лепешки?
Она и  пышная, и ароматная, хороша  к супу,  а  к чаю  еще  лучше. В походе,
бывало, проголодаешься, достанешь случайно забытый в кармане кусочек лепешки
и  наслаждаешься им. Трудно описать, каким он  бывает вкусным, да, пожалуй и
понять  трудно тому,  кому не приходилось испытывать  длительное  отсутствие
хлеба.
     Нужно  сказать, что галеты и сухари в условиях длительного хранения, да
еще при постоянном передвижении  вьючно, быстро портятся, главным образом от
сырости. Мы всегда возили с собой муку и, как обычно принято  в экспедициях,
выпекали  пресные  лепешки  на  соде и только  в более  длительные остановки
выпекали кислый хлеб.
     Мне  вспомнилась  одна вынужденная  голодовка,  когда после пятидневных
скитаний  без  продуктов по  дремучей  тайге  я  набрел на  стоянку, недавно
покинутую наблюдательской  партией нашей же экспедиции. По оставшимся следам
нетрудно было  угадать, что  люди останавливались  для обеда.  Я подобрал на
земле кости и все мало-мальски съедобное. И вдруг -- о счастье! -- кто-то из
обедавших  оставил  кусочек  горелой  хлебной  корки  величиной  в  половину
спичечной  коробки.   Я   схватил   ее  и   бережно  стал   есть,  откусывая
микроскопические доли. Никогда в жизни я не едал ничего более вкусного!
     ...  Алексей,  засучив  выше  локтя  рукава  голубой  косоворотки,  как
заправский пекарь, мастерски управлялся с тестом. Он  не  заметил даже,  как
подбежала его любимая собака.
     --  Черня!  -- вскрикнул  повар, когда пес лизнул его в лицо. --  Я  же
говорил,  что  ты не заблудишься! 6 полем тебя,  дружище!  -- Ишь  как брюхо
раздуло.
     Мы сняли котомки и  уселись у огня отдыхать. Павел Назарович, Лебедев и
Кудрявцев  уплыли рыбачить и вот-вот должны были вернуться.  Остальные  были
заняты своими делами:  кто у костра, кто на берегу реки. Пугачев занимался с
Самбуевым в палатке.
     Самбуев очень плохо владел русским языком и совсем не умел читать, хотя
по-бурятски читал хорошо. Пугачев взял на  себя труд  научить его в это лето
русской грамоте.
     -- М-а-а-м-а... К-а-а-ш-а... -- тянул медленно Самбуев.
     -- Часа три сидят,  -- таинственно доложил мне Алексей. -- Шейсран  уже
девять букв знает, говорит: "Легче дикую лошадь объездить, чем русскую букву
запомнить!"
     Учитель и ученик лежали на брезенте перед открытым букварем, и Самбуев,
водя длинными пальцами по буквам, тянул медленно и напряженно:
     --  П-а-а-п-а... М-а-а-ш-а... -- а  пот буквально ручьем  катился с его
лица, будто он нес большой груз.
     -- Хорошо, -- сказал Пугачев, -- теперь покажи, где слово "мама".
     Самбуев долго смотрел на крупные буквы,  водил  по ним  пальцем и вдруг
заявил:
     -- "Мама" тут нету...
     -- А ты знаешь, что такое мама? -- допытывался учитель.
     -- Знаю. Папа работай, мама дома живи.
     -- Правильно, ну  теперь  покажи,  где слово "мама". Самбуев, не думая,
ткнул пальцем в слово "Маша" и произнес:
     -- Мама...
     -- Неверно! -- поправил его Трофим Васильевич. -- А покажи, где Маша.
     Тот вдруг пристально посмотрел на учителя и обиженным тоном сказал:
     -- Маша Кирилл Лебедев рюкзак клади, другой Маша не знаю.
     --   Скажи,  Шейсран,  когда  ты  читаешь,  то  думаешь  по-русски  или
по-бурятски? -- спросил Пугачев.
     -- Нет, русский  думай не  могу, голова  болит, бурятский  читай, думай
хорошо.
     -- Если ты  хочешь научиться читать по-русски, то нужно во время чтения
думать по-русски  и понимать, что  обозначают те слова,  которые ты читаешь,
иначе не научишься.
     -- Хорошо,  --  ответил ученик.  -- Завтра утром встаю, весь день думай
только русский, а нынче давай довольно!
     -- Пока не покажешь, где Маша, я тебя не отпущу.
     Самбуев недоверчиво посмотрел на учителя, и довольная улыбка расплылась
по его лицу. Он полез за пазуху и из внутреннего кармана достал завернутую в
газетный лист фотографию, подаренную Лебедевым.
     -- Ты думаешь, это Маша? -- спросил он.
     --  Нет,  Шейсран,  ты не понимаешь, давай читать снова! -- упорствовал
учитель.
     С реки  донесся  голос Лебедева. По пенистым  волнам  крутого  переката
скользила долбленка с рыбаками. Все бросились встречать их. Я тоже спустился
на берег.
     -- Рыба пошла! --  крикнул  Павел Назарович и стал выбрасывать из лодки
на берег крупных хариусов.
     --  Мое внимание было отвлечено другим.  Голубая  вода  Кизира, как мне
показалось, приняла мутно-бирюзовый  цвет и потеряла свою  прозрачность. Это
обстоятельство не на шутку встревожило меня, и я  сейчас же поделился своими
мыслями с Павлом Назаровичем.
     -- Может  вода прибывает  и начинает мутнеть, дни-то ведь теплые стоят,
-- сказал он и тут же добавил: --  Неплохо  поторопиться  с отправкой лодок.
Ой, как худо будет идти в большую воду, да и опасно.
     На  душе стало тревожно. Мы  двигались слишком медленно, даже  подумать
страшно --  за одиннадцать  дней прошли двадцать восемь километров. А  весна
мчалась  вперед.  Она уже  достигла  верховьев  Кизира,  его  многочисленных
притоков и там,  сгоняя снег с  крутых  откосов гор, заполняла вешней  водою
русла  бесчисленных  ручейков.  Они-то  и приносили  в  Кизир  муть, которая
превращала голубой  цвет  воды  в бирюзовый. Теперь  можно было сказать, что
зима ушла безвозвратно; но как ни радостен был приход весны, мы  были против
ее  поспешности. Мы не  успели в лучшее время забросить груз на Кизир, весна
опередила нас.
     Лагерь  на устье Таски был последним завершающим перед большим походом.
Теперь впереди борьба, успехи, и может быть, и горести. С завтрашнего дня мы
уже полностью отдаемся своей работе.
     В восемь  часов вечера праздник  для нас  закончился. Началась упаковка
снаряжения, продовольствия и прочего  экспедиционного имущества для заброски
лодками по Кизиру в глубь Саяна.

ЧЕРЕЗ ПРЕГРАДЫ К ЧЕБУЛАКУ



     Лодки уходят вверх по Кизиру.  К  перевалу по Таске. Нас  выбросило  с
плота на  наносник. Где же Левка?  Трагический  случай с  кабаргой. Разгадка
следопыта.

     Второго мая лагерь пробудился рано. Тучами грязнилось небо.  С гор  дул
свежий,  прохладный  воздух,  глотаешь его  как  ключевую  воду и  не можешь
насытиться. В нем и  аромат земли, и  запах  набухших почек и  прель  тающих
снегов. Весна входила и горы с робким звоном ручейков, шелестом прошлогодней
травы  да  журавлиным  криком  в  небе.  Но  еще  не  было  зелени.  Природа
пробуждалась медленно, ее пугали ночные заморозки и холодные ветры.
     Тучи постепенно увеличивались, соединялись, смешивались  одна с другой,
и скоро за  ними исчезли вершины гор. Все живое, разбуженное утренней зарей,
смолкло,  затаилось. Глухо  шумел  Кизир,  не  шевелился  мертвый  лес,  как
обреченный, он ждал последней бури, чтобы уйти в покой.
     Лодки  были  загружены  с  вечера.  Кудрявцеву,  командиру  "флотилия",
предложено ценой любых  усилий добраться до правобережного притока Кизира --
реки Кинзелюк  -- и там, недалеко от устья, сложить груз. Если по каким-либо
причинам  товарищи туда не  доберутся, им разрешалось разгрузиться на  устье
Паркиной речки.
     Кудрявцев и  отправляющиеся  с ним пять человек  представляли этот путь
только  по рассказам  Павла  Назаровича. Помимо того, что  они  должны  были
толкать шестами тяжело груженные лодки вверх  по быстрой реке, им предстояло
пересечь  третий  порог, самый  опасный,  и  бесконечное  количество шивер и
перекатов.  Успех зависел не только от ловкости шестовиков,  но  также от их
напористости и осторожности.
     Время, потребное для выполнения задания, инструкция не ограничивала  --
оно было слишком неопределенно и зависело прежде всего от весеннего паводка.
Если  высокий  уровень  воды в  Кизире  продержится  долго,  то  путь  будет
чрезвычайно  тяжелым. Но мы надеялись  на весну дружную и без дождей. В этом
случае вода  с гор скатится быстро, и  уровень  Кизира войдет в норму скоро.
Чтобы Кудрявцеву было легче разыскать нас при возвращении с вершины реки, мы
наметили места трех будущих лагерей на Кизире.
     Шесть человек уходили в далекий и трудный путь. Они уже стояли в лодках
и, опираясь на шесты, ждали последней команды.
     Павел Назарович еще раз по-хозяйски осмотрел  долбленки,  ощупал, ладно
ли лежит груз, накрытый брезентами и увязанный веревками. На его озабоченном
лице   вдруг  сошлись   брови,  что-то  предупреждающее   было  во  взгляде,
направленном на Кудрявцева.
     -- Помни, Арсений, с водой не шути, тем паче на Кизире, промажешь -- не
успеешь  захлебнуться,  как  упрячет. На авось  не  рискуй! Лучше  семь  раз
отмерь, а раз  отрежь, -- и,  обращаясь ко всем, старик добавил: -- В омутах
Кизира много соболиных, беличьих да колонковых  шкурок, котомок, ловушек, да
и  не  один  промышленник туда  ушел. С  меня тоже  не раз  река брала ясак.
Говорю, осторожнее, очертя голову не лезьте.
     -- Можно трогать? -- крикнул Кудрявцев.
     -- Счастливого пути! -- ответили мы.
     Три пары  шестов  приподнялись  и толкнули лодки вперед. Дружные  удары
слышались  тише  и тише, а ползущие близко у берега лодки  все  уменьшались,
пока не исчезли из виду.
     Темнолиловая туча все больше заволакивала горы.  В их прорехах раза два
показалось солнце,  позже  бесследно исчезнувшее в мутной гуще.  Стая  гусей
нестройно  пролетела над водой,  как  бы  следуя за тучами. Туда же  летели,
перекатываясь по тайге, косяки мелких птиц, будто там, в глубине  гор, можно
было укрыться от непогоды.
     Порыв  ветра донес глухой неясный гул из недр леса.  Заржала отбившаяся
от табуна лошадь. Над рекою просвистела пара гоголей. Еще несколько минут, и
пошел мелкий дождь.
     Ветер  усиливался,   встрепенулся  костер,   захлопали  борта  палаток.
Разгулялась,  зашумела непогодь.  Усилился  дождь. Подхлестываемый  сильными
шквалами  ветра, он потоком лил во всех направлениях. Небо точно взбесилось.
Палатка дрожала от напора. Отовсюду, словно раскаты грома, доносился треск и
стон падающих деревьев.
     Мы  уже были  готовы  выступить  в поход на Чебулак, но  из-за непогоды
пришлось  задержаться.  Со   мною   собирались   пойти  Павел   Назарович  и
Днепровский. Они сидели с  котомками, выглядывая  из палатки и надеясь,  что
ветер угонит тучи.
     Мы готовились  совершить первый далекий  маршрут.  Наш путь пересекали:
два перевала, расположения которых ни мы с  Днепровским, ни Павел  Назарович
не  знали; порожистая  река  Ничка; ее большой приток Тумная, а за ней-то  и
возвышается скалистый  голец Чебулак  --  наша конечная  цель. Задача  этого
маршрута  --  определить  возможность постройки  на Чебулаке  геодезического
пункта и наметить  более значительные вершины соседних хребтов для следующих
пунктов. Попутно  мы  должны были наметить подходы к гольцу для геодезистов,
которым придется посетить Чебулак после нас.
     А  дождь,  не  ослабевая,  все  шел  и  шел,  будто  в  облаках плотина
прорвалась. Не стихал грохот падающих деревьев.
     --  Неправда, перестанет, -- говорил Днепровский, прислушиваясь к  шуму
дождя.
     -- Смотря что "перестанет". Если  перестанет ветер, то считай  -- дождя
хватит на  весь  день, -- отвечал  ему  Зудов,  нетерпеливо  посматривая  из
палатки. --  Но,  кажется, ветер осилит,  вишь, как  он расшевелил  тучи  --
вот-вот разорвутся:
     Действительно,  ветер усилился. Тучи  распахнулись голубой бездной,  и,
словно  из  пасти чудовища, на  землю упали  серебристые потоки света. Стало
теплее, в береговых кустах ожили голоса птиц.
     Груз наш состоял из теодолита, топора, двух котелков, рыболовной сетки,
различной  походной  мелочи и незначительного  количества продовольствия. Мы
рассчитывали,  что зеленая тайга под Чебулаком будет милостива  и  добавит к
нашему  скромному  рациону  несколько  глухарей,  а  на  реке   можно  будет
настрелять уток и наловить рыбы. Четвертым нашим спутников был Левка.
     На предварительное  обследование Чебулака мы  отводили  девять дней. За
это время  Пугачев  с  Бурмакиным, Алексеем  и  Самбуевым займутся лошадьми,
вьюками, прорубят  тропу вверх по  Кизиру -- словом, подготовятся к большому
переходу.
     Просторная  долина Таски, замкнутая  невысокими  горами,  была  покрыта
засохшей  пихтовой тайгою. Но там мы чаще  встречали зеленые кедры, росшие в
виде небольших  перелесков.  Подвигались  медленно,  отходя  или  пробираясь
сквозь завалы.  Как  надоела нам  всем мертвая  тайга! А  тут, как на  грех,
приходилось  часто останавливаться, то груз неладно лежал на спине, то ремни
слишком  резали плечи, то обувь  жала ноги,--  этим всегда отличаются первые
дни путешествия, пока человек не свыкнется с условиями.
     Павел Назарович, следуя таежным традициям, по пути  все время заламывал
веточки.
     -- Зря заботишься, -- говорил ему Прокопий. -- Неужели на обратном пути
заблудимся?
     --  Может  и зря, но труда-то не трачу, рука сама  по привычке  делает.
Тайга, она и есть  тайга,  заблудиться в  ней немудрено  (*На  следующий год
геодезическая партия нашей экспедиции, следуя от гольца Чебулак, заблудилась
и случайно набрела на заметки Павла  Назаровича Люди были  очень  благодарны
старику).
     -- Разве раньше не был здесь? -- спросил я.
     -- Не  приходилось. Но  захребетные места хорошо знаю,  не  раз соболей
гонял. Захаживал туда по Ничке на лодке да зимой на лыжах по реке ходил.
     -- Где переваливать будем, не собьемся?
     -- Собьемся  с пути  -- не  беда. На хребет  выйдем --  должен бы место
узнать.
     Чем дальше  мы отходили от Кизира, подбираясь к водораздельному хребту,
тем  глубже становился снег. Под действием  тепла последних дней  он размяк,
стал  водянистым, и  мы  буквально плыли.  На  перевал  выбраться  так  и не
удалось.   Заночевали  в  небольшом  сыролесье,   сохранившемся   в  вершине
перевального  ключа.  А небо  оставалось хмурым, и ветер  не стихал.  Левка,
зарывшись в мох под старым кедром и уткнув морду в хвост, спал.
     --  Собака  опять  непогоду  чует: голодная  уснула,  --  сказал  Павел
Назарович, поглядывая на потемневшее небо.
     И действительно, еще не успел свариться ужин, как на огонь стали падать
мокрые пушинки снега.  Ночь обещала  быть холодной.  Шесть  толстых  бревен,
попарно  сложенных  концами  друг на друга, должны  были обогревать  нас.  Я
постелил вблизи огня хвойные ветки, положил под голову котомку  и, укрывшись
плащом, уснул раньше всех.
     В  полночь  меня разбудил  холод.  Днепровский  и Павел Назарович мирно
спали.  Спины их были завалены снегом, а  с той части  одежды, которая  была
обращена  к огню,  клубился пар. Несмотря  на то,  что  товарищи  находились
одновременно под  действием  высокой  и низкой температуры  и спали  в сырой
одежде, им было тепло, и они отдыхали.
     В  десять часов 3 мая  мы достигли безымянного перевала водораздельного
хребта. Впереди и глубоко внизу Ничка прятала между утесов свой быстрый бег.
За ней  по горизонту тянулись бесконечные  горы.  На  западе они  обрывались
первозданными  скалами, образующими  мрачную  вершину Чебулака.  Путь к  ней
лежал через  юго-восточный  край Шиндинского хребта по  бесконечным ущельям,
прикрытым  пестрой шубой отогретых  лесов. Панорама безнадежно уныла:  серые
полосы обрывов, камни да огромные поля снега.
     --  Узнаю,  ей-богу,  узнаю!  --  говорил,  волнуясь,  Павел Назарович,
показывая  загрубевшей  рукою вперед.  -- Видите, клочок тумана  --  под ним
Дикие озера. А сюда гляньте -- вниз по  реке утесы выткнулись, там  Ничка  с
Тумной сливаются.  На устье  ветхая избушка  стоит,  еще  отцами  сложенная,
только туда нам далеко, лучше через озера  пойдем. А вот видите -- два горба
вытыкаются -- это  Кубарь. Он почти у  истоков  Нички, а  вишь,  как в горах
расстояние  скрадывает,  кажется, будто  рядом.  Все тут  узнал,-- по-детски
радуясь, говорил старик.
     К Ничке спускались по крутому ключу, забитому размякшим снегом.
     Неприятное впечатление  оставила у нас  эта  река. Какая  стремительная
сила!  Сколько буйства  в  ее потоке, несущемся неудержимо вниз  по  долине!
Неуемные перекаты  завалены крупными валунами, всюду на поворотах наносник и
карчи. Мы и думать не могли  перейти ее вброд.  Пришлось сделать плот.  Пока
Павел Назарович  на  костре распаривал тальниковые  прутья,  мы с  Прокопием
заготовили  лес, благо  что  сухостоя  много  было на берегу.  Связав бревна
тальниковыми  кольями, мы через три  часа  были готовы  покинуть левый берег
Нички.
     Время неудержимо летело вперед.  Уплывало  к горизонту ласковое солнце.
Туда спешили разрозненные туча и сдавленная скалами река.
     Мы  оттолкнулись от берега и, подхваченные  течением, понеслись вниз по
реке.  Я  с  Прокопием  были на гребях,  а  Павел Назарович,  стоя  лицом  к
опасности, строгим взглядом следил за рекою.
     -- Берите вправо, камни! -- командовал он.
     Плот, отворачивая нос или корму, проносился мимо препятствия.
     -- Скала!  Гребите  влево,  разобьет! -- И мы всей  силой  налегали  на
весла.
     Плот  то  зарывался в волны,  то, скользя,  прыгая через камни, бился о
крутые берега,  а  мы  с Прокопием  все гребли.  Наконец,  справа  показался
пологий  берег  и устье  неизвестного ключа. Мы  решили прибиться. И  вот  у
последнего  поворота  плот совсем неожиданно влетел в крутую шиверу. Справа,
слева и  впереди,  словно ожидая  добычу, торчали крупные камни. Вода вокруг
них  пенилась, ревела. Плот, как щепку, бросало из стороны в сторону, било о
камни, захлестывало. Но по какой-то  случайности обошлось все  благополучно.
Мы уцелели и уже готовы были благодарить судьбу, как вдруг впереди за утесом
мутный поток  раскинулся ржавой бездной,  за которой, как привидение,  вырос
взъерошенный  наносник. Плот  подхватила очередная волна.  Блеснула под ними
текучая зыбь. До слуха донесся потрясающий крик Павла Назаровича:
     -- Залом, бейте влево!..
     Старик бросился ко мне, схватил руками гребь, но уже было поздно.  Плот
с невероятной силой летел к наноснику. Развязка надвигалась. Я выхватил  нож
и  перерезал на  Левке ошейник. И все  вдруг оборвалось.  Смутно помню,  как
раздался  треск, крик,  я взлетел  в воздух, раскинув  руки  и  ноги, словно
летяга,  повис  на сучке  и  на  какое-то мгновение потерял  память, не  мог
понять, что случилось.  Увидел ноги Днепровского, повисшие в  воздухе поверх
наносника, -- его выбросило  далеко вперед. Разбитый плот, приподняв  высоко
переднюю часть,  с  тяжелым стоном  перевернулся  и, ломая греби, исчез  под
наносником.
     -- Помогите! -- послышался сквозь рев бушующей реки человеческий голос.
     Только теперь я  увидел  Павла  Назаровича.  Держась руками  за  жердь,
висевшую  низко над водою, он  пытался вскарабкаться на нее, но  поток тащил
старика под наносник. Он сколько мог работал ногами,  пытался  приподняться,
однако силы покидали  его. Пока я добрался  до старика,  у него сорвалась  с
жерди рука, и я уже в последний  миг поймал его за фуфайку, но  вытащить  не
мог. Старик  захлебнулся, отяжелел от  намокшей одежды  и не  показывался из
воды. На помощь подполз Днепровский,  и мы вдвоем вырвали почти безжизненное
тело Павла Назаровича из беснующегося потока.
     С его одежды ручьем стекала ледяная вода. Голова безвольно свалилась на
плечо.  Нижняя челюсть отпала. Из-под  полуоткрытых век смотрели обезумевшие
глаза, переполненные ужасом. Старик хотел глотнуть воздух, но  дико закашлял
и, сдавив руками грудь, упал на наносник.
     Жизнь  медленно  возвращалась  к нему:  вначале  наступил озноб,  затем
сгладились черты лица, он тяжело поднял голову и вдруг что-то вспомнил.
     -- Табачок, братцы,  намок, --  произнес он  хриплым шепотом,  доставая
из-за пазухи мокрый кисет.
     Но разве до табачку было  в эту минуту. Мы оттерли ему руки и ноги.  Он
еле двигался. Поделились с  ним сухой одеждой. Как только  мы убедились, что
Павел  Назарович  остался цел и невредим, вспомнили про нашего четвероногого
спутника, Левку.
     -- Неужели он попал под наносник?
     -- Левка! Левка! Левка! -- кричал Днепровский.
     Звук улетал по реке и терялся в  шуме волн. Собаки нигде не было видно.
Мы решили, что она погибла.
     С нами на наноснике оказалось только два рюкзака, о которых в последнюю
минуту вспомнил Прокопий и которые вместе с нами были  выброшены  на бревна.
Рюкзака с теодолитом и части  продовольствия,  сетки, ружья и двух  шапок не
было.
     Странный остров, на  который нас выбросил  поток, был  сплетен из сотен
стволов самой  различной  толщины и всех  пород, какие  росли по реке Ничке.
Основанием  ему служила небольшая  мель,  теперь  покрытая водой. Много  лет
стоит он  там.  на  главной  струе  реки, и от  напора воды,  будто разбитый
параличом, дрожит, издавая неприятное гуденье.
     Несмотря  на  всю  неприглядность   нашего  положения,   оно  не   было
безнадежным. Мы были даже  рады тому,  что река выбросила нас на наносник, а
не на камни в шивере.
     В  одном  из  спасенных   рюкзаков  оказался  топор,  --  эта   находка
окончательно рассеяла  зародившееся  было сомнение  в  благополучном  исходе
нашей переправы. Даже Павел Назарович повеселел и,  достав  из рюкзака сухой
табак, закурил трубку. Мы сразу приступили к поделке  нового  плота, надеясь
все же переправиться на  правый берег реки. Но у  нас не было ни веревки, ни
гвоздей, чтобы  связать  или скрепить бревна,  а  тальниковые  прутья  росли
только  на  берегу. Пришлось отпороть все ремни на рюкзаках,  снять пояса  и
подвязки  на  ичигах.  Но  этого  не хватало. Тогда пустили  в ход белье. Мы
готовы были пожертвовать всем, лишь бы скорее покинуть ужасный остров.
     Пологий  берег,  куда  мы  стремились  попасть,   начинался  метров  на
четыреста ниже нас и тянулся не более как на полкилометра. Нужно было успеть
пересечь реку раньше того места, где кончался пологий берег.
     Наш новый плот не был способен выдержать длительное путешествие. Первый
же  удар  о  камни  грозил отдать нас  во  власть потока. Помощи  было ждать
неоткуда. Только риск мог решить дело.
     Как  только  мы оттолкнулись  от наносника,  течение подхватило плот  и
стремительно понесло  вниз по реке. Мы работали  шестами,  стараясь изо всех
сил тормозить, но сила потока увлекала плот все ниже и ниже. Мелькали камни,
шесты то и дело выскакивали из воды, чтобы сделать гигантский прыжок вперед.
Нас  захлестывало валом.  Борьба  продолжалась  не  более  двух  минут.  Все
работали молча.
     Наконец мы у цели.  Плот с разбегу ударился  о  береговые камни, лопнул
пополам и, развернувшись, снова  понесся, подхваченный  течением.  Но нас на
нем  уже  не  было. Следом за  плотом,  спотыкаясь,  по  камням бежал  Павел
Назарович.
     --  Чего  же  вы  стоите?  Белье-то уплыло!  --  кричал  он,  продолжая
молодецки прыгать по камням. Но плот уходил все дальше.
     -- Штаны-то у меня домотканные, грубые, как же я без белья ходить в них
буду? -- горевал Зудов.
     Мы  развели  костер, развесили  одежду Павла Назаровича и только  тогда
вспомнили  про  голод. Небо  попрежнему  оставалось затянутым облаками, и по
реке Тянул  холодный  низовик.  Пока варили  обед,  я  прошелся берегом, еще
надеясь найти след Левки. Но напрасно, нигде никаких признаков.
     Отогревшись у костра и подкрепившись рисовой кашей, мы накинули рюкзаки
и пошли дальше,  взяв направление на северо-запад. Теперь вместо  ремней  мы
привязали к рюкзакам веревки, сплетенные из тальниковой  коры (лыка). Они же
заменяли нам пояса. Крутой ключ, по которому мы поднимались, скоро кончился,
и  мы оказались на  верху  правобережного  хребта. Вдруг  до  слуха  долетел
знакомый лай, и все насторожились. Прокопий даже снял шапку.
     -- Левка жив! -- радостно вырвалось у него. -- Ниже залома лает.
     Еще  с  минуту  мы  прислушивались,  затем,  как по команде,  бросились
обратно к Ничке.
     По лаю Левки,  в  зависимости  от интонации голоса и  настойчивости, мы
обычно  угадывали, кого  он  облаивает;  медведя, сохатого или загнанную  на
дерево росомаху, но на этот раз мы терялись в догадках -- так пес никогда не
лаял.
     -- Наверное, попал меж скал и выбраться не может, вот и орет! -- заявил
Павел Назарович.
     Спустившись к реке, мы за  поворотом увидели Левку. Он  стоял у  скалы,
зубчатый  гребень  которой спускается  к  Ничке, и,  приподняв  морду, лаял.
Оказалось, что  на  одном  из  остроконечных выступов этой  скалы, на  самой
вершине стояла небольшая кабарожка. Ее-то  и облаивал Левка. Увидев нас,  он
бросился  к  скале и,  пытаясь  взобраться наверх, лаял и злился. А  кабарга
стояла спокойно,  удерживаясь  всеми  четырьмя  ножками  на  самой  вершине.
Справа, слева  и  спереди скала обрывалась стеной,  и  только  к хребту,  от
выступа шел узкий каменистый отрог. Мы  были удивлены,  какой рискованный  и
рассчитанный  прыжок  нужно было ей  сделать,  чтобы попасть на тот  выступ,
который кончался площадкой буквально в ладонь.
     -- А это кто  там? -- крикнул Днепровский, заглядывая на другую сторону
скалы.  -- Тут тоже  кабарожка, -- добавил он обходя выступ. Мы поспешили за
ним. Там,  за  поворотом,  в россыпи, как  раз  против  выступа, на  котором
продолжала стоять кабарожка, лежала, корчась в  муках, вторая, более крупная
кабарга. Заметив  нас,  она  приподнялась,  чтобы  прыгнуть,  то  тотчас  же
беспомощно  упала на  камни.  У  нее  были сломаны  передние ноги, а  глаза,
черные, как уголь, метались из стороны в сторону, точно она откуда-то  ждала
облегчения.
     -- Упала, бедняжка, с утеса! -- сказал Павел Назарович.
     Днепровский вытащил  нож и  прекратил  мучения  кабарожки. Сомнения  не
было: спасаясь от Левки, кабарга хотела вскочить на выступ, но не рассчитала
прыжка и сорвалась.
     -- Не может быть, чтобы кабарга промахнулась, прыгая с уступа на уступ,
-- возражал Днепровский. -- Тут что-то другое!
     День  клонился  к  вечеру. Павел Назарович  поймал Левку, я  взвалил на
плечи кабаргу, и мы, спустившись пониже,  решили на этом закончить суетливый
день.  Прокопий  остался  у  скалы.  Следопыт  хотел  разгадать,  что  же  в
действительности было причиной гибели кабарги.
     Ночной приют мы нашли  под  густыми елями,  росшими небольшой группой у
соседнего утеса.  Тревожный день  угасал вместе  с солнцем,  закатившемся за
розовеющие  громады  скал.  Долину заполняли  таинственные сумерки. Заречная
тайга курилась  холодеющей  дымкой. От каменистых берегов отступала уставшая
на  перекатах  Ничка.  Костер и  вечерняя прохлада,  наступившая сразу,  как
только небо очистилось от облаков, были желанными и необычно приятными.
     Мы ожидали Днепровского.

     Кабарга  --  это самый маленький олень  и, пожалуй,  самый  изящный.  Я
однажды видел на  песке след сокжоя  (*Сокжой -- северный олень. Из копытных
зверей заселяемых Сибирь, сокжой имеет там самое широкое распространение  Он
живет  в  тундре,  тайге   и  на  высоких  горах  Питается  главным  образом
лишайниками и мхами но  весною любит пощипать  только что пробившуюся зелень
по сырым местам, а летом  не прочь покормиться зелеными листьями кустарников
В Саянах  сокжой  занимает главным образом  верхний  ярус леса  и  белогорий
Осенью звери сбиваются в большие стада и сообща всю зиму кочуют  по открытым
местам), на который ступила кабарга, и был  удивлен. Оказалось,  что  след у
нее  в шестнадцать раз меньше  следа ее  старшего  брата.  Природа отдала  в
безраздельное  пользование  кабарги  скалистые горы  с  темными ельниками  и
холодными ключами.  Нет более приспособленного к  жизни  в скалах животного,
чем  кабарга.  Нужно  видеть, с  какой  быстротой она  носится  по  зубчатым
гребням,  по карнизам, по скалам,  с какой ловкостью  прыгает по уступам. Но
жизнь   этого   маленького  оленя,   несмотря  на  его  приспособленность  к
обстановке, полна тревог.
     В  Сибири  кабарга держится  по  всем  горным  хребтам  за  исключением
густонаселенных районов, где она давно исчезла.
     В крупной россыпи, поблизости от  ягеля  и воды, или в вершине ключа, в
корнях  и чаще,  самка-кабарга в мае приносит  двух телят,  реже одного, еще
реже трех.  По  внешности они представляют маленькую копию матери;  такие же
высокие задние ноги по сравнению с передними, такая  же голова, напоминающая
морду  борзой. С  первых дней появления  телят  на свет  над  ними властвует
страх, и  до конца  жизни  он является их постоянным спутником. Я никогда не
видел на  кабарожьей тропе  следов  маленьких телят даже в тех  районах, где
кабарга водится в большом количестве (среднее течение  реки Олекмы, верховья
реки  Зеи, Купари,  Маи). Мать-кабарга бывает  вместе  с телятами  только во
время кормежки.  Она  не  видит игры,  которой забавляются утренними  зорями
телята. Мать обычно живет вдали от детенышей, чаще в соседних ключах, видимо
боясь своим постоянным присутствием выдать малышей. Спрятанные в россыпи или
в чаще, телята проводят первый месяц жизни  в скрытом убежище. Большую часть
времени  они спят  и  только с появлением матери,  которая приходит в строго
определенное  время, проявляют  признаки жизни.  Взбивая мокрыми  мордочками
вымя  матери,  они  жадно  сосут молоко  и  от наслаждения  бьют  крошечными
копытцами о  землю. Чтобы  удовлетворить свое  материнское  чувство, кабарга
должна  довольствоваться  этими   короткими  минутами  и,  не  задерживаясь,
исчезать. А малыши снова прячутся до следующего прихода.
     Несколько  раз  мне  приходилось  слышать  в  тайге  странный  звук  из
трех-четырех высоких нот,  нетерпеливо повторяющийся несколько раз. Это, как
оказалось, кричали проголодавшиеся телята  кабарги. Так они зовут мать, если
почему-либо  она  не  пришла  во-время.  Услышав  призывной  крик,   кабарга
бросается, на  него, даже если это и не ее дети. Нередко прибегают на крик и
самцы. Охотники,  узнав эту повадку кабарги, делали "пикульку" из небольшого
кусочка  березовой  коры.  И   довольно  удачно  подражают  голосу  теленка.
Обманутая  мать бросается на этот  звук  и падает, простреленная пулей. Этот
хищнический способ  был  широко распространен до революции, он-то и является
главной  причиной  полного  исчезновения  кабарги во  многих горных  районах
Сибири.
     Примерно через  месяц после отела  молока  у  матери не хватает,  чтобы
утолить все возрастающий аппетит телят, и они  предпринимают первую  попытку
найти корм. В малом возрасте  кормом  для них являются листья кустарников да
ягель, который растет там же, поблизости от убежища. Эти прогулки учащаются,
но ходят телята на кормежку  только утром и вечером, совсем недалеко, причем
всегда одной тропинкой.  Вот  почему  редко удается  в  июле встретить следы
малышей. Мать  же,  наоборот,  приходит к телятам разными  путями, не  делая
тропы. Эти  два явления в жизни кабарги играют большую роль  в ее борьбе  за
существование.
     В конце августа телята  настолько осваиваются  с обстановкой, что могут
уже сопровождать мать. Они учатся прыгать по скалам, прятаться при появлении
опасности и удирать от врага.
     Только  с  августа  на кабарожьих тропах  и  видны следы телят. С этого
времени,  хотя  малыши  и  сопровождают мать, начинается  их самостоятельная
жизнь -- жизнь, полная неожиданностей и тревог.
     Кто  из  хищников не  любит  поохотиться  за  кабаргой! Рысь,  попав на
кабарожью тропу, способна  сутками лежать  в засаде, поджидая добычу.  Филин
стремительно  бросается на  кабаргу,  не упуская случая засадить свои цепкие
когти в бока жертвы. И соболь хотя невелик зверек, но в охоте за кабаргой не
уступает старшим  собратьям. Десятки километров он способен идти бесшумно по
следу, распутывая  сложные петли в глубоком снегу.  Он выждет момент,  когда
животное приляжет отдохнуть  или  начнет  кормиться. Один-два  прыжка  --  и
соболь торжествует победу.  Кабарга  со страшной  ношей на  спине  бросается
вперед, но напрасно в быстром беге ищет она  спасения! Зубы  хищника глубоко
впиваются ей в  шею, брызжет кровь из порванных  мышц, силы  быстро покидают
кабаргу, в глазах темнеет, и она замертво падает на землю.
     По  отношению к кабарге  природа  проявила  излишнюю  скупость.  Она не
наделила ее ни острыми рогами, ни силой  ни хитростью. Это самое беспомощное
животное в борьбе  с врагом.  Она всегда прячется, оглядывается, ее тревожит
малейший шорох. Но природа  не осталась совсем уже безучастной к ее  судьбе.
Взамен острых рогов, хитрости и силы у кабарги есть удивительная способность
взбираться на такие уступы, куда никто, кроме птицы, попасть не может. Такие
места  называются  отстойниками.  Я  не  раз видел  кабаргу  на  отстойнике.
Удивительное спокойствие овладевает ею: ни появление человека, ни лай собаки
уже не пугают животное -- там она уверена в полной своей недосягаемости.
     Но, оказывается, есть и такой хищник, который умудряется добыть кабаргу
на  отстойнике.  Это  росомаха  Она  берет  кабаргу  упорством. Росомаха  не
выслеживает и не скрадывает. Напав на свежий след,  она бросается вдогонку и
гоняет кабаргу до тех  пор, пока та не станет на отстойник.  Росомахе именно
этого и нужно.  Она взбирается на скалу выше отстойника и оттуда прыгает  на
кабаргу.
     Однажды,  путешествуя  по  Олекме  раннею  весною,   я  с   проводником
Карарбахом  нашел под скалою, где был отстойник,  две выбитые в снегу лунки.
От  одной шел вверх  след росомахи  и терялся  в  скале,  вторая лунка  была
окровавлена, всюду  валялась  шерсть кабарги, и недалеко мы нашли спрятанные
хищником  остатки  добычи.  При  всей  своей  жадности он не смог так  много
съесть. Меня крайне удивило, что следа прихода росомахи под скалу не было, а
был только выходной след, и я сейчас же спросил Карарбаха:
     -- Ведь не на крыльях же она сюда слетела?
     -- Росомаха  прыгай со скалы на кабарожку, но один раз  мимо, потом еще
раз ходи вверх, прыгай люче и вместе с кабарожкой упади вниз, -- пояснил он.
     На  этот раз  отстойник находился  на высоте  восьми метров от земли, а
прыгала росомаха с высоты примерно одиннадцати метров. Под отстойником лежал
глубокий снег.
     Когда начало темнеть, пришел Днепровский.
     --  Неправда,  ваша  кабарга  сама бросилась  со  скалы! --  сказал он,
подсаживаясь к костру Мы были крайне удивлены таким неожиданным выводом.
     -- Ну, этому я не поверю, --  возразил Зудов. -- По-твоему, получается,
будто зверь сам лишил себя жизни, так, что ли?
     --  Может  и  так,  да только вам со мною не  спорить,  я  ведь  принес
доказательства, -- ответил Прокопий.
     Он  держал   в   руках  вырезанный   ножом  маленький  кусочек   земли.
Присматриваясь внимательно, я заметил на этом кусочке два  отпечатка копытец
кабарги: один маленький,  второй побольше,  причем  большой  след перекрывал
маленький.
     -- Это и все?  А где же доказательства самоубийства?  --  разочарованно
спросил  я,  совершенно  не  понимая,  как можно  по  этим  двум  отпечаткам
разгадать причины трагической гибели животного.
     -- А что еще нужно? По ним-то я и узнал, что произошло на скале!
     И  Днепровский, бережно  положив возле  себя кусочек принесенной земли,
стал рассказывать.
     -- Это была мать той кабарожки, которую мы видели на утесе. Она погибла
из-за своего детеныша. Я взбирался на скалу, ходил далеко по берегу, и всюду
мне попадались на  глаза только два следа -- маленький и большой. Видно  эти
две кабарожки давно тут жили.  Видел я там и Левкин  след. Ну и непутевая же
собака! Вместо того, чтобы,  выбравшись на  берег после  аварии, поспешить к
нам,  он разыскал  следы кабарожек  и  занялся  ими.  Животные, увидев такое
чудовище,  бросились спасаться в  скалы и, стараясь  сбить  врага со  своего
следа, прыгали на карнизы, петляли  по щелям, бегали по чаще. Но разве Левку
обманешь?  Его след  всюду, куда  ни  забегали  кабарожки.  Вначале мне было
непонятно, почему они  все кружатся  поблизости от  скалы.  Оказывается, тот
выступ, где стояла кабарожка, -- отстойник. К нему идет маленькая тропинка с
северного  склона, она проложена  до того большого камня, который  навис над
выступом  и с которого кабарга прыгает  на отстойник.  На тропе я срезал эти
два следа. Видите -- маленький след примят большим, значит первой по тропе к
отстойнику  пробежала маленькая кабарожка,  ее-то  мы и  видели  на выступе.
Можно было  бы подумать, что они прошли одна за другой по тропе,  но в одном
месте  на берегу реки я  видел  только след  большой  кабарожки  да  Левкин.
Значит, после того как меньшая стала на отстойник, мать еще пыталась отвести
Левку  от  скалы, но это ей не удалось.  Левка  упорно шел по следу, и скоро
кабарга  принуждена  была  сама  спасаться  на отстойнике.  Вот  тогда-то  и
пробежала она  по тропке, но отстойник  оказался занятым,  а  позади наседал
Левка.  Выхода  не  было,  и мать  прыгнула с  того  камня,  что  повис  над
отстойником, прямо под скалу. Вот и все! -- заключил Прокопий.
     Павел  Назарович  почесал  седую  бородку  и  покачал  головой  в  знак
согласия.
     -- Это могло быть! --  подтвердил  он. --  Прыгни  она на отстойник  --
погибли бы обе...
     -- Она ведь мать и  за это заплатила жизнью, -- продолжал Прокопий.  --
Помните наших рысей на севере? -- вдруг  обратился он  ко мне. -- Где-то они
теперь, да а живы ли?
     То, что вспомнил тогда Прокопий о рысях, было разительным примером силы
материнского инстинкта у животных.
x x x

     Был жаркий день июля. В тайге все притаилось,  спряталось и даже листья
березы  привяли  от  горячих  солнечных лучей. Я  с  проводником  Тиманчиком
возвращался на базу к  стойбищу Угоян, на Подкаменной  Тунгуске. Ни  тяжелые
котомки, ни жаркие лучи летнего солнца так не  изнуряли нас, как гнус. Утром
не  давали  покоя комары. Когда же  мы стали собираться  в путь,  навалилась
мошка, а затем  появился  и паут (*Паут -- овод). Вся  эта масса надоедливых
насекомых сопутствовала нам весь день. Вначале мы отмахивались, но скоро это
утомительное  занятие  до  того надоело, что мы решили  не  сопротивляться и
сдаться "на милость победителей".
     Тропа  вела на  верх пологого  хребта.  Солнце  продолжало немилосердно
палить. Мы торопились, зная,  что по пути до  реки,  на расстоянии  двадцати
километров, нигде не сможем утолить жажду, а следовательно и отдохнуть. Наши
собаки  Чирва и  Майто буквально изнывали от жажды.  В  каждом  распадке они
бросались искать воду, но напрасно.  Вот  уже третья неделя, как на  небе не
появлялось  ни облачка. Влага исчезла и в распадках и в мелких  ключах. Даже
таежные речонки обмелели до неузнаваемости.
     Пересекая  высохший ручей, мы вдруг услышали лай. Зная, что наши собаки
не  облаивают птиц, бурундуков,  а  белку --  только в сезон,  и что в  этом
районе  не  бывает  сохатого,  мы  подумали о  медведе и  бросились  на лай.
Оставаясь  незамеченными, мы  то ползли бесшумно  по траве,  то, нагнувшись,
пробирались по чаще, а лай становился все слышнее. Доносился треск сучьев  и
возня. Ползем еще вперед. У меня в руках готовое  к выстрелу ружье. Цель уже
близко. И вдруг мой спутник, выпрямляясь во весь рост, говорит:
     -- Она не медведь.
     Я тоже встал, и  непонятное разочарование овладело мною. Собаки, увидев
нас,  принялись  лаять  с еще большим азартом. Оказалось,  что предметом  их
внимания был небольшой ворох наносника, обнимавший корни старой ели. Видимо,
в  дождливое время ручей,  возле русла которого  мы  находились,  заполнялся
водой, иначе наносник никак не мог бы попасть под ель.
     До крови изодрав морды, собаки  грызли  зубами палки,  работали лапами,
пытаясь разобрать наносник. Мы не могли понять, кого они загнали туда.
     Я  заглянул под  наносник и поразился  странному  звуку.  Он  напоминал
ворчание кошки,  когда  у  нее пытаются  отобрать  кусок  мяса,  только  что
стащенный  из-под  рук  хозяйки. В  темноте различались  две пары светящихся
точек,  прямо  смотревших  на меня. Еще  несколько секунд -- и  в корнях ели
показались  две усатые  мордочки.  Собаки,  увидев,  что  я  хочу  разобрать
наносник, неистовствовали.
     --  Наверно, маленький  рысь,  -- сказал  эвенк.  -- Тут видишь, всякий
разный косточка есть, это они кушай.
     Он  оказался  прав.  Под  елью  прятались  маленькие  рыси.  Мы  решили
разобрать сушник  и  унести малышей к  себе на  стойбище.  Сколько страха  и
возмущения было в  глазах  этих маленьких  животных. Прижавшись друг к другу
спинами,  они  дружно  отбивались  от нас  лапками и  злобно, как  взрослые,
ворчали. Я снял гимнастерку, завязал воротник и пленил малышей.
     Солнце стояло в зените. В тайге было душно, даже в тени. Хотелось пить.
Я приподнял свою ношу и хотел было идти, когда Тиманчик остановил меня.
     -- Наверно, близко вода есть, иначе рысь тут живи не могу.
     Действительно, ведь не могли же  малыши жить без  воды, тем  более, что
они уже питались мясом. Тиманчик быстро разыскал еле уловимую глазом тропу и
пошел по ней. Освобожденные  собаки побежали вперед.  Снова раздался лай,  и
долетевший   до   слуха  треск  стал  удаляться  в  противоположном  от  нас
направлении.
     "Не старая ли рысь?" -- подумал я.
     Когда шум стих, мы разыскали воду, вернее маленькое болотце, к которому
ходили на водопой рысята.  Вода в нем была  теплая и далеко не свежая, но мы
все же утолили жажду и продолжали путь.
     Собак еще не  было.  Малышей я  нес в рюкзаке. Каждый толчок  раздражал
рысят, и они не переставали ворчать, выражая свое негодование.
     Вечерело, но жара не спадала. Мы снова изнывали от жажды. Я старался не
думать  о воде, но мысли о ней  неотступно преследовали меня, как назойливая
мошкара. Наконец,  пологий  хребет кончился, и мы стали спускаться в долину.
Ничего не хотелось,  кроме  воды  и прохлады; даже предстоящий  отдых  после
длительного пути не соблазнял нас.
     Но вот окончился крутой спуск,  скоро  остался позади  и  сосновый бор,
граничащий   с  береговыми  елями.  Еще  полкилометра  пути,   показавшегося
бесконечно  долгим,  и мы  увидели  знакомую  поляну,  а  затем  услышали  и
долгожданный  шум  реки. Только тут нас догнали  собаки. Не задерживаясь  на
поляне, мы поспешили к воде. Мы  пили, купались, как  дети радуясь прохладе.
Через десять минут не осталось и следа усталости.
     Предстояла   ночевка.  Хотелось  есть,   но  в  наших  котомках,  кроме
маленького кусочка пышки, ничего не было, если, конечно, не считать  чайника
и небольшой сковороды, на которой  обычно жарили рыбу. Но ведь мы находились
в  тайге,  поэтому отсутствие  запасов продовольствия не смущало нас. Пока я
устраивал ночлег, привязывал собак и возился со своими пленниками, Тиманчик,
усевшись на гальку, достал нож и срезал с собственной головы небольшую прядь
волос,  затем вынул из шапки два голубых  перышка кедровки  и  белой  ниткой
прикрепил  все к  маленькому  рыболовному  крючку. Через  несколько  минут я
увидел  в его руках  искусно сделанную мушку, на которую он собирался ловить
хариусов.  Но  вода  в  реке  была  настолько  прозрачной,  что  нужно  было
прикрепить крючок к бесцветному  поводку, иначе рыбу  не  обманешь. Тиманчик
нашел в  своей дорожной сумочке оленью жилу, которыми эвенки  починяют олочи
(*Олочи -- обувь из лосины), отделил от нее  три тончайшие нитки, из которых
и ссучил поводок.
     Тиманчик  мастерски  обманывал хариусов. Я сам был свидетелем того, как
жадно бросались хариусы на обманку,  и ровно через полчаса рыба уже жарилась
на сковородке.
     Надвигались сумерки. В июле в этих местах  почти  не бывает темноты: не
успеет вечерняя заря погаснуть, а уж на востоке разгорается утро. Но человек
быстро привыкает  к светлым ночам и в положенное время легко засыпает. После
ужина я решил посмотреть рысят. Они не спали, были голодны, скучали о матери
и  не понимали, почему их  лишили родного уголка  под старой елью. Но стоило
мне только прикоснуться к рюкзаку, как сейчас же слышалось гневное рычание.
     Им  было,  видимо,  немного больше  двух  месяцев. В глазах  рысят жила
злоба, прикрытая теперь чуть заметной печалью неволи. Они прижимались друг к
другу  и в оборонительной позе предупреждающим взглядом  смотрели на меня. Я
закрыл  рюкзак, проверил, надежно  ли привязаны собаки, и стал готовиться ко
сну. Тиманчик уже отдыхал.
     По реке  струилась прохлада,  и вместе  с ней на  зеленый покров долины
ложилась роса.
     Ночью, часа в два,  раздался отчаянный лай собак. Мы вскочили. Кто-то с
треском  удалялся  от  бивака.  Тиманчик  быстро  спустил  собак. Скоро  лай
повторился несколько поодаль. Тиманчик с берданой в руках бросился на лай; я
последовал  за  ним. Мы  еще  не успели добежать до дерущихся,  как по  лесу
разнесся отчаянный  визг собаки Майто. Хорошо,  что было светло. Выскочив на
поляну, мы увидели катающийся на земле клубок.
     Борьба была настолько  ожесточенной, что  даже наше появление  осталось
незамеченным. В  общем клубке  мы разглядели животное светлой  окраски.  Это
была  крупная  рысь.  Подобрав под себя  Майто,  она  так и застыла, стиснув
стальными челюстями горло собаки. Чирва, спасая  сына, сидела на спине зверя
и зубами  рвала  ему хребет. Майто  задыхался  и чуть  слышно  хрипел. В два
прыжка Тиманчик  оказался возле  дерущихся.  Бердана, описав в воздухе круг,
угодила прямо в лоб  рыси и переломилась пополам. Тогда эвенк, как безумный,
принялся стволом колотить зверя. Удары, рычание, предсмертное хрипенье Майто
-- все смешалось.
     Через минуту  рысь свалилась на бок, но челюстей не  разжала,  -- так и
умерла  с  задушенным Майто. Горю Тиманчика не было предела.  Хорошая собака
для эвенка -- его благополучие. "Только неудачник живет в  тайге без лайки",
-- так говорят эвенки.
     Тиманчик разжал пасть  рыси и, приподняв  безжизненного Майто, стал его
тормошить, пытаясь пробудить признаки жизни, но это ему не удалось.
     Мы вернулись к месту ночевки,  раздумывая над странным поведением рыси.
Обычно она не выдерживает натиска собак и отделывается от них, забравшись на
дерево,  или просто удирает. Что же заставило эту  рысь вступить в  неравное
единоборство с собаками?
     Там, где произошла схватка собак с  хищником, мы нашли мертвого  зайца.
Это заставило нас призадуматься.
     Рысь несомненно была матерью  малышей. Видимо, вернувшись после дневной
охоты с пойманным зайцем к  детям, она не нашла  их  в гнезде  и пошла нашим
следом,  неся  в  зубах добычу.  У стоянки  она,  наверное,  сделала  круг и
затаилась в том месте, куда  ветерок доносил запах ее детенышей. По нему она
догадалась, что  малыши живы. Материнский инстинкт мгновенно заглушил страх,
сделал  ее  необыкновенно  ловкой; она  незамеченной  пробралась к  стоянке,
рассчитывая стащить или покормить детей, но собаки окружили ее.
     Все  стало понятно,  и мне  не  нужно было  спрашивать у Тиманчика  что
заставило рысь вступить в борьбу с собаками и почему наше появление ночью на
поляне не испугало ее.
     Утром мы были на стойбище.
     Много времени прошло с тех пор. Наши маленькие рысята привыкли  к пище,
подросли,  но  были  они сыты или  голодны, в их глазах я  никогда  не видел
примирения.  Они  все  время  находились в каком-то  напряженном  состоянии,
особенно  самка.  Она не  смотрела  в  глаза  человеку,  вечно  пряталась  и
беспричинно раздражалась.
     Следующей весной, когда нашим питомцам уже  было по году,  они особенно
остро  переживали  неволю и своим  поведением  вызывали  у всех нас  чувство
сожаления. Наконец  я не выдержал и решил отпустить их в тайгу. На  лодке мы
поднялись  вверх по  реке,  к устью Чулы, переночевали и  отпустили рысей на
волю. Наш путь шел дальше к вершине Подкаменной Тунгуски.
     В тайге еще таял снег. Вода в реке неизменно поднималась  и скоро вышла
из  берегов,  вынудив  нас  вернуться  на  стойбище.  Каково  же  было  наше
удивление, когда, подплыв к старой ночевке,  мы увидели наших рысей, сидящих
на наноснике! Заметив нас, они поднялись  и отошли к кустам. Не знаю почему,
но мы  радовались этой  встрече. Рыси к нам не  подошли. Мы  оставили им все
свои запасы мяса, рыбы, хлеба и уже никогда больше не встречали их.

ПОД НАМИ ВЕРШИНА ЧЕБУЛАКА



     Дикие озера.  Тропой сокжоев.  Привал на  Тумной.  Неожиданный  гость.
Ночной снегопад. На  подъеме по грани цирка. Снова  открылся Саян.  Марал на
недоступной высоте.

     Пережив прошедшим  днем много тревожных минут, мы к вечеру так измотали
свои  силы,  что  желали  одного  --  спокойного  сна.  Даже  ночной  холод,
постоянный наш спутник, сжалился над нами и не будил всю ночь.
     Мы  проснулись еще до солнца. Седой  туман сползал  с мертвенно бледных
склонов  гор. Далеко за  щербатым хребтом  разгорелась  багряная  зорька.  В
посветлевшем холодном лесу проснулись птицы.
     Левка неохотно покинул нагретое  место. Он лениво  потянулся, зевнул во
всю  свою огромную пасть и,  осмотревшись, замахал хвостом. День обещал быть
безоблачным.
     В  шесть  часов  наш  маленький  отряд  уже  шел  вдоль крутого  ключа,
поднимаясь на  верх пологого  отрога.  Как  только  мы  оказались  там, то в
северо-западном направлении во всем своем величии увидели голец Чебулак. Его
тупая снежная вершина господствует над всеми прилегающими горами.
     С боков  его сжимали синие  ленты  хребтов  с  серебрящимися на  солнце
откосами. А дальше за гольцом чернели гребни, убегавшие на запад  в туманную
дымку. Склоны  Чебулака изрезаны  круто спадающими ключами и  снизу опоясаны
темнозеленой полосою густой хвойной  тайги. Кое-где по крутым снежным скатам
взбегали отдельные кедры, там же чернели пятна отогретых россыпей да обломки
развалившихся  скал.   К  нам  голец  обращал  глубокий  цирк,  оконтуренный
гигантскими стенами обнаженных пород.  Подступ  к  вершине Чебулака охраняли
бесчисленные скалы, они-то и придавали великану суровый вид.
     До Чебулака оставалось не более двадцати километров. Наметив кратчайший
путь,  мы тронулись дальше. На широкой  равнине,  за перевалом, развернулись
два  озера,  соединенные между  собою узкой проточкой. Это  Дикие озера. Они
были  покрыты льдом, и только вытекающий из западного водоема  ручей местами
освободился  от  зимних  оков  и,  заполняя  весенним  шумом  узкое  ущелье,
скатывался к реке Тумной.
     А солнце высоко поднялось над  нами  и заливало ярким светом всю горную
панораму. Позади, над хребтом Крыжина, появилось досадное серое облачко. Оно
лезло на вершины и, увеличиваясь, расползалось по гребням.
     -- Опять к снегу... -- сказал Павел Назарович, первым заметивший его.
     За озером неожиданно попалась глубокая тропа, только что проложенная по
снегу прошедшим впереди стадом сокжоев. Они, так же как и мы, направлялись к
реке Тумной.
     Повидимому,  звери  совершали  переход  к  летним  пастбищам,  шли  без
кормежки, оставляя после себя взбитый до земли снег. Не оставалось сомнения,
что  вожак  не в первый  раз  вел  стадо  этим  путем. Тропа удачно обходила
завалы, чащу, крутые  распадки. Дойдя до  Тумной,  сокжои  расположились  на
отдых  вблизи  кедра,  у  скалы, на  единственной  поляне, освободившейся от
снега.  Когда мы приблизились, раздался сильный  треск. Стадо  в  беспорядке
бросилось  через  реку, но выскочить на крутой  берег не смогло и в смятении
остановилось.
     Их было всего одиннадцать сокжоев различных возрастов. У взрослых между
ушей виднелись  черные вздутия  --  будущие рога,  взамен  отпавших зимою. И
только у одного, самого крупного сокжоя эти вздутия были большие и уже имели
форму рогов.
     Приподняв головы и насторожив уши, звери в недоумении смотрели  на нас,
не подозревая опасности.  Но вот у одного из-под  ног вырвался камень, и все
разом  сорвались с мест. Сокжои разбились на две группы: одна бросилась вниз
по реке, вторая --  вверх. Левка волновался. Казалось, вот-вот он кинется на
Днепровского, который держал пса на своре (*Свора -- ремень, шнур).
     Река Тумная немного меньше Нички и до  слияния с ней течет на юго-запад
глубоким каньоном. Долина имеет мрачный колорит. Со всех сторон давят на нее
нависшие  обрывы,  осыпи,  жмет  лес.  Над  руслом,  заваленным округленными
обломками  скал, нависла ольховая чаща, берега  забиты наносником. Небольшие
плесы  и  заводи под  крупными  валунами  изобиловали хариусом --  любителем
холодной и  быстрой струи.  В  Тумной,  пожалуй, чаще, чем  в  других  реках
Восточного Саяна,  попадаются таймени. Мне удалось поймать к обеду несколько
хариусов, и  Павел Назарович приготовил  из них вкусную  уху.  Если бы мы не
потопили свое ружье, не исключено, что и медведь не ушел бы от нас.
     Удивительная беспечность овладевает иногда этим зверем. На поляне,  где
мы  остановились, дымился  костер,  вокруг  была  развешана  мокрая  одежда.
Медведь спускался вниз по реке, медленно шагая между камней. Низко опущенная
голова покачивалась из стороны в сторону: видно, ему лень было поднять  ее и
посмотреть  вперед.  Днепровский схватил Левку и,  пока тот не  видел зверя,
прижал  к себе.  Павел Назарович  только что снял  с  огня чайник, да  так и
застыл  с  ним.   Ничего  не  подозревая,  медведь  подошел  совсем  близко,
остановился, разгреб лапой  мох, подобрал языком корешок,  похрустел зубами.
Заглянул  в пустоту  под  камнем,  но вдруг поднял голову, да так и замер от
неожиданности.
     -- Чай пить с нами! -- крикнул Павел Назарович.
     Зверь рявкнул и привскочил.  Увидев вблизи себя  людей,  он с  перепугу
метнулся назад, затем бросился через воду  и сколько было сил  стал  удирать
наверх по гребню.
     -- Ух! Ух! Ух! -- еще долго доносился оттуда панический рев.
     --  Видимо,  и  медведя  не  обидел  Чудо-зверь страхом, --  сказал  я,
вспомнив эвенкийскую легенду.
     Немного  перекусив,  мы  благополучно  переправились  на  правый  берег
Тумной. Во второй половине дня  погода резко изменилась. Подул ветер, и небо
затянулось тучами,  медленно передвигавшимися к  западу. Похолодало.  Мы шли
узким  ключом,  утопая  в  размякшем  снегу.  Одежда  наша  быстро  вымокла,
отяжелела. Усталые ноги с трудом передвигались.
     Чем дальше от Тумной, тем теснее сжимались ущелья, тем круче становился
ключ. Скоро нас встретил настоящий кедровый лес, спустившийся с Чебулака.
     Какими необычайно красивыми  показались старые,  увенчанные белесоватым
мхом кедры! Распластав по земле свои могучие корни, они будто приветствовали
нас, покачивая вершинами.
     -- Вот под  тем  кедром и расположимся ночевать!  --  говорил  уставший
Павел Назарович, указывая  на толстое дерево,  нижние  ветви  которого почти
лежали на снегу.
     Кедров было много, каждый манил к себе, и  мы  переходили от  дерева  к
дереву, выбирая лучшее среди лучших.
     Где-то,  за  невидимым  Чебулаком,  потух  отсвет  короткой  зари. Горы
медленно  растворялись в синей дымке вечерних  сумерек. Сближался  горизонт,
сливаясь с еще более потемневшими тучами, и  древняя тайга,  приютившая нас,
погружалась в молчание.  Большой  костер из  кедрового сушника отбрасывал от
стоянки наседавшую темноту весенней ночи. Развесив мокрую одежду, полуголые,
мы уселись  у огня  и долго не  могли отогреться. Ну как не  помянешь добрым
словом костер! Сколько приятных минут доставляет он промерзшему  путнику! Он
и  согреет,  и  порадует,  и  обережет твой сон.  Да и  нет  более  глубоких
раздумий, чем у костра, когда  остаешься с ним наедине. Усядешься поближе  к
огню, обнимешь  сцепленными  руками согнутые  в коленях ноги и смотришь, как
огонь пожирает сушник, как  в  синих вспышках плавятся  угли, а мысли бегут,
бегут, напоминая о прожитом.
     К ночи порывы ветра усилились, еще больше закачалась тайга, пошел снег.
     На счастье, он продолжался недолго. Сквозь поредевшие облака  к нам под
старый кедр  заглянула луна. Она появилась точно из глубины  бездны и залила
все вокруг серебристым светом.
     Я встал. Тишина была полная. Будто зачарованные, боясь стряхнуть с себя
покой,   стояли  прихотливо  убранные  снежными   хлопьями  кедры.  Миллионы
причудливых  огоньков,  словно  алмазы, то вспыхивали,  то  гасли  в снежных
гирляндах,  украсивших ветви деревьев. А луна, поднимаясь все выше  и  выше,
заглянула,  наконец, в самую  чащу леса. Сквозь  густую хвою  лучи  ложились
светлыми полосами  на белый снег. Туда же падали  тени  от  деревьев. Полосы
яркого света смешивались с темными тенями, и чудесный узор украшал тайгу.
     Утром нам пришлось зедержаться.  Дальше подход к  Чебулаку был  прикрыт
еще более глубоким снегом, под которым  прятались  рытвины, валежник, кусты.
Нужно  было  сделать  лыжи,  хотя  бы примитивные,  иначе не  пройти.  Вчера
последний километр до стоянки мы буквально брели по пояс в снегу.
     Холодный  утренний  воздух   был  чист  и   прозрачен.  Зубчатая  линия
Хайрюзового  белка вырисовывалась  на фоне голубого неба необычайно четко. В
кронах  старых кедров,  усыпанных хлопьями ночного  снегопада, вспыхивали  и
переливались блестки солнечных  лучей.  Но  на  дне ущелья длинной  заплатой
лежал затаившийся туман. Я предсказывал своим спутникам хороший теплый день.
     -- Не торопитесь угадывать, день большой, -- отозвался Павел Назарович,
отделывая ножом лыжу. -- Туман, что на Тумной, скажет точнее...
     Я еще раз  посмотрел на кусочек неба между горами и  на лес, освещенный
ярким солнцем.
     -- Вот если туман с реки начнет  подниматься вверх, то  непременно быть
дождю -- это уж без ошибки, -- пояснил старик.
     В  десять часов мы покинули нагретое место  под  кедром. Поднимались по
ручью, пропилившему  проход по дну  глубокого и скалистого ущелья.  Нависшие
над ним отроги Чебулака имели вид разрушенных стен, с острыми утесами, будто
нарочито выброшенными поверх  волнистой глади  леса. Дно  же  ручья завалено
бесформенными  обломками,  как  бы умышленно  преграждавшими  путь. Вода  то
мчалась, пробиваясь сквозь узкие щели скал, то терялась  между каменных глыб
и накипевшим  за  зиму льдом,  то, оглашая воздух стоном,  падала  в бездну,
образуя  бесчисленные водопады.  Картину  дополнял нескончаемый  рев потока,
глухие  отголоски  береговых  скал  и  мрак,  пропитанный  вечной  сыростью.
Единственный  путь  --  правой стороной  ущелья.  Но  что  это  за путь!  Мы
карабкались на  стены, удерживаясь руками за кусты, перебирались сквозь щели
и заросли, снова и снова спускались на дно ручья, чтобы обойти скалы. Но чем
выше  поднимались,  тем  меньше  нагромождений,  хотя  крутизна  все   более
увеличивалась, идти становилось легче.
     С  нами вместе по склону Чебулака  взбиралась и густая тайга. Мы видели
вокруг себя приземистые кедры, украшенные длинными прядями седых лишайников,
молодую поросль, прикрытую  густой тенью старых деревьев, да  могилы умерших
великанов, затянутые  плотным покровом зеленого  мха. Наконец-то мы попали в
настоящую девственную тайгу. Было бы странным увидеть здесь следы топора или
остатки костра. Только тропы сокжоев да следы соболей пересекали наш путь. И
всегда, погружаясь в  эту  неприветливую атмосферу лесной чащи,  переживаешь
странное состояние подавленности, какую-то приниженность  при виде столетних
кедров, сомкнувших над тобою свои жесткие кроны.
     Туман так  и не поднялся от реки -- он как бы растаял в лучах весеннего
солнца.  К вершине  мы пробирались гуськом, поочередно прокладывая лыжню. Не
выдерживая  крутизны,  лес  стал  редеть.  Все   чаще  встречались  толстые,
уродливо-корявые   кедры,   полузасохшие,  сгорбленные,  дупляные.   Деревья
выглядели  жалкими  от  перенесенных  суровых зим.  У  кедров,  растущих  на
небольшом  прилавке, расположились биваком. Тут-то и  заканчивалась  верхняя
граница леса, опоясывающая снизу голец.  Времени до заката солнца оставалось
еще много.  После  обеда  мы с  Прокопием решили  идти на вершину,  а  Павел
Назарович остался устраивать  ночлег. Хотелось скорее добраться до цели. Мне
думалось,  что  с  Чебулака мы  многое увидим и  более  точно  определим наш
дальнейший путь.
     От стоянки направились к гребню и по уступам стали взбираться на хорошо
видневшуюся вершину  гольца.  Лес  остался  позади. Слева  показался  крутой
склон,  покрытый  рубцами  надувного  снега, а  справа, сразу же от  гребня,
обрывались отвесными стенами скалы, образующие тот самый цирк, что видели мы
с Диких озер. Теперь он лежал под нами, глубоко врезаясь в  голец,  мрачный,
полусферической формы. Его стены снизу  подбиты  крупной осыпью -- результат
продолжающихся  разрушений скал. На днище ступенчатого  цирка  темнели пятна
замерзших озер, соединенных между собою  извилистой полоской ручейка. Там же
были  заметны продолговатые бугры, заросшие  кустарником,  вероятно, морены.
Тени  скал оберегали  от солнца  плотный снег,  покрывающий длительное время
года дно цирка.
     Гребень,  по  которому мы поднимались,  был почти гол. Постоянные ветры
сдули с  него снег.  Россыпи (из них сложен гребень)  покрывал  бледножелтый
ягель  и различные  лишайники.  В  расщелинах  мы видели  кашкару  и  другие
рододендроновые  растения,  характерные  для  гольцовой   зоны.  Кое-где,  в
заветерках, попадались на глаза одинокие кусты ольхи да на площадках, поверх
выступающих скал, совсем крошечные ивки. Сгорбившись от непосильного холода,
они не растут вверх, а стелются, прячась за камни.
     Край скалы,  по  которому мы  поднимались,  у  вершины  гольца образует
причудливо-зубчатый  кант,  четко  вырезанный на фоне голубого  неба. Трудно
представить тишину, которая окружала  нас  среди гигантских  выступов  скал,
застывших россыпей  и ослепительно белых  снегов. Воздух замер, все млело  в
живительных лучах весеннего солнца. Ни единого звука не доносилось из цирка,
и только учащенные удары сердца слышались в груди.
     Чем  ближе  к  макушке,  тем  величественнее  открывалась  нашему взору
панорама Восточного Саяна.
     Вершина  Чебулака  крепко  скована  почти  заледеневшим  снегом.  Чтобы
взобраться на нее, мы сняли лыжи. Ноги скользили по твердой  поверхности. Мы
падали, поднимались и снова  упорно карабкались вверх. Наконец-то под нашими
ногами был тот самый голец, который два  дня тому назад издали поражал своей
грандиозностью.
     Мы  увидели  беспорядочно  скученные  гряды  гольцов,  утопающие  в  их
глубоких  складках залесенные  долины и  пологие, будто сглаженные  временем
белогорья. Край особенный по колориту, непревзойденный по красоте.
     Я достал тетрадь и, усевшись на снег, сделал несколько зарисовок.
     С севера  Чебулак обошло  Манское  белогорье. Оно  не вызывало  особого
восхищения.  Все плоское,  придавленное,  тупое. Взгляд невольно устремлялся
туда,  где вставали  вершины  гор,  украшенные синеватыми рубцами скал. Рука
привычными  движениями набрасывала  на бумагу горы, пики,  ключи. Но  взгляд
неизменно забегал вперед, силясь проникнуть в самую гущу скалистых  хребтов,
которые чуть заметно  вырисовывались  на востоке.  Правее вершины высоченных
гольцов прикрывали  ту  часть  Саяна, которая  больше всего нас  привлекала.
Именно там прятались те сказочные горы, куда редко проникал человек.
     Только я закончил зарисовку горизонта,  как раскрасневшийся диск солнца
спрятался  за мрачными отрогами ближних  гольцов. Долина  и  тайга покрылись
пеленой вечерних сумерек. А работы еще оставалось много. Нужно было детально
разобраться в рельефе, прилегающем к Чебулаку, выбрать подходящие  для новых
геодезических пунктов вершины  гольцов и наметить  к ним  маршруты. Пришлось
все это отложить на завтрашний день.
     Пока собирались в обратный путь, резко похолодало, и из расщелины цирка
подул ледяной ветер.
     С  кромки гольца  хорошо  был  виден  дым  костра,  разведенного Павлом
Назаровичем. Не  задерживаясь, мы  начали  спускаться. Это  оказалось  более
тяжелым,  чем  подъем.  Снег,  шапкой  прикрывающий  голец,  был  твердым  и
скользким. Нам пришлось поступить так, как поступают  дети, когда  без санок
спускаются с горки. По менее крутому склону мы скатывались на лыжах.
     Павел  Назарович  заканчивал устройство бивака. Он натаскал дров и  уже
сварил более чем скромный ужин, состоящий из небольшой порции каши и чая без
сухарей.
     В одном отношении наша стоянка была неудобной:  кедр, под которым мы  с
трудом разместились, имел редкую хвою, и все тепло от костра быстро уходило.
Сделанный  Павлом  Назаровичем  заслон  из  веток  тоже  слабо защищал  нас.
Холодный ветер беспощадно  расправлялся с костром и,  проникая  под  одежду,
холодил тело. А часов в одиннадцать температура пала до -- 15°, где там было
уснуть! Раза три принимались пить чай, таскали  дрова, а ночи не было конца.
Когда ж  наступило  утро,  у  нас  было  одно желание  -- скорее покончить с
Чебулаком и спуститься в тайгу.
     На этот раз на верх  гольца  вместе с  нами пошел  и  Павел  Назарович.
Ночной мороз так сковал ледяной коркой снег, что мы шли по  нему легко и без
лыж.  День  был солнечный, тихий. Пониже нашего лагеря лежал туман. Он скрыл
залесенные долины, узкие ущелья и широкие распадки. На его сером фоне теперь
хорошо  выделялись  хребты, отроги белогорья,  и это помогло нам более точно
рассмотреть рельеф.
     Поднимаясь  к  шапке  гольца, мы наткнулись на множество  ям, выбитых в
снегу, и удивились, так как вечером  их не  было. Как оказалось, ночью здесь
кормилось  стадо  сокжоев.  Незадолго до нашего прихода они  ушли  на север,
оставив  после   себя  несколько  троп.   Рассматривая  ямы,  мы  удивлялись
способности  этих  животных добывать себе  корм,  которым  зимой  в основном
является белый лишайник -- ягель. Природа наградила сокжоя таким чутьем, что
он легко  улавливает  запах  ягеля даже сквозь метровую  толщу снега.  Чтобы
добраться  до  корма, сокжои и  выбили  эти  ямы.  В  них они отдыхают после
кормежки и спасаются от зимних ветров.
     Когда  достигли  вершины Чебулака, туман заметно  осел.  Мы  подошли  к
скалистой кромке гольца и, усевшись на снег, долго рассматривали горы.
     На  востоке  мы   видели   тени   гор.  Косые   лучи   солнца,  освещая
противоположные склоны,  окантовывали серебристой полоской  хребты и гребни.
Кое-где, прорвавшись между щелями гор, лучи ослепительным снопом ложились на
крутые  откосы.  Сочетание световых  полос,  глубоких теней  и туманов  было
необычайно красивым.
     На Чебулаке мы  установили  столб и оставили  в  непромокаемом конверте
письмо Трофиму Васильевичу Пугачеву со всеми рекогносцировочными данными. Он
придет сюда после нас и закончит работу.
     В десять часов мы  уже  спускались  под голец. Павел  Назарович стал на
лыжи. Сквозь нависшие усы его проскользнула улыбка.
     -- Прокатимся? -- предложил он, глядя на нас.
     -- Нет, я еще жить хочу, -- ответил Днепровский.
     Старик махнул рукой и покатился вниз.
     Мы тронулись следом, но разве догонишь? Казалось, что мы стоим на одном
месте и  только один Зудов катится, -- с такой быстротой  он мчался  вниз по
занесенному снегом склону Чебулака. Следом за ним во всю прыть летел Левка.
     Не  отрывая  глаз,  мы  следили  за  стариком.  На  крутых  спусках  он
пригибался  к земле,  на  поворотах  наклонялся  в сторону и, лавируя  между
кедрами, уходил все ниже и ниже. Вдруг мы увидели, как взметнулись его руки,
кафтан  -- и  все  исчезло за снежной гранью ската. Мы поспешили туда. Лыжня
старика  оборвалась у  отвесной  стены десятиметрового уступа. Но под ним не
было Павла Назаровича.
     Оказалось, что старик с ловкостью юного спортсмена спрыгнул  вниз и был
уже  далеко. Мы сняли лыжи, обошли  уступ  и, спустившись в  ущелье, увидели
дымившийся костер и кипевший на огне чай.
     Павел  Назарович остановился на маленькой  поляне,  окруженной  старыми
кедрами.  Узкое, с  пологим  дном  ущелье  втиснулось между отрогами гольца,
круто спадающими к тайге. Ниже  ущелье расширялось, отроги становились более
пологими и там, где-то внизу, терялись в густом кедровом лесу.
     Мы основательно  почувствовали голод. К чаю, единственному нашему блюду
в это утро, полагалась горсть сухарей  на троих. Авария  на Ничке лишила нас
части продовольствия, которого хватило бы на обратный путь.
     После завтрака, если можно  так назвать  более чем скромную трапезу, мы
решили часок  отдохнуть. Под  толстым кедром  не было снега. Весеннее  тепло
распространилось по всей тайге. Устраиваясь у костра, я случайно  заметил на
одном из выступов отрога, примерно  в трехстах  метрах  от стоянки, какое-то
серое животное. Это оказалась самка  марала. Она стояла у самой кромки скалы
высоко над нами  и срезала  острыми зубами молодые побеги березки. Временами
она спускала передние  ноги на уступ  и, чудом удерживаясь почти вертикально
над  обрывом,  продолжала  пастись. Скоро  рядом  с  ней появился  годовалый
теленок. Животные наверняка  видели, как  мы таскали дрова, ломали ветки, и,
вероятно, слышали наши голоса.  Однако самка,  сохраняя  полное спокойствие,
улеглась  там  же  на  краю  обрыва  и только изредка поворачивала голову  в
стороны, окидывая взглядом  ущелье. Невдалеке кормился теленок.  Он свободно
ходил  по карнизам, взбирался  на скалы, удерживаясь на самых незначительных
выступах, а я с замиранием сердца следил  за ним. Мне хотелось узнать, какое
впечатление произведет  на  изюбров крик. Они сразу повернули головы в  нашу
сторону, но  не сдвинулись с  места. Этот  необычайный для  них  звук вызвал
только любопытство. Я крикнул еще несколько раз более громко, но впечатление
не изменилось.  Умные животные  как  будто понимали, что они  находятся  вне
опасности и что их покой надежно оберегают нависшие над ущельем скалы.
     Через  два  часа я увидел  маралов гораздо  ниже,  совсем  недалеко  от
стоянки. Заметив нас, они бросились вверх и исчезли среди скал.
     В этот день мы заночевали на реке Тумной.

В ДАЛЁКИЙ ПУТЬ



     Разграбленный лабаз.  Виновники пойманы с поличным. Караван тронулся в
путь.  Впереди снова  завал.  Ночевка  без костра под  дождем.  Кизир уносит
Бурку.  "Удавка".  Наводнение. Мы спасаемся на  лабазах. Маркиза  продолжает
капризничать.

     К концу третьего  дня  мы подходили к своему лагерю  на устье  Таски. В
мутных вечерних сумерках все  дальше и дальше отступали от нас горы Крыжина,
и скоро  их  зубчатые  контуры слились с  небом. Надвигалась  ночь. Будто по
мановению волшебной палочки оборвалась дневная суета пернатых. Казалось, все
живое мгновенно погрузилось в  крепкий сон, и  только  одни мы, ломая ногами
сучья, нарушали безмолвный покой ночи, да  где-то впереди шумел Кизир.  Этот
шум  придавал нам  силы, он манил к себе, обещая отдых,  а  главное -- пищу,
которой мы не имели уже два дня.
     Проходим   двести-триста    метров.   Откликаемся   Павлу   Назаровичу,
затерявшемуся где-то в завалах, и, наконец, выходим на устье Таски, к своему
лагерю. Ни костра, ни людей.
     "Неужели спят?" -- думал я, внимательно всматриваясь в темноту. Палаток
не оказалось.
     Вспыхнула спичка, на миг отбросив темноту. Ужас охватил нас: на стоянке
никого не было,  вьюки, свертки лежали разбросанными и  затоптанными,  земля
вокруг была взбита ямами.
     Павел  Назарович  принес  дров, и пламя  костра  осветило  безрадостную
картину разоренного  лагеря. Создавалось впечатление, будто грабители искали
что-то  среди  груза, в  поспешности  разбросав  его  по площадке. Мы  стали
собирать  вещи -- все они оказались целыми, и только один мешок,  с  соленым
медвежьим салом, был разорван и лежал пустым. Грязные куски жира валялись на
поляне, они-то и служили доказательством того, что в разгроме лагеря не были
повинны ни медведь, ни росомаха, -- звери съели бы сало. Так мы и остались в
неведении до утра.
     Наши товарищи ушли на прорубку тропы, вверх по Кизиру, оставив постели,
вещи и часть груза на сделанном лабазе, который и подвергся нападению.
     Все ярче разгорался костер.  Мы  с Павлом Назаровичем собирали вещи,  а
Днепровский возился с приготовлением ужина. Он разостлал  брезент, насыпал в
кружку сухарей, достал масло, банку консервов и что-то готовил на сковороде.
Запах жареного  масла,  распространившийся  по  лагерю  будоражил и без того
возросший аппетит. Не было сил отвести глаз от сковороды.
     После ужина мы не стали задерживаться у  костра. Четырехдневный переход
от  гольца Чебулака,  беспокойные ночи  у огня,  недоедание  обессилили нас.
Добравшись до своих постелей, мы тотчас уснули.
     Утром  нас  разбудило ржанье и драка лошадей. Я выглянул  из  спального
мешка и увидел  возле себя весь табун. Ближе всех ко мне  стоял Мухортик. Он
держал в зубах кусок  медвежьего сала и, мотая головой, тер его  о землю. То
же самое делали Рыжка и Соловей, а остальные, скучившись у ям, лизали землю.
     Проснулись Прокопий и Павел Назарович.
     Лошади,  увидев нас,  бросились к  реке,  и только Мухортик  остался на
месте.  Он выбросил изо  рта  сало и, вытянув "морду  вперед,  долго  шлепал
губами, разбрасывая пену.
     Разгадка  пришла сама собой. Лошади  пронюхали на  лабазе соль (ею было
присыпано  сало), разбили  несложную  постройку  и  устроили  себе  солонцы.
Медвежий запах  обычно вызывает у лошадей панический страх, но  тут  мы были
свидетелями того, как бесстрашно они расправлялись с салом, в котором всегда
сохраняется специфический запах зверя. Всему  причиной была, конечно,  соль,
до которой  лошади,  особенно весной, большие охотники!  Из-за нее-то они  и
пренебрегли звериным запахом.
     Безоблачное   небо  предвещало   хороший  день.  На   далеком   востоке
разгоралась заря. Тайга уже давно пробудилась.
     Шум реки, стук  дятла и крик селезней  -- все сливалось в одну бодрую и
радостную  мелодию.  Пробуждались и мрачные вершины сгорбленных хребтов. Они
как-то  приподнялись и  сурово встречали солнце, которое вот-вот должно было
появиться. Прошла еще минута ожидания -- и свежий,  как само утро, луч нежно
коснулся скалистых вершин далеких гор.
     Оторвавшись  от горизонта,  солнце  поднималось  все  выше  и  выше  и,
наконец, осветило нашу стоянку.
     Как хорошо бывает в  лесу в эти весенние дни! Какой чудесный и здоровый
здесь воздух! Сколько сил и бодрости вливает он в человека!
     Только мы  кончили завтрак, как в лагерь прибежал Черня. Он  бросился к
Левке, лизнул ему морду, видимо в знак приветствия, а затем стал ластиться к
нам.
     -- Наши идут! -- сказал Прокопий,  всматриваясь в лес. И действительно,
вскоре мы услышали говор, а затем и увидели  поднимающихся от реки Пугачева,
Лебедева и Других.
     За долгие годы своей работы  в экспедициях я не помню случая,  когда бы
мы  не   торопились.  Это,  видимо,  удел  всех  путешественников.  Пока  не
достигнешь  цели,  не  успокоишься,  а  если  когда  и  сделаешь дневку  или
передышку,  то  накопится  столько  работы,  что  и не  рад  отдыху.  Тогда,
пробираясь в глубь Саянских гор, мы должны  были особенно  торопиться. Никто
не знал, какие преграды  ждут нас впереди и сколько времени понадобится нам,
чтобы пересечь этот сказочный, полный неожиданностей край.
     Пока мы обследовали голец Чебулак, Трофим Васильевич со  своей  группой
успел  прорубить тропу  от Таски до  того места на реке,  где предполагалась
переправа на левый берег Кизира. Люди подобрали седла для лошадей, подогнали
нагрудники, шлеи и прожирили всю  сбрую. Лошадям предстояла  тяжелая работа,
поэтому было  очень важно,  чтобы седла равномерно  лежали  на  спинах и  не
скатывались при  спуске и  подъеме. В походе лошадь  чаще  всего выходит  из
строя от  набоя на спине, поэтому вьючному снаряжению мы  придавали  большое
значение.  Очень  важно,  чтобы  и  вьюки  состояли из  одинаковых  по  весу
полувьюков. Весь наш груз, включавший полуторамесячный  запас продовольствия
и технического багажа, упаковали для переброски.
     В результате  обследования  Чебулака  Пугачев  должен был  идти туда  с
несколькими  товарищами, чтобы  построить  на вершине  гольца  геодезический
пункт. Но там еще лежала  зима: много снега и  не было подножного  корма для
лошадей.
     Несколько дней нужно было  подождать. И  мы решили использовать эти дни
для совместного  обследования хребта Крыжина,  той именно части его, которая
расположена против Третьего порога.
     С утра весь лагерь пришел в движение.  Люди ловили лошадей, упаковывали
вещи,  делали  снова  лабаз,  чтобы здесь  оставить  груз,  необходимый  для
восхождения  на  Чебулак.  Все  торопились,  и  только  лошади  настороженно
посматривали на нас, не понимая, чем вызвана такая поспешность.
     Начали седлать лошадей. Те кони, которые  уже ходили  под седлами, вели
себя  спокойно,  другие сопротивлялись.  Они  не  подпускали  к  себе людей,
кусались, били  ногами.  Пришлось  потратить  много  времени  и  сил,  чтобы
водворить вьюки на спины животных.
     Хуже всего получилось с Дикаркой. Это табунная кобылица, не объезженная
под   седлом,   отличалась   диким   нравом.   Самбуев   с   трудом   подвел
сопротивлявшуюся  лошадь к  ящикам, а Лебедев  и  Бурмакин подняли  вьюки  и
только что намеревались  забросить  на  седло,  как  она  вздыбилась,  сбила
Лебедева с ног. Но Самбуев не выпустил повода. Закинув конец его за спину  и
будто опоясавшись им,  бурят изо всех сил сдерживал взбунтовавшуюся  лошадь.
Она бросилась вдоль берега, била  задними ногами, стараясь вырваться, но  мы
видели, как Шейсран, все более откидываясь  назад, тормозил ногами  ее  ход,
как круче и  круче клонилась набок  ее голова. Внезапно ударившись о дерево,
Дикарка остановилась. Мы подбежали ближе. Лицо Шейсрана оставалось спокойным
и только в маленьких черных, как уголь, глазах, прикрытых густыми ресницами,
играл задор. Дикарка напомнила ему диких лошадей колхозного табуна, объезжая
которых он получал величайшее удовольствие.
     -- Держи! -- бросил Самбуев, подавая повод Бурмакину.
     Дикарка вдруг насторожилась, как бы  стараясь  разгадать, чего хочет от
нее  этот человек,  и,  растопырив  задние  ноги,  приготовилась  к  прыжку.
Бурмакин тяжелой походкой продвинулся  вперед,  но не успел еще взять повод,
как Самбуев  очутился в  седле. Дикарка сделала огромный прыжок вверх, сбила
Бурмакина  с  ног  и,  споткнувшись о валежину,  грохнулась оземь.  Наездник
взлетел в воздух и, разбросав руки и ноги, упал далеко впереди.
     Бурмакин, не выпуская повода, навалился на лошадь,  прижал ее  голову к
земле.  Подскочил Шейсран.  Разгорячившись,  бурят  бросился  к  Дикарке  и,
усевшись в седло, повелительно крикнул Михаилу:
     -- Пускай!
     Дикарка вскочила.  Бурмакин успел закинуть ей на  шею  повод и, схватив
руками за уши, насильно склонил голову лошади к земле.
     --  Пускай!  --  уже  раздраженно  повторил  раскрасневшийся  в  азарте
Самбуев.
     Михаил, давая  свободу  Дикарке,  отскочил  в  сторону.  Но  лошадь  не
сдвинулась  с места  --  так  и осталась  с  наклоненной  головой  и  широко
расставленными ногами.
     Шейсран,  держась  одной рукой за  седло, стал подталкивать  ее ногами,
дергать  за  повод,  а   Бурмакин  махал  шапкой.  Дикарка  упрямилась.  Она
продолжала стоять не шевелясь, и только  круглые глаза  ее краснели от дикой
злобы.  Тогда  Самбуев хлестнул ее концом длинного повода, и лошадь, прыгнув
вперед, стала подбрасывать вверх то зад, то перед, билась на месте, стараясь
сбросить седока, а Шейсран продолжал  хлестать ее и кричал что-то непонятное
на родном языке.
     С ужасом мы отскочили в сторону, а лошадь все больше свирепела,  билась
под Шейсраном, затем сорвалась  с места, с дикой силой рванулась в сторону и
заметалась между деревьями.
     Она то падала,  то вдруг останавливалась, глубоко зарывая ноги в землю,
то поднималась свечой,  а Шейсран, не выпуская из  рук повода, не переставал
что-то кричать.
     Люди бросились  следом  за  ним.  Всполошились  лошади,  залаял  Левка.
Раздался треск сломанных сучьев.
     Шли  томительные  минуты  получасового ожидания.  Мы  все  собрались на
поляне,  кроме  Пугачева,  который  бросился  следом  за  Дикаркой. Я  решил
наказать  Самбуева  за   его   поступок,  который   мог  кончиться   большой
неприятностью для всех нас и прежде всего для него самого. Но вот из-за леса
показался сам Шейсран.  К нашему  общему удивлению, он  попрежнему сидел  на
Дикарке и, понукая ее, подъезжал к нам.
     Дикарка  покрылась пеной. Ее гордая голова теперь  безвольно опустилась
почти  до  земли, в глазах погасла былая непокорность. Она  с трудом, как-то
тупо, переставляла ноги и неохотно шагала вперед.
     Взглянув на  наездника, я  не мог  удержаться  от восхищения.  Отбросив
вперед свои длинные ноги и  откинув назад туловище, он улыбался, наслаждаясь
счастливой минутой. Любуясь им, я подумал:
     "Как велико счастье табунщика, когда он обуздает дикого коня!"
     Подъехав к нам, наездник соскочил  с лошади и,  подтянув ее к Лебедеву,
протянул ему повод.
     -- Это тебе, Кирилл, лючи ее коня нету.
     Лебедев  растерялся и не знал  -- брать  повод или  отказаться. Выручил
Алексей.
     -- Бери, Кирилл Родионович!  -- крикнул повар и, обхватив обеими руками
Самбуева, закружился  с ним под  общее одобрение присутствующих.  И  в  этом
смехе  и  в  этой пляске  без  слов  было  выражено  наше  общее  восхищение
табунщиком,
     -- Молодец, ой, какой молодец Шейсран!..
     Но Дикарка не  сдалась, она просто устала. Достаточно было десяти минут
передышки, чтобы  она снова стала непокорной. Нам с трудом удалось завьючить
ее.
     Лошадь била задом,  падала, вертелась.  Правда, она не смогла  сбросить
крепко привязанный вьюк. Набегавшись досыта,  она вернулась к табуну и долго
не подпускала к себе никого.
     Наконец,  завьючили и Маркизу.  Она как всегда была послушной,  и разве
могли   мы   предполагать,    что   это   покорное,   безобидное   существо,
предрасположенное к лени, принесет нам в пути так много бед.
     Лагерь  опустел.  Кроме  лабаза,  на месте стоянки остались  неизменные
приметы  пребывания людей  -- консервные  банки, клочья  бумаги,  изношенная
обувь, ненужная тара и у пепелища большого костра концы недогоревших дров.
     Когда лошади  и люди, вытянувшись гуськом, тронулись в путь, я вышел на
берег.
     День был теплый, тихий, небо безоблачное, прозрачное... Весна хлопотала
на   припеках:  тянулись  к  солнцу  только  что  появившиеся  ростки  трав,
пробудилась жизнь в узловатых корнях деревьев,  чаще и чаще над заснеженными
горами  проносились  легкие  птичьи  косяки.  Только  мутный  Кизир  нарушал
гармонию и делал пейзаж дико-угрюмым.
     Пробудилась,  вспухла  река.  Смолкли  придавленные  потоком  перекаты,
скрылись под водою каменистые берега. В неведомую даль неслись: пена, мусор,
остатки льда. Грозным и недоступным  казался в весеннем  потуге Кизир. Узким
коридором, сдавленный скалами  да плотной стеной леса, убегал он в  низовья.
До  боли  в сердце нарождались и крепли  тревожные  мысли  за  судьбу нашего
речного каравана, ушедшего к устью Кинзилюка.  Беспокоила меня и предстоящая
переправа через Кизир.
     Впереди попрежнему шагал Днепровский,  ведя за  собой Бурку.  За Буркой
шел Рыжка, а за ним Горбач, -- это передовая тройка. За тройкой Днепровского
Лебедев вел  Мухортика,  Дикарку,  Санчо.  И  так  все  лошади  двигались  в
установленном  порядке строгой  очередности.  Многие из них, не  привыкшие к
грузу, шагали неуверенно, задевали вьюками  за деревья, спотыкались о колоды
и быстро слабели.
     Так 9 мая  наш отряд  тронулся в  далекий путь  по Кизиру.  Небо успело
затянуться серыми  облаками,  лениво передвигающимися  на восток.  Перегоняя
караван, изредка налетал холодный ветерок.
     День закончился раньше, чем мы достигли берега Кизира.
     Мертвая  тайга завалила всю  площадь  валежником, и без расчистки  леса
негде  было стать биваком. К  тому же лошади не имели корма, и мы принуждены
были идти вперед до Кизира, где кончалась прорубленная тропа.
     А ветер все крепчал. Сильнее качалась тайга. Лошади, будто смирившись с
усталостью, шли,  не  отставая  друг от  друга.  Надвинувшаяся  ночь  ничего
хорошего  не предвещала. Ветер грозил перейти в ураган. Все чаще то впереди,
то позади нас с грохотом валились на землю мертвые деревья-великаны.
     Еще  десять минут -- и  транспорт остановился. Мы  с Павлом Назаровичем
пробрались вперед и, вооружившись топорами,  расчистили проход от только что
упавших деревьев. Позади послышался крик:  завалилась лошадь, кто-то звал на
помощь, ругался.
     Над нами нависла тьма. Кусты да  скелеты погибших деревьев чуть заметно
маячили перед глазами и казались  порой  живыми существами, передвигающимися
по ветру неведомо куда.
     -- Ну, что там стали? -- слышалось позади.
     Вместе  с  порывами  ветра упали крупные  капли  дождя. К  нам  подошел
Бурмакин с зажженной берестой и осветил путь.
     Наконец, тропа расчищена. Я приказал вести лошадей  близко друг к другу
и  не  отставать. Тьма и дождь  мешались с ревом  ветра. Свет то  угасал, то
вспыхивал, ложась узкой полоской по тропе.
     Мы подошли к спуску -- и, как на грех, погасла промокшая береста. Стало
до того темно,  что я  даже не видел идущего рядом со мной Зудова. Двигались
ощупью, закрывая лицо руками, чтобы не напороться на сучья.
     Спуск  с  каждым  шагом  становился  круче.  Промокшие,  усталые,   мы,
спотыкаясь о бесчисленные  колоды,  падали и снова шли, пока не оказались  в
трущобе. Повсюду торчали деревья. Сучья не щадили нашей одежды.
     --  Назад!  --  послышался  снизу  голос  Пугачева,  и  мы,  безропотно
повинуясь этому прорвавшемуся сквозь бурю властному окрику, повернули коней.
Все смешалось, люди кричали на лошадей, которые  меньше всего были повинны в
темноте и создавшейся суматохе.
     Минут  через   двадцать  спустились  на  ровную  площадку   у   реки  и
остановились.  Дождь,  ветер  и  тьма  продолжали   окутывать   нас.  Стихия
действовала на животных так же удручающе, как  и на людей. Лошади присмирели
и, прижавшись  друг  к другу, терпеливо ждали, когда,  наконец, с них снимут
груз.  Развьючивали  их  на  ощупь всех  подряд, складывали вьюки в  кучу  и
прикрывали палаткой. Седла не снимали, боясь застудить вспотевшие спины.
     Пока   возились  с  лошадьми,  Павел   Назарович  настругал  сушник  и,
накрывшись от дождя плащом, развел костер.
     Хорошо,  что  мои  спутники  не  боялись  невзгод,  им  не  нужно  было
советовать, как поступить в затруднительном случае,-- суровая жизнь  в тайге
сама распределила между ними обязанности.  Я никогда не напоминал, что нужно
делать на стоянке, из чего сварить обед, когда заняться починкой.
     Пересчитали  лошадей,  двух   не  хватало.  Что  делать?  Люди  устали,
промокшая  одежда липла к застывшему телу. С минуту все стояли  молча.  Я не
видел в темноте их лиц, но понимал, как трудно пренебречь отдыхом, вернуться
в  проклятый завал,  чтобы разыскать  в  непроницаемой  тьме  отставших  или
завалившихся  животных. Мы не могли бросить  лошадей там  на ночь,  да еще с
вьюками...
     Самбуев стащил с себя телогрейку, не торопясь выжал из нее воду, достал
из кармана кусок лепешки.
     -- Я пойду с тобою, Шейсран, -- сказал, дрожа всем телом, Зудов.
     -- Да вы что, Павел Назарович, есть и помоложе.
     -- Отломи, Шейсран, и мне кусочек, червячка  заморить, и  пошли вдвоем,
-- сказал Пугачев, затыкая за  пояс топор и  натягивая  на  руки брезентовые
рукавицы.
     А  дождь  все  лил и  лил.  Падали в неравной схватке  с бурей деревья.
Ревел, набирая силу, Кизир.
     Люди расступились.  Самбуев,  тонкий и  длинный, как  Дон-Кихот, шагнул
вперед,  следом за ним поспешил  юркий Пугачев, казавшийся  в  мокрой одежде
совсем  маленьким.  Их проглотила  темнота.  Скоро  смолк и треск сучьев под
ногами. Мы  смотрели им вслед, упрекая себя в  нерешительности и  восхищаясь
поведением товарищей.
     Не успело  еще пахнуть  дымом, а  над  Зудовым уже повис  растянутый на
распорках  брезент.  Кто-то  стучал  в  темноте  топором  и  громко  посылал
проклятья поднимающейся  непогоде. Курсинов, лежа на мокрой  земле, раздувал
огонь. Повар Алексей стоял у разгоравшегося костра с ведром воды.
     Низко  опустив  головы,  топтались  усталые   лошади;  Черня  и  Левка,
забравшись под  вьюки,  ворчали друг  на  друга, не  поделив места.  Мы  же,
сбившись под брезентом, отогревали поочередно то одну, то другую часть тела.
А дождь не унимался, порывы ветра гулко разносились по долине.
     Из-под вьюков, прикрытых палаткой, вылез Левка. Усевшись на задние лапы
и торчком подняв уши, он долго прислушивался к удалявшемуся шороху, но вдруг
встал и, не торопясь, потрусил следом за ушедшими.
     Костер то затухал,  то вспыхивал  на  миг,  разрывая  сгустившуюся  над
стоянкой темноту.  Не знаю, что бы мы отдали за тепло. Павел  Назарович весь
дрожал, не в силах стиснуть челюсти.  На  мне нитки не было сухой.  Хотелось
есть, но разве можно было найти продукты в сваленных в кучу вьюках?! Алексею
стоило  больших усилий приготовить ведро кипятку. Нашлись  две кружки,  мы с
наслаждением глотали  горячую воду. Но  старик не  отогрелся.  Мне  пришлось
разыскать фляжку с коньяком.
     -- Хор-ро-шо! --  с  чувством произнес старик, выпив залпом полстакана.
Затем  он  пожевал  кончик  бороды  и  раза   два  крякнул,   выражая   свое
удовольствие.  --  Так-то  быстрее согреешься, -- заключил он, усаживаясь  у
костра.
     Но коньячного тепла ему хватило только на час, затем наступило обратное
действие. Старик  стал  еще больше мерзнуть,  слабеть, -- так всегда  бывает
после употребления спиртных напитков. Лучше согреваться движением. Состояние
Павла Назаровича становилось все хуже, сырость и холод брали свое. Костер же
горел вяло,  а  дождь  не прекращался. Наконец, погас  и костер.  На  западе
блеснула запоздалая  звезда. С туч  падали последние капли дождя. Пугачева и
Самбуева  не  было.  "Что с ними?" Нашли  ли  они  лошадей, укрылись  ли  от
непогоды?" -- горько думалось о них.
     -- Где-то теперь наш Мошков? -- подумал кто-то вслух.
     При воспоминании о Мошкове и Козлове меня охватывало тревожное чувство.
Исход экспедиции в большой мере зависел от того, сумеют ли они забросить нам
навстречу  продовольствие, преодолеют ли препятствия,  которые,  несомненно,
встретятся  на их пути.  Мы уже  испытали на себе трудности  передвижения по
Саяну,  --  это,  может  быть,  и  являлось  причиной  грустных  мыслей  при
воспоминании о наших товарищах. Но  мы верили в  их силу  и  настойчивость и
старались не поддаваться унынию.
     Медленно,  как  бы неохотно,  поднималось солнце над  зубчатыми грядами
гор,  над  мокрой,  истерзанной ветрами, тайгой, над  проснувшимися птицами,
посылавшими  в  небо чудесные  звуки  утренних песен.  В  прорехах  влажного
тумана,  придавившего  реку,  поблескивали перекаты. Наступил мирный,  ясный
день.
     Вспыхнул костер. Наконец-то можно было отогреть измученное тело.
     Мы осмотрелись. Нас окружала крошечная полянка на берегу реки, заросшая
молодым смешанным лесом.  Справа  и слева  путь преграждали скалистые  мысы,
высунувшиеся  далеко  в реку,  впереди  затаился  коварный  Кизир.  Пугающим
потоком он скользил по дну русла, вздымая мутные валы.
     На стоянку, неизвестно  откуда, выскочил Левка. Он подбежал  к  костру,
бесцеремонно  стряхнул со своей  шубы на  нас влагу и, усевшись возле повара
Алексея, не сводил с него глаз.
     --  Знаю,  что голодный.  Мы, друг,  тоже  еще  ничего  не  ели. А  где
остальные? -- спросил тот, поглаживая кобеля.
     На спуске заржала лошадь. Послышался треск сучьев, понуканье. На поляну
вышел Самбуев,  ведя за  повод Рыжку,  на  котором  горой лежали два тяжелых
вьюка. За Рыжкой шла расседланная Маркиза, легко  и вольно переставляя ноги.
Ее подгонял Пугачев, таща на своем  горбу  седло. Вид у  всех  четверых  был
страшно изнуренный.
     --  Ну,  друзья, попала нам ягодка, настоящая маркиза, -- сказал Трофим
Васильевич, сбрасывая  с плеч седло и устало  опускаясь  на пень.  -- Хотели
ночью  привезти,  не  пожелала  нести  вьюк,  легла  --  и хоть  убей.  Мы и
по-хорошему просили, и угрозами, Шейсран разозлился, говорит, огонь  под ней
надо  развести, чтобы  встала.  Пришлось  заночевать.  Так  вот на  дожде  и
промаялись.  А  утром  Маркиза  сама  поднялась, она,  видите  ли,  пожелала
прогуляться  налегке, даже седло не пожелала везти. Ну и пакость!  --  и  он
угрожающе посмотрел  на костлявую, с  провисшей  спиною  и  впалыми  боками,
Маркизу.
     Солнце  поднималось  выше и выше. Ветер содрал с реки остатки тумана, и
все  ожило,  окружающий мир снова стал прекрасным.  В  блеске утренних лучей
принарядились  гальки,   берега,  столетние  кедры.  В   кустах  послышались
нетерпеливые песни, ласково  шумела  тайга, и даже пляска волн  на  перекате
показалась ликующей и веселой.
     Нужно  было  немедленно   приступать   к  переправе  на  Левый   берег.
Расползалась   по   горам  дневная   теплынь,  таяли  снега,   пробуждались,
приглушенные ночным  морозом, ключи. Вот-вот должна  была  хлынуть  прибылая
вода, и тогда не переплыть нам реки. Кроме того,  вблизи стоянки для лошадей
не  было корма, а противоположный берег представлял собою равнину,  покрытую
редким сыролесьем и прошлогодней травой.
     Лошадей расседлали, сняли узды, но они никак не хотели сами переплывать
реку. У нас была  с собой  резиновая лодка.  Ее загрузили вьюками, чтобы она
была более  устойчивой на  воде,  и  приступили  к  переправе.  В лодку сели
Лебедев  с  Днепровским. К длинной веревке они привязали  Бурку, а остальные
лошади должны были плыть следом за ними.
     Как только лодка,  подхваченная течением, а за ней и Бурка понеслись  к
противоположному  берегу, мы согнали весь табун в воду. Более сильные лошади
стали  сразу пробиваться  вперед, раздувая ноздри и громко фыркая, следом за
ними плыли остальные.
     С  лодкой мы просчитались. Несмотря на груз, она была слишком  легка на
воде и плохо сопротивлялась течению. Бурка ушел далеко вперед,  на всю длину
веревки. Гребцы  работали изо всех сил веслами, стараясь достигнуть пологого
берега, но поток уносил их вместе с конем все ниже и ниже,  в глубь кривуна,
к невысоким скалам, идущим вдоль левого берега.
     Правее всех плыла Дикарка. Опередив табун, она  вдруг свернула влево от
направления, которым шла лодка, и  стала  наискось преодолевать реку. За ней
потянулся весь табун.
     Еще  несколько   напряженных  минут  борьбы  --  и   животные  были  на
противоположном берегу.
     Лодку в это время отбросило под скалу, туда, где, облизывая потемневшие
породы, волны реки  взбиваются  в пену и образуют глубокий водоворот. Сквозь
синеву дня  я  увидел в бинокль,  как  там,  под скалой,  бился, ища  ногами
твердую  опору, Бурка,  стараясь  вырваться из омута,  все сильнее  работали
веслами Лебедев и Днепровский.
     Мы бросились к нижней скале,  но пока добежали до нее, в водовороте уже
не оказалось ни лодки, ни коня. Я долго всматривался в противоположный берег
Кизира, но и там не было видно ни одного живого  существа. Мы прислушивались
к глухому реву  реки,  стараясь поймать крик утопавших,  но  напрасно. В это
время из-за поворота, гонимый легким ветром, надвинулся туман и все скрыл от
наших глаз.
     Вернулись  к  стоянке,  чтобы  немедленно  соорудить плот и  поплыть на
помощь. Тревожась за судьбы  товарищей,  я  остался под  скалой и  продолжал
прислушиваться к речному шуму, все еще надеясь уловить знакомые голоса.
     К  счастью, туман  скоро  рассеялся, и  я увидел  далеко  внизу по реке
Бурку.  Пытаясь  перейти шиверу, куда его снесло  течением,  конь барахтался
между торчащими из воды камнями, падал, прыгал и снова плыл.
     Лебедева и Днепровского не было видно. Дождавшись, когда Бурка добрался
до нашего берега, я сейчас же вернулся к своим, и  через полчаса мы вместе с
Самбуевым уже карабкались по утесам, пробираясь к месту, где вышел конь. Там
мы увидели Лебедева и Днепровского. Лодка оказалась целой. Теперь нужно было
подумать, как вывести  копя наверх, ибо скалы, перехватившие берег, были для
него недоступны Способ, который тогда  применили мои спутники, был  поистине
удивительным.
     Скалистый откос, на который нужно было поднять коня, спадал к  реке под
углом  в  шестьдесят-семьдесят   градусов.  Лебедев  сходил  на  стоянку  за
остальными людьми и захватил две веревки.
     Я  наблюдал за работой, еще  не веря  в благополучный исход. Командовал
Днепровский.  Сначала   расчистили  от  леса  и  пней   уступы,  по  которым
предполагали поднять коня. Затем Бурку подвели поближе к расчищенной полоске
и  накинули ему  на  шею "удавкой" веревку.  Второй веревкой подхватили коня
сзади, и  все  люди, ухватившись  за концы, поднялись наверх. Бурка  к моему
удивлению, стоял очень послушно, как старая водовозная лошадь.
     -- Раз, два -- взяли! -- крикнул Днепровский.
     Бурка встрепенулся. Петля до удушья стянула ему горло. Он задохнулся и,
стараясь  высвободиться из петли, как безумный  бросался на скалу, но  петля
затягивала  все сильнее. Задняя  веревка, подхватив  коня,  тоже  тащила его
вверх. Казалось, что вытянутая до предела шея вот-вот перервется и  огромная
туша  свалится вниз.  Но  этого  не  случилось.  Удушье  продолжалось  всего
несколько секунд. Зато оно породило в коне огромную силу и ловкость. Он, как
дикий баран, сделав несколько прыжков, оказался наверху.
     Я  никогда не видел, чтобы  лошадь  была  способна взобраться по  такой
крутизне.
     Как только Бурка выбрался на скалу, с него мгновенно  сняли веревку, но
он еще долго мотал головой от боли.
     Между тем вода в Кизире быстро мутнела. Поднимаясь, она стала затоплять
берега.  Поплыл  мусор, запенились  заводи. В  тот момент, когда  мы  начали
переправлять  груз  на  другую сторону реки,  из-за поворота выплыл огромный
кедр, смытый  водою  с берега.  Отбросив  вперед мохнатую  вершину  и плавно
покачивая  густыми  корнями, он своим появлением,  будто  глашатай, оповещал
всех о начале весеннего паводка.
     Переправа груза заняла несколько часов. Последним  покинул берег Бурка.
Его завели по реке как можно выше, а на противоположном  берегу поставили на
виду несколько  лошадей. Как только заведенный в  воду  конь поплыл,  с него
сдернули узду, и он благополучно добрался до остальных лошадей.
     Только  теперь, оказавшись  на левом берегу Кизира,  мы  вспомнили  про
голод. Теплый  солнечный  день  опять  поблек,  притихли птицы,  вершины гор
спрятались  под шапками  тумана, небо затянули хмурые тучи, и холодный ветер
предвещал дождь.  А река  продолжала пухнуть,  мутнеть и,  стачивая  берега,
вольно  несла свои вешние воды  в  низовья.  Наш  груз, седла,  одежда  были
мокрыми,  и  без  просушки  дальше  идти  было  невозможно.  Сырость  вообще
губительна  в  походе:  мокрые  потники  на лошадях стирают спины,  портятся
продукты,  одежда,   снаряжение.  Следует  помнить,  что  сырость   обладает
удивительной способностью проникать внутрь  вьюков,  и  никогда  не  следует
полагаться  на  добротную  упаковку. Нужно почаще просушивать,  проветривать
вьюки.
     Лагерем расположились у  реки, на  пологом  берегу,  вблизи белоснежных
берез, приземистых  кедров и  старых,  обмытых  дождем елей. В  густой  чаще
молодняка  росли  черемуха  и  рябина.   Старые  стебли   пырея,   служившие
единственным  кормом  для  лошадей,  густо  покрывали землю. Редкий тальник,
стелющийся  узкой полоской по  самому берегу Кизира,  уже распушился и белым
контуром отделил тайгу от реки.
     Огромное  пламя  костра  ласкало  нас приятным  жаром.  Сушили  одежду,
постели, табак; всюду по поляне были разбросаны вьюки.
     Несмотря  на  все неприятности этого  дня,  мы считали •  его  удачным.
Позади осталась переправа через  Кизир, тревожившая  нас последнее  время. И
действительно, опоздай мы на один  только день, пришлось  бы отсиживаться на
берегу в ожидании, когда река смилуется над путешественниками и пропустит на
левый берег.
     Теперь, по словам  Павла  Назаровича,  до Третьего  порога  не придется
думать о переправе; наш путь лежал по левому берегу Кизира.
     Я вышел посмотреть реку. В мутном потоке воды,  словно резные  челноки,
перегоняя друг  друга, проносились мимо смытые с  берегов валежник,  карчи и
даже огромные деревья.
     Река приподнялась и скрыла перекаты.
     Наш  берег  более чем на  два  метра  возвышался над водой,  и  бояться
затопления было рано.
     Спать разместились в одной палатке. Только Павел Назарович, как обычно,
устроился отдельно под елью.
     Удивительно  приятно бывает в сырую  погоду выпить кружку-две  горячего
чая и, забравшись на ночь в теплую постель, заснуть, забыв дневную суету.
     Дождь,  мелкий, как изморось,  продолжал бесшумно ложиться на тайгу. На
крышу палатки с хвои, будто слезы, падали крупные капли влаги.
     Ровно в полночь  в палатке вдруг загорелась свеча. Я выглянул из мешка.
Павел Назарович стоял раздетый и стаскивал с Днепровского одеяло.
     --  Подымайтесь, ребята, беда пришла! -- тревожно произнес  он.  -- Все
кругом затопило!
     Все вскочили и, еще сонные, не разобрав, в чем дело, засуетились.
     Я  скомандовал немедленно рубить лабазы и складывать на  них имущество.
Ночь, темная,  беспросветная, окружала  нас.  Костер  давно  погас.  Самбуев
бросился искать лошадей. Шлепая по воде, он лазил по рытвинам, падал, что-то
бурчал, а через полчаса вернулся без лошадей, вымокший до нитки.
     Кизир вышел из берегов и затоплял низкие  места долины. Вода уже успела
залить ямы, промоины и медленно наступала на образовавшиеся в лесу островки.
Скоро под  водою оказалась и наша стоянка. Поверхность воды сплошь покрылась
мусором  и  мелким  валежником.  Лошади, видимо не  найдя  более подходящего
места, сами пришли к лабазам, на которых  поверх груза разместились  люди. А
дождь  не  переставал,  попрежнему  было  темно  и  холодно.  Мы  то и  дело
выглядывали  из-под  брезента,  пока,  наконец, не  заметили  серую  полоску
рассвета.
     Под  напором  встречного  ветра  тучи  заволновались  и  начали  быстро
отступать на запад. Павел Назарович, поглядывая на небо, заулыбался.
     --  Тучи назад пошли --  погода переломится, -- ободрил он нас,  и  все
повеселели.
     --  Вот она, Тимофей Александрович, жизнь-то наша экспедиционная, между
небом и  землей  находимся,  --  вдруг  обратился Алексей  к  своему  соседу
Курсинову.  --  Как  на курорте:  воздух  чистый,  аппетит  невозможный,  --
продолжал повар.
     Курсинов поднялся, сонливо осмотрелся вокруг и спокойно сказал:
     -- Идти некуда. Потоп, что ли?
     Кругом  --  море  грязной   воды.  Река,  захватив  равнину,  прибывала
медленно. В этот  день мы не рассчитывали увидеть под собою  землю. Но разве
можно было усидеть  на  лабазе сутки!  Мы думали,  что на той возвышенности,
которая примыкает  к скале и куда вчера снесло лодку и Бурку, не было  воды.
Там можно  расположиться  с  большими удобствами, чем  на  лабазе. Но мы  не
знали, какие препятствия встретятся на пути. Днепровский и Самбуев вызвались
идти в разведку.
     С трудом  надули резиновую  лодку  и  покинули лабаз, но  через полчаса
вернулись. Их  не пропустила чаща. Тогда они сели на неоседланных лошадей и,
вооружившись длинными  палками, буквально ощупью, стали пробираться  вниз по
равнине.
     Прилегающий  к  скале  лес  оказался  действительно  незатопленным.  Мы
перебрались  туда вместе  с  лошадьми, необходимым  снаряжением и  небольшим
запасом продовольствия. Погода, наконец, сжалилась над нами. Ветер, разогнав
тучи,  дал  простор  солнцу,   и,  облитая  теплыми   лучами,  тайга  ожила,
похорошела.  Люди шутили,  смеялись,  пережитые  невзгоды будто не  оставили
следов.
     К  двенадцати часам  дня вода спала, и река  скоро вошла  в берега.  Мы
перевезли  весь груз  на новую стоянку, к  четырем часам успели обсушиться и
пересмотреть  вьюки. А  через  час  уже пробирались сквозь затопленный  лес.
Лошади вязли в размокшей почве, падали в ямы, выбиваясь из сил.
     Тяжелее всех шла Маркиза. Она  часто ложилась, кусала переднего  коня и
по  уши  вымазалась в  грязи.  Сначала мы  объясняли все  ее выходки  просто
неумением ходить под  вьюком и, жалеючи, сняли с нее часть груза. Но  лошадь
не удовлетворилась этим и добивалась полного освобождения.
     Когда мы были почти на сухом месте, Маркиза вдруг улеглась в грязь и не
захотела идти дальше.  Мы  уговаривали ее,  помогали подняться,  но  это  не
производило никакого впечатления.
     -- Нашла, когда ванны принимать! -- нервничал Павел Назарович.
     -- Вон, посмотри, --  вдруг обратился  Алексей  к лежащей кобылице,  --
Гнедушка не корчит из себя  "маркизы",  у  нее и вьюк сухой, а у тебя весь в
грязи, да и сама на кого похожа... Тьфу!.. -- сплюнул он с досады.
     --  Стало  быть,  я  сейчас  с   ней  поговорю,  --  сказал   Бурмакин,
протискиваясь вперед.
     Он отстегнул подпруги и взвалил на себя весь вьюк вместе с седлом.
     -- Ох, братцы! Зря ведь ругаем Маркизу. Куда же ей везти такую тяжесть,
ежели я и то с трудом  поднимаю. -- И он встряхнул плечами, как бы поудобнее
укладывая вьюк.
     --  Дайте-ка мне  повод! --  произнес  он,  становясь  впереди  лежащей
лошади. Кто-то бросился к нему,  а мы все расступились, еще не  понимая, что
он задумал.
     Бурмакин перепоясал себе грудь  поводом, поставил пошире короткие ноги,
опробовал ремень.
     -- Стало быть, Маркиза, поехали! -- сказал он спокойно и, сгибаясь  под
тяжестью вьюка,  шагнул  вперед, таща за  собой  лошадь.  Та, вытянув шею  и
оскалив зубы, сопротивлялась, махала головой, билась ногами, но не вставала.
И  все-таки Бурмакин выволок ее вместе  с  валежником и  с болотной тиной на
берег. Там она вдруг вскочила и неизвестно отчего громко заржала.
     --  Вот  это силища-а-а! -- всплеснув  руками, крикнул Павел Назарович.
Товарищи стояли молча, удивленно покачивая головами.

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА



     Задурили ключи. Нападение клешей. Черня подводит  к зверям.  На отроге
хребта Крыжина.  Ночью следом  каравана. Медведь  караулит  тропу.  Мы видим
чужой костер. Печальные вести. Идти дальше или возвращаться?

     Вырвавшись из топкой низины, мы подошли к возвышенности, свернули влево
и  стали  обходить   ее  со   стороны  реки.   Холмистый   рельеф  местности
способствовал  более  быстрому стоку воды, отчего почва здесь была несколько
суше.
     Продвигались лесной чащей. Ни  конной, ни пешей тропы по  Кизиру вообще
не  было.  Промышленники-соболятники,  кому  приходилось  заходить  в  глубь
Восточного Саяна, попадали туда только на лодках, а зимой по реке с нартами.
Мы должны  были  проложить проход  для своего  каравана,  а чтобы  тропа  не
затерялась  и  послужила в будущем  нашим  геодезическим  отрядам  и  другим
экспедициям, мы делали по пути двусторонние затесы на деревьях. Стук топоров
нарушал безмолвие леса, уходил все дальше по долине.
     Молодой,  еще  не  распустившийся  березняк  и  кедры   всех  возрастов
вперемежку росли по мертвому лесу. Деревья покрывали собой  сваленные ветром
обломки стволов и вывернутые вместе с землею корни.
     Эти  дни нашего  путешествия  я всегда  вспоминаю,  как  самое  тяжелое
испытание.
     Нас  все еще продолжал окружать печальный пейзаж  мертвого леса. Но уже
чаще  попадались массивы зеленых кедров, чувствовалось, что где-то  недалеко
уже  настоящая  тайга,  и  это прибавляло  нам  силы.  Люди  не унывали  и с
неутомимым упорством преодолевали препятствия.
     Мы обогнули первую возвышенность и опять  попали  в затопленную низину.
Снова началась борьба с грязью и топями. Лошади вязли по брюхо, заваливались
в  ямы, и нам  то и дело приходилось  расседлывать их,  вытаскивать, а затем
снова вьючить и пробиваться вперед.
     Более часа мы блуждали по чаще, утопая в размягшей почве, пока не вышли
к руслу  ключа. В летнее время мы бы его, наверное, и не заметили, но теперь
после дождя  и под  напором  снежной  воды он превратился  в  мощный  поток.
Пришлось остановиться.  Павел  Назарович  и  Днепровский ушли -- один вверх,
другой вниз, на поиски более подходящего места для переправы, но вернулись с
неутешительными вестями. Берега ключа были круты, забиты плавником: всюду по
руслу  лежали  недавно  сваленные  и  снесенные  водою  ели  и  кедры;   дно
изобиловало крупными камнями.
     Пришлось  готовить  переправу.   Снова  застучали  топоры,  с  грохотом
повалились  через  ключ  срубленные  деревья.  Одни, падая, ломались,  и  их
уносила вода;  другие, ложась поперек  ключа, не в  силах были противостоять
потоку и,  развернувшись  вершинами, тоже уплывали  вниз,  загромождая собою
русло.
     Но упорство людей победило. Одно дерево удалось положить так, что, оно,
упираясь корнем и вершиной в берега, повисло над водою. По нему перешли  два
человека  на  противоположную сторону  и свалили оттуда высокую ель, так что
оба  дерева легли рядом. Но прежде  чем  приступить к  переноске  груза,  мы
обрубили сучья и протянули веревку, которая должна была заменить нам перила.
     Сначала   переправили    лошадей.   В   данном   случае   нельзя   было
воспользоваться  обычным  приемом -- переправлять их всех разом, гоном. Ключ
был  глубиной более  двух метров, а течение настолько  быстро, что  животных
непременно снесло бы вниз. Решили переводить лошадей в одиночку.
     На долю Бурки  и на этот раз выпало первому испытать силу потока. К его
крепкому  поводу  привязали  длинную  веревку,  конец которой  перенесли  на
противоположный берег, а  затем общими силами стали сталкивать  коня в воду.
Бурка долго сопротивлялся,  но, прижатый нами к ключу, вдруг сделал огромный
прыжок и с головой окунулся в мутный  поток. При прыжке  веревка попала  под
передние ноги  коню  и  запутала  его.  Не имея  возможности  сопротивляться
течению,  Бурка поплыл вниз, а люди, стоявшие на противоположном берегу,  не
могли натянуть веревку: боялись, что конь  окончательно запутается  в  ней и
захлебнется. К счастью, Бурка повернул обратно и с нашей помощью выбрался на
берег в том месте, где стояли другие лошади.
     Пришлось до утра отказаться от переправы лошадей и оставить  их на ночь
на  левом  берегу.  Сами  же  мы  перетащили  свое  имущество  на  правый  и
расположились на ночлег.
x x x

     Человек, который  провел долгий  день на свежем воздухе, в  лесу  или в
горах, да еще  крепко при  этом  поработал, обычно засыпает быстро.  Его  не
тревожат  ни бессонница, ни сновидения, он не слышит шороха  ночных букашек,
не замечает кочек и шишек  под собственным боком.  При  всех  неудобствах за
короткую летнюю  ночь он успевает отдохнуть. Я  всегда  удивлялся особенному
свойству Саянских гор в этом  отношении. Они умели за  день изматывать  наши
силы, но еще быстрее восстанавливали их.
     Все спали крепко. Не колыхались мохнатые вершины кедров, словно  боясь,
нарушить тишину холодной ночи;  дремал ручей,  даже костер,  наш  неизменный
спутник, уснул в эту ночь, прикрывшись толстым слоем пепла, и только изредка
кто-нибудь  тихо  всхрапывал  да  иногда Левка  или Черня  во  сне  легонько
взвизгивали.
     В  такие  весенние  ночи жизнь  в  тайге  начинается  не  сразу. Еще не
посветлеет  небо и  под  покровом мрака спят  лес  и  горы,  как  неожиданно
откуда-то  прорвется  одинокий  и  невнятный  звук:  не то треснул сломанный
сучок, не то спросонья  пикнула  птичка.  То  по  лесу  пронесется  ветерок,
отзовется звонким  журчаньем  ручей,  и,  сожалея  о короткой ночи, в старом
ельнике уныло прокричит сова. Это значит -- ночь на исходе.
     Но вот начало светать и на смену всему неясному вдруг звонко раздалось:
"Др-р-р-р... др-р-р-р..." Это песня токующего дятла. Он устроился  где-то на
сухостойном  дереве и крепким  носом выбивает дробь.  За ним все  проснется,
зашевелится,  запоет, а  вскоре  и румяный  рассвет,  будто  зарево далекого
пожара, окрасит восток.
     Я встал и раздул огонь. За мной поднялись  остальные:  каждый спешил  к
огню и тотчас же раздевался.  Оказалось, что ночью мы подверглись  нападению
клещей.
     Обычно клещи всасываются так глубоко и крепко, что если  его тянуть  от
тела, у него отрывается головка, и тогда  длительное время рана не заживает,
вызывая болезненный зуд и  воспаление.  Чтобы  заставить  клеща  добровольно
покинуть  рану,  мы делали очень  просто:  капали  на него  чуточку  масла и
непрерывно шевелили насекомое пальцем. Через  несколько секунд клещ отпадал.
Рану прижигали йодом.
     Всю весну в Саянах  мы вели каждодневную борьбу с этими отвратительными
насекомыми.  В  тайге  они обычно появляются, как только начнет  таять снег.
Особенно много их  бывает в  мае и  в первой половине июня. Еловая заросль и
пихтовая чаща -- излюбленные места скопления насекомых.
     Чтобы избавиться от клещей, нам нужно было немедленно покинуть ельник.
     Самбуев, не  дожидаясь распоряжения, пошел искать лошадей, но, дойдя до
ключа, окликнул  нас. От  бурного потока, преграждавшего нам вчера путь,  не
осталось и следа, а вода, которая еще протекала по дну ключа, была настолько
незначительна, что ее можно было  перейти  вброд, не  набрав в сапоги.  Наша
кладка  висела высоко  над  водою. Она  оказывалась ненужным  сооружением, а
затраченный труд -- напрасным. Лошади  сами нашли более подходящее место для
переправы и спокойно паслись на возвышенности правого берега.
     Завьючив  их,  мы  покинули  стоянку.  Караван,  вытянувшись  по  чаще,
продолжал свой путь на восток. Удары топоров нарушили тишину  тайги. Лебедев
и Бурмакин, будто споря  друг с другом, валили мелкий лес, разрубали колоды.
Работы было много. Лошадям приходилось подолгу простаивать, пока  разведчики
разыскивали проход  через завал  или  топь.  Животные не привыкли ходить без
погонщиков.  Да и вьюки на непривычных спинах  лежали неловко,  задевали  за
деревья и набивали  спины.  А если  погонщик  отлучался,  лошади  сейчас  же
сбивались  с тропы,  лезли в завал; и  нам нужно было тратить много времени,
чтобы восстановить порядок.  За первую половину  дня продвинулись  только на
восемь километров.
     В полдень  перед нами появился Кизир. Живописная поляна,  на которую мы
въехали,  была  покрыта  только  что  пробивавшейся  зеленой травой. Лошади,
завидя   корм,  набросились  на  него  и  разбрелись  по  поляне.  Так  рано
останавливаться  не хотелось, но  нельзя было  не  считаться  с тем,  что за
последние дни наши кони изрядно наголодались.
     День был на редкость мягкий и  даже жаркий. Наконец-то мы почувствовали
весну  во  всей  ее силе и красоте.  Подступившие к  поляне  березы, обмытые
майскими  дождями,  уже  готовы  были  разодеться  в  зеленый наряд.  Кедры,
положившие на землю узорчатые тени, стояли обновленные, украшая темной хвоей
прижавшийся к берегу лес. В  залитых солнцем уголках поляны  уже  показались
лютики -- первые цветы весны.
     Поляна  привлекала внимание лесных птиц.  Нельзя было не заметить здесь
необычного  оживления. В береговых зарослях нет-нет да и вспорхнет то дрозд,
то овсянка, то  чечевица. В  лесу, прилегающем  к поляне, попадались клесты,
любители  пошелушить  еловую  шишку,  снегири,  чечетки,   поползни  --  эти
удивительные мастера бегать  по  стволам деревьев.  Оживились  и  берега. То
пролетая табунок горных бекасов, направлявшихся к родным высокогорным лугам,
то  появлялись белые  и  желтые  трясогузки, кулики.  Они, не  замечая  нас,
копались в наноснике или бегали по мягкой гальке, отыскивая корм. Иногда над
рекою молчаливо проносился караван  гусей  или шумела  стая чирков,  играя в
полете.
     Пришла весна!
     После  обеда  Пугачев с Патрикеевым, вооружившись топорами, отправились
вперед  прорубать дорогу,  а остальные  с лошадьми  остались на стоянке.  Мы
изменили распорядок дня. Чтобы завьюченные лошади не дожидались в пути, пока
прорубщики проложат дорогу, решили выступать с конями  спустя  два-три часа.
Это удлиняло отдых лошадей и не изнуряло их ненужными остановками в пути.
     Чтобы  иметь  представление о той  местности, которую  мы пересекаем, и
сделать  маршрутные  зарисовки,  я  решил  выйти  на  один из отрогов хребта
Крыжина, круто спадающего в долину. С собою захватил и Черню.
     За   поляной  показалась   широкая  возвышенность,  урезанная  с  боков
глубокими распадками, по  дну  которых плескались мутные  ключи. Нас окружал
молодой кедровый лес,  пришедший  на смену давно  погибшим от пожара  старым
кедрам. О них напоминали трухлявые пни, часто попадавшиеся на глаза.
     Мы  подбирались  все  ближе к хребту. Слабый  ветерок  набрасывал запах
нагретой  солнцем  хвои, набухших почек, перегнившей листвы и сотен  других,
еле уловимых, запахов пробудившейся к жизни  лесной чащи. Отовсюду слышались
радостные песни  птиц.  В  просветах  зеленых  крон  поблескивали  снега  на
скалистых вершинах, а впереди по долине стеной  поднялась хвойная тайга, как
бы преграждая путь погибшему пихтовому лесу.
     По темнозеленому мху,  который обычно устилает  землю  кедровых  лесов,
небрежно раскинулся бледножелтый ягель.  Удачное сочетание этих  двух цветов
напоминало ярко расшитую скатерть, брошенную к нашим ногам.
     Лес, видимо,  служил  излюбленным местом пребывания  маралов.  Мы часто
встречали их лежки и места  кормежек.  Попадались и следы сокжоев.  В  одном
месте, на хорошо заметной  звериной тропе, следом  за  медведем  просеменила
росомаха, наверное, рассчитывая поживиться остатками его трапезы.
     Впечатление  от  всего было  огромное, и я поддался особому настроению,
пожалуй, даже несколько  торжественному, сознавая, что мы вступаем в пределы
величественной страны и ее живой, первобытной природы.
     Черня был  возбужден. Его раздражало  недавнее присутствие здесь  диких
животных. Он то  громко втягивал  воздух, стараясь что-то уловить  в нем, то
подозрительно обнюхивал веточку или след и,  насторожив уши, останавливался,
внимательно  прислушивался   к   тишине,   фиксируя  звуки,  неуловимые  для
человеческого слуха. Я следил за собакой и сам невольно заражался охотничьей
страстью.
     Вдруг  где-то выше по  гребню тревожно прокричала кедровка, и сейчас же
Черня, бросившись  вперед, натянул поводок.  Я прислушался,  но в лесу  было
тихо. Собака между тем поглядывала на  меня и, нервно  переступая с  ноги на
ногу,  просилась  вперед.  Сдерживая ее,  я  прибавил шагу  и  скоро  сквозь
поредевший лес увидел крутой откос,  по которому торопливым шагом уходили от
нас маралы: бык и две матки. Я сразу узнал их по желтоватым фартучкам сзади.
     Звери  остановились  и,  повернув  к  нам  головы,  замерли  на  месте.
Остановились  и мы. Черня застыл, как пойнтер  на  стойке.  А  когда изюбры,
почувствовав опасность, сорвались с места и бросились наверх, он укоризненно
посмотрел на меня, как бы спрашивая, почему я не стреляю.
     Весной изюбры бывают настолько худы, что в котле сваренного  мяса вы не
найдете и слезинки  жира. Это удел  всех копытных зверей Сибири.  Холодные и
продолжительные  зимы страшно изнуряют диких животных. Исключение составляют
стельные  матки,   которые,   по  непреложному  закону   природы,  сохраняют
незначительное  отложение  жира.  Мы  предпочитали охоту  на  медведя,  мясо
которого в мае еще достаточно прожирено.
     Черня долго не мог прийти в себя, нервничал, рвался вперед и успокоился
только тогда, когда, минуя звериный след, мы стали подниматься по россыпи на
верх откоса.  Все шире открывалась залитая солнцем панорама гор.  Еще больше
потемнели, опоясывая белогорья, кедровые леса. Стала бурой долина Кизира.  Я
случайно  посмотрел  на  пройденный  путь и был крайне  удивлен:  от низкого
горизонта  не  осталось  и следа.  Пропустив нас вперед,  горы позади  вдруг
сомкнулись, приподнялись и  приняли  грозный вид.  Теперь  мы были  в полной
власти этого сурового края.
     Я  продолжал  взбираться по  откосу,  и вместе со  мной все выше и выше
поднимался  заснеженный горизонт.  Черня  попрежнему  недоверчиво  обнюхивал
воздух: он взглядывал то в глубь расщелин,  то на соседний склон и мгновенно
реагировал на малейший звук.
     Наконец,  мы очутились наверху  и совершенно неожиданно  попали в гарь.
Молодой  кедровый лес, покрывающий небольшую полоску равнины, примостившейся
между бровкой леса и отрогом Козя, сгорел, видимо, от грозы.
     Пожар -- это самая страшная,  всепожирающая  сила  в  лесу.  После него
надолго  замирает жизнь, меняется растительный покров,  мелеют ручьи  и даже
реки.
     Я  присел на полусгоревшую  колоду. На  всем, что окружало  меня лежала
непоправимая  печаль. Тайга  превратилась  в  мрачную  пустыню, но,  как  ни
странно, и  в  ней не  прекращалась своеобразная  жизнь. Отовсюду  доносился
стук, шум крыльев, крик. Это  орудовали дятлы. Словно на стройке, в лесу шла
непрерывная работа: птицы сбивали кору, долбили стволы, корни.
     Из четырех  видов дятлов, встречающихся  на Саяне: белоспинный, большой
пестрый, желна и трехпалый, чаще  всего  попадается на  глаза последний. При
виде нас птицы срывались с дерева и с криком улетали в глубь леса.
     "Удивительная птица дятел!" -- думал я, наблюдая, как он,  ловко  кроша
древесину, добирался до  невидимого глазом червячка.  Он  не  принадлежит  к
певчим птицам, не обладает и красотой, но зато является поистине  тружеником
тайги и неизменным обитателем погибших лесов,  старых гарей.  Независимо  от
причины гибели леса  в  числе  первых его  поселенцев всегда можно встретить
дятла.  Порой удивляешься тому,  как  быстро птица находит  районы погибшего
леса.
     Природа приучила птицу питаться личинками различных  насекомых, живущих
под  корою,  в складках  ее и  в глубине  мертвых стволов.  Кому приходилось
наблюдать дятла, тот, наверное, не раз удивлялся его работе.
     Погибший лес, среди которого  я находился, представлял мрачную картину.
Там, где еще недавно шумели зеленые деревья,  теперь валялась сбитая дятлами
кора  и осыпавшаяся хвоя.  Пройдет  много лет,  пока  здесь  появится  снова
растительный покров. Большую помощь молодым деревьям окажут дятлы.
     Они, как терпеливые садовники, уничтожая паразитирующих насекомых  и их
личинки,  помогут на  этой  гари  вырасти  новому лесу  и  долго,  до  самой
старости, будут охранять его от всяких вредителей.
     Добывая червячков, дятел долбит мертвую древесину каждый день, от  зари
до  зари, проделывая ходы  в пустотелые корни и дупла. Через несколько лет в
эту   гарь  заглянет  колонок,  поселится   сова,  и  многие   другие  птицы
воспользуются  работой  дятла.  В  дуплах  они  сделают гнезда,  будут здесь
прятать добычу  и спасаться  от  врага.  Придет сюда и соболь. В  корнях  он
устроит скрытое убежище и отсюда будет  делать набеги, уничтожать поблизости
белок и птиц. Не щадит этот хищник и  дятла,  трудом которого пользуется всю
жизнь.
     Пока я  рассматривал гарь,  в глубине  долины, где чуть  заметно белела
полоска  Кизира, исчез  дым  костра. Видимо,  наш  караван  уже находился  в
походе.  Шел шестой  час.  Я поднялся  на  отрог, чтобы закончить маршрутную
зарисовку.
     Отсюда хорошо  был виден горизонт, увенчанный гребнями  скалистых  гор.
Будто строгие стражи высоко  поднимались вершины,  оберегая сокровища Саяна.
Сколько мыслей, сколько волнений вызывали эти угрюмые горы. В солнечный день
они были особенно хороши в своем заснеженном наряде.
     Покрывая долину, лес поднимается  по склонам хребта примерно  до высоты
1400  метров (над  уровнем моря). В защищенных от ветра местах и по вершинам
ущелий  его граница проходит  немного выше. Иногда лес достигает цирков,  но
никогда не растет в них. Там постоянно сыро и холодно.
     На обратном пути, не заходя на стоянку, я пошел  напрямик, полагая, что
тропа должна быть проложена вдоль Кизира по сыролесью. В долине обозначалось
русло  неизвестного ключа, доверху заполненного снеговой  водой.  Глубина не
позволяла  перейти  его вброд. В  поисках  переправы я пошел по  ключу вниз,
затем  вверх, а  вода  все  прибывала  и местами  вышла из берегов. Размывая
почву,  она  шумно  скатывалась  вниз  к  Кизиру.  Только  через  два  часа,
пробравшись  далеко вверх по узкому  ущелью, я, наконец, оказался  на правом
берегу и  вышел на прорубленную тропу.  Уже темнело. Освобожденный Черня все
время шел за мною, но, увидев след каравана, сейчас же пустился вдогонку.
     "Идти  или  заночевать?"  --  раздумывал  я,  когда тропа завела меня в
густой кедровый лес. Вдруг совсем близко кто-то  фыркнул и замер.  Повинуясь
инстинкту, я мгновенно отскочил в сторону и, встав за дерево, приготовился к
защите.  Но  вокруг стало  снова  тихо.  Я  даже усомнился:  существовал  ли
действительно звук,  что так внезапно  испугал  меня, и  не является  ли  он
результатом  той  напряженности,  которая охватывает человека, принужденного
темной  ночью  бродить  по  лесу?  Я  снова прислушался  и,  чтобы  рассеять
сомнение, громко крикнул.
     Затрещали кусты, невидимое существо снова фыркнуло, на этот  раз  более
громко. Я сделал  еще  несколько шагов, намеренно  стараясь  производить при
этом как можно больше шума, и чиркнул спичкой.  На миг распахнулась темнота,
В  пяти  метрах от меня  стоял  привязанный к дереву Рыжка.  Рука, державшая
готовый к выстрелу штуцер, опустилась, и напряжение, словно  тяжелая одежда,
свалилось с плеч.
     Конь был  без  вьюка, но  заседланный.  Его  оставили  мои спутники, не
надеясь, что я скоро их догоню. Я  подошел к лошади. Рыжка был самый сильный
и рослый конь  нашего табуна. Он хорошо  ходил  по  следу, а в данном случае
именно эта его способность и пригодилась мне.
     Я отвязал повод, вскочил в  седло, и  Рыжка, получив свободу, торопливо
зашагал по тропе.
     Мы  поднялись  на  небольшую возвышенность.  Вдруг конь остановился  и,
насторожив уши,  замер на месте.  Снова  непонятная тревога охватила меня. А
Рыжка храпел, пятился назад и готов был броситься обратно по тропе.
     Соскочив с седла, я с трудом сдерживал разволновавшуюся лошадь. Не было
сомнений, что где-то  близко  впереди притаился зверь  и  его-то присутствие
уловил чутьем Рыжка.
     Не успел я принять решение, как Рыжка вырвал  повод и,  ломая  сучьи, с
шумом удалился. Снова я остался один,  окутанный мраком  ночи. Страх охватил
меня.
     Я держал в руках штуцер, обращенный  в сторону невидимого врага, и ждал
шороха или малейшего звука.
     Прошло немного более  минуты, и вдруг  совсем близко, в полоске лунного
света, блеснули две  яркие, пронизывающие  "фары". Они направились  на меня.
Дрожь  пробежала по  всему  телу,  руки  до боли  сжали  штуцер.  Я  впервые
почувствовал  на себе  властный взгляд зверя.  Но вот огоньки стали медленно
сближаться  и,  слившись в один, погасли.  В  долетевшем до  слуха шорохе  я
уловил ленивую поступь медвежьих лап.
     Напрягая до  предела  зрение и слух,  я  еще  долго  стоял,  охваченный
тревогой. Судя  по медлительности медведя,  он неохотно уступал  тропу. Этот
зверь не знает достойного себе врага и привык, чтобы при его приближении все
улетало, пряталось и бежало. Но человек,  всегда несущий  с  собой  какой-то
особый запах, пугающий зверей, наводит страх и на медведя.
     Я  стоял  в  раздумье,  не  зная,  ушел   ли   косолапый  совсем   или,
переместившись, снова ждет меня на тропе.
     Поднялась луна. В кедровом лесу  немного посветлело.  Я решил вернуться
по тропе к завалу и там ночевать. Каково же было мое удивление, когда метров
через  триста  я  увидел  Рыжку! Он  на  бегу захлестнул поводом  за кедр  и
задержался. Спустя несколько минут  мы  снова вместе  пробирались  по тропе.
Конь  шел   осторожно,  присматриваясь  и  часто  похрапывая.  Вдруг,  будто
ужаленный, он  сделал огромный прыжок  и бросился  вперед. Видимо,  на  этом
месте нас поджидал медведь.
     Тропа, виляя между старыми кедрами, уходила все глубже в тайгу. Местами
она исчезала, и тогда конь нагибал голову, как бы  проверяя,  не сбился ли с
пути.  Но  вот  совсем неожиданно послышалось ржание  отбившейся  от  табуна
лошади, и сейчас же Рыжка несмело ответил ей.
     Через  десять  минут  мы были на биваке.  Дежурил  Лебедев.  Он  крайне
удивился, увидев меня.
     -- Разве это не ваш костер горит ниже по реке? -- спросил он, отходя от
огня и всматриваясь в  темноту. Я подошел к нему. Километра два ниже лагеря,
на берегу Кизира сквозь ночную темноту ясно виднелся огонь.
     -- Неужели Кудрявцев вернулся с Кинзилюка? -- удивился я.
     -- Не может быть. Мы остановились еще засветло, он не проплывал, к тому
же огонь всего часа два как появился, -- ответил Кирилл.
     Этот разговор услышали остальные, и лагерь проснулся.
     -- Кто же  это может быть? --  спрашиваем мы друг друга, не  переставая
посматривать на загадочный огонек.
     Сомнений  не было  --  там  ночевали  люди,  или  по крайней  мере один
человек. Но кто именно? Своих мы не ждали.
     Наскоро  утолив  голод,  мы  с Прокопием,  захватив винтовки  и  Черню,
направились на огонь.
     В  заводях  притихшей  реки отражался щербатый  месяц.  На тайгу оседал
прозрачный  туман. Под темным сводом  кедрового леса  тускло  белели березы.
Прокопий, держа на поводу Черню, уверенно отмерял  чащу крупными шагами. Шли
вдоль  берега,  обходя  невысокие скалы, нависшие  над рекой,  а  огонек, не
угасая,  маячил впереди. То он  казался  совсем близко,  и мы,  убавив  шаг,
передвигались  с большой  осторожностью,  то  вдруг он исчезал  и  появлялся
где-то  далеко  в пространстве.  На  небольшой  возвышенности, узким  языком
спускавшейся  к Кизиру, мы  притаились. Совсем  неожиданно  костер  оказался
метрах в полутораста от нас.
     Бинокль помог кое-что  разглядеть. У костра, прикрываясь телогрейками и
скорчившись от  холода,  спали двое. Тощие  котомки, ружье, ведро  висели на
сучке ближнего дерева. Ни лошадей, ни  седел  не было видно. "Может быть это
промышленники? Но где же лодка?" -- думал я. Все это было загадочно.
     Крадучись мы подошли еще  метров  на  тридцать.  У  того же дерева, где
висела  котомка,  стояло два  посоха, люди  шли  пешком.  По  реке  пробежал
холодный ветерок. Вздрогнули и закачались  ночные тени лохматых кедров. Один
из спавших встал, поправил огонь, погрелся и снова улегся.
     Идти прямо к костру  мы не решались. Черня тоже,  как и мы,  пристально
следил  за костром.  Прокопий  отстегнул поводок, и  умная  собака  бесшумно
проскользнула  чащу, но, выскочив на поляну, на мгновенье  замерла.  Потянув
воздух, она обошла спящих справа, еще  потянула, но более продолжительно, и,
вытянувшись, почти ползком, стала приближаться  к костру. У изголовья одного
из  спящих Черня остановился и к нашему великому удивлению завилял  хвостом.
Разбуженный  шорохом человек проснулся,  вскочил, стал  дико оглядываться и,
наконец, обнял Черню.
     Изумленные всем  случившимся, мы с Прокопием спустились к костру. Когда
обнимавший  Черню  человек обернулся  в нашу  сторону,  мы  узнали  Мошкова,
которого уж  никак  не  ожидали здесь  встретить. Проснулся  и  его спутник,
Степан Козлов.  На их  лицах лежало спокойствие уже пережитых волнений. Наши
взгляды  с  Мошковым  сошлись,  и  страшная  догадка   пронзила  меня.  Ноги
отяжелели,  отказались передвигаться, из памяти выпали слова приветствия. Мы
даже не поздоровались.
     Я  ни  о  чем не  спрашивал, боясь услышать из уст Мошкова  ту страшную
весть,   которую   он  действительно   принес   нам.  Мошков,  полураздетый,
измученный,  стоял  перед  нами,  безвольно  опустив  забинтованную  грязной
тряпкой руку. Его  изорванная,  покрытая  латками  одежда,  носила отпечаток
тяжелого  и длительного  пути.  Из  пасти  разорванного  сапога  выглядывали
пальцы. Но обросшее густой щетиной и почти почерневшее от ветра лицо Мошкова
было спокойным, казалось, он готов выслушать любой приговор.
     Степан Козлов,  накинув на плечи  потрепанную телогрейку, стоял рядом с
Мошковым  такой  же усталый,  почерневший,  подавшись  несколько  вперед, он
упрямо смотрел мне в глаза, как бы пытаясь разгадать мои мысли.
     -- Вы почему здесь? -- вырвалось у меня.
     Мошков, не глядя, подсунул ногою головешку в костер и, приподняв брови,
посмотрел куда-то мимо меня.
     --  Не  смогли  забросить груз, вот и решили  догонять, --  ответил он,
растягивая слова и не зная, куда девать свой взгляд.
     Я присел на  бревно, конец которого бесшумно  тлел,  охваченный  огнем.
Луна бесследно  исчезла.  В  просветах  облаков резко  чернело  темное небо,
крапленное тусклыми звездами.  Из  тьмы доносилось влажное свободное дыхание
-- отрывки глухого  рокота реки. Перед глазами, как на  экране, со свежестью
сегодняшнего  дня,  возник весь пройденный путь:  завалы, кровавые рубцы  на
плечах от нартовых лямок, переправы, гибель лошадей, бессонные ночи.
     -- Неужели придется возвращаться?.. -- произнес я вслух.
     Мошков опустился на  бревно  рядом  со мною. Не торопясь  вытащил из-за
голенища  кисет,  оторвал  от  помятой  газеты клочок,  медленно  закурил  и
продолжал сидеть замкнутый, с впалыми глазами. Молчала ночь,  молчала тайга,
горы, люди. Только багровое пламя  костра  с треском бросало в холодное небо
искры. Казалось, все окружающее ждало ответа на этот вопрос.
     Я сидел, не в силах прийти в себя  от неожиданной встречи, а главное --
от той  вести,  что  принесли  нам Мошков и Козлов.  Хотелось, чтобы все это
оказалось  сном,  чтобы пролетел он, как  ночь. Но увы! Передо  мною  стояли
живые люди, я видел их исхудалые лица и печальные глаза.
     -- Значит, не бывать нам на Саяне, так, что ли, Пантелеймон? Ты подумал
об этом, прежде чем идти сюда? -- спросил я Мошкова.
     -- Все обдумали, поэтому и пошли догонять,  иначе бог  знает, что могло
получиться с  вами, --  ответил  он ослабевшим голосом. --  Мы  не забросили
продовольствия  в  глубь  Саяна,  как  намечалось  по  плану, и не  могли не
предупредить вас об  этом. А теперь сами решайте, идти  ли дальше  или лучше
вернуться.
     Снова молчание, длительное, ненужное.
     --  Ведь мы  на  вас  надеялись, как  на  каменную  гору, почему же так
получилось?
     -- Кто  мог подумать, что  так рано придет  весна и  в апреле  начнется
ледоход. На  аэродромах  нигде не осталось  снега,  взлетать  самолеты могли
только на колесах, а в горах они должны совершать посадку на лыжах, ведь там
еще  снег.  Ничего мы не  могли  сделать, вот и пошли  через  эти  проклятые
завалы. Думали в четыре дня догнать, а вот  уже одиннадцать  идем. С  вечера
огонь увидели,  знаем, что  наши рядом, а сил добраться  нет.  Заночевали...
Пять дней крошки во рту не  было, изголодались... Есть ли у вас с собой хоть
маленький кусочек хлеба?
     У  Днепровского оказался  ломтик лепешки,  который он обычно носил  про
запас.  Мошков бережно взял его обеими руками, разрезал ножом пополам и одну
половину передал Козлову. Прокопий засуетился, подогревая чайник, а Мошков и
Козлов  присели к  огню и нетерпеливо отщипывали маленькие кусочки  лепешки,
подолгу жевали их.  Когда чайник  закипел, я разыскал  в рюкзаках кружки,  и
товарищи стали пить чай.
     Состояние   человека,   вынужденного  голодать  продолжительное  время,
понятно только тому,  кто сам переживал  голод.  Тяжелее  всего  переносятся
первые два  дня, когда вы находитесь еще  во власти воспоминаний о последнем
обеде,  когда память,  будто издеваясь,  приводит  на  ум  мысли о  когда-то
недоеденном кусочке жирной медвежатины или о чашке сладкого чая. То вдруг вы
почувствуете запах гречневой каши или  яичницы. А во сне видите всевозможные
яства.
     Наконец,  на   третий  день  человека,   истерзанного   воспоминаниями,
усталостью и истощением,  начинает  охватывать безразличие.  Горе тому,  кто
поддастся этому состоянию и не противопоставит ему свою  волю: не выпутаться
тогда  ему  из тайги, не  найти своих  палаток  в горах  или в тундре. Нужно
помнить, что у человека  всегда имеется  скрытый запас  энергии, позволяющий
ему  не  только существовать много  дней без  пищи, но  делать  в  состоянии
истощения длительные переходы. Используйте этот резерв без паники, как можно
меньше поддаваясь предательскому сну, и вы достигнете цели!..
     -- Писем не принесли? -- обрывая молчание, спросил Днепровский.
     -- Алексею  Лазареву одно есть, больше никому... -- ответил  Мошков, не
отрывая взгляда от лепешки.
     Мы решили, не задерживаясь, отправиться в лагерь.  Шли медленно. Мошков
и Козлов совсем ослабели.  Они с трудом передвигали  ноги,  кое-как  плелись
следом за нами.
     Через  час  мы  перешли последний ручей  и  оказались в лагере. Алексей
хлопотал у костра над приготовлением завтрака.
     -- Откуда же это вы взялись, с неба, что ли, свалились? -- произнес он,
вытирая руки и протягивая их пришельцам.
     Появление Мошкова и  Козлова поразило всех. Никто  не  ожидал,  что так
случится с  грузом.  Начались  расспросы, по рукам  пошли кисеты, задымились
цыгарки.  Люди  приуныли, ушли в  себя. На их устах  застыл один вопрос: что
делать дальше?
     За  горами  сочился бледный рассвет с звонкими песнями  ранних птиц,  с
утренней прохладой, с клочьями тумана над притихшей за ночь рекою. Но теперь
нам все  это  казалось  безрадостным,  чужим,  может быть,  не  нужным  Даже
пылающий костер  не  соблазнял нас своим теплом. На колоде, поодаль от огня,
сидел  Мошков,  все  еще замкнутый, измученный  со  стиснутыми челюстями  от
физической боли -- ему Пугачев и  Лебедев разбинтовывали левую руку с сильно
распухшим и почерневшим большим пальцем.
     Я подошел  к ним, и то, что  увидел, очень обеспокоило меня.  На руке у
Мошкова  не  было раны или нарыва,  но давно  происходил болезненный процесс
где-то глубоко возле фаланги большого пальца, от чего вспухла вся кисть.
     -- Зачем же ты шел с такой болячкой сюда? -- вырвалось у меня.
     Он с сожалением покачал головою.
     -- Знаю, что во всем я виноват, даже в своих болячках... Думал  зайти в
Черемшанке к фельдшеру, да побоялся: начнет резать -- задержимся, и тогда бы
уж мы не догнали вас, -- ответил он.
     Наши познания  в медицине  не  выходили  за  пределы  нескольких  самых
элементарных заболеваний, сопутствующих экспедиции,  для лечения  которых  в
походной   аптечке  всегда  хранились  в   достаточном  количестве  наиболее
радикальные средства. Кроме медикаментов,  мы  имели с собой небольшой набор
хирургических инструментов для наружных операций и щипцы для удаления зубов.
     После подробного  осмотра Трофим Васильевич  наложил  на  больной палец
пластырь, считая  его  универсальным средством  от всех нарывов, и перевязал
кисть чистым бинтом.
     С  противоположной  стороны костра  сидел Козлов и  что-то  рассказывал
группе товарищей, выбирая из консервной банки мясо.
     Примостившись   возле   кухонной  посуды  на   виду  у  всех,   Алексей
рассматривал потрепанный конверт, на лицевой стороне которого стоял знакомый
ему  штамп родной  деревенской  почты.  Нужно  было видеть этого счастливца!
Сколько важности и блаженства было в его  глазах!  Он долго  вертел в  руках
письмо,  затем  прочел  вслух  адрес  и  медленно стал "вспарывать"  конверт
кухонным ножом. Все притихли. Алексей вытащил письмо, бережно свернул пустой
конверт и спрятал его в карман телогрейки. Все  это  он делал  не  спеша,  с
большой любовью, а товарищи, не двигаясь с мест, с завистью следили за ним.
     Наконец,  письмо развернуто.  От  первой же  теплой фразы  лицо Алексея
озарилось улыбкой. Невольно заулыбались и сидевшие вокруг товарищи. Но вдруг
счастливец помрачнел. Глаза его, продолжая скользить по строчкам письма, все
больше и больше заволакивались влагой,  и две крупные слезы упали на бумагу.
Он читал и плакал.
     Товарищи  подошли  ближе  к  Алексею  и,  выражая взглядами  молчаливое
сочувствие, хотели  было  успокоить  его,  как  вдруг  он сорвался с  места,
подскочил к Мошкову и поцеловал.
     Потом подбежал к Козлову, обнял его и закричал:
     -- Степа! Степа! Спасибо, дорогой! -- и снова заплакал.
     Затем  Алексей бережно  свернул  письмо,  вложил  обратно  в конверт  и
спрятал его в кухонный ящик, который всегда у него находился на замке. Так и
не узнали мы тогда, что же необычного было  в этом письме, от которого можно
было и плакать и радоваться.
     Нежные  лучи  утреннего  солнца осветили  лагерь.  Подошли  лошади,  не
дождавшись,  когда о  них вспомнит  Самбуев, но никто  не снимал палаток, не
свертывал постели,  не складывал  груз.  Никто не собирался покинуть поляну.
Нужно  было  разобраться  в  сложившейся   обстановке  и  решить,   что  же,
действительно, делать нам дальше?
     Наша работа  была  рассчитана  на шесть  месяцев,  а имеющегося  запаса
продовольствия  могло хватить максимум на сорок дней,  включая и то, которое
должен был доставить  Кудрявцев  на устье реки Кинзилюк.  Этого  запаса  нам
безусловно не хватило бы даже при самой строгой экономии.
     Если  бы мы  начали заброску продовольствия из населенного пункта через
мертвый лес или по Кизиру в глубь Саяна, это затянуло бы нашу работу до зимы
и  поставило  бы  нас   перед   большими,  да,   пожалуй,  и  непреодолимыми
препятствиями.
     Таким  образом,   задача   могла   быть   решена  двояко:   или   найти
продовольствие на месте, или возвращаться, не закончив  работу, не побывав в
центральной части Восточного Саяна.
     Последнее было выше наших сил!
     Обстановка оказалась чрезвычайно тяжелой. Для  того, чтобы продвигаться
вперед и вести по  пути работу,  нам  нужно было не только преодолеть дикую,
необузданную природу этих гор, но в то же время и прожить за ее счет.
     В преддверии Саяна, в тех небольших оазисах  зеленой тайги, которые нам
пришлось пересекать,  пробираясь  сквозь  мертвый лес, мы видели стада диких
оленей, встречались  с медведями,  часто  нападали на след маралов  и лосей.
Надо было  приучить  себя  питаться  только  рыбой и мясом и, самое главное,
научиться добывать зверя, птицу и рыбу в любое время и в самых разнообразных
условиях. У нас  теперь не оказалось запаса одежды, обуви, не хватало спичек
и многого другого, необходимого для  существования. Казалось, самым разумным
было вернуться и отложить путешествие на некоторое время. Но  люди и слышать
не  хотели об этом, и не потому, что они недооценивали положения, в  котором
находились. Путешествуя много лет  по  неисследованным  районам  страны, мои
товарищи не раз испытывали  недостаток продовольствия  и знали  хорошо,  что
такое голод. Но они так свыклись с условиями работы в экспедиции, с борьбой,
лишениями  и  невзгодами,  что  неожиданная  весть, принесенная  Мошковым  и
Козловым, не остановила их.
     Теперь, спустя много лет, вспоминая это утро 13 мая, я думаю  -- работа
в  экспедиции  вообще  тяжелый  труд.   Человек,  отправляющийся  в  далекое
путешествие, должен знать многое и уметь  многое делать,  чтобы обойтись без
посторонней   помощи.   Непросто  спастись   от  мокреца,  починить   обувь,
разобраться в  седлах  своего  каравана, сохранить  горящий уголь  на сутки,
разыскать брод через бурную реку  или сделать  кладки через нее,  определить
без  компаса север в пасмурный день, поймать рыбу, заседлать лошадь, содрать
с  дерева  кору  и  соорудить из нее балаган, заснуть у  костра, найти воду,
испечь лепешки и многое, многое другое.
     Только люди, глубоко  любящие и  понимающие природу,  чувствуют  себя в
экспедиции легко, и их работа полна  неподдельного энтузиазма.  Они способны
увидеть настоящую красоту, им  легче распознать  скрытые в недрах сокровища,
их  трудно сбить с пути, они  сумеют  найти для себя наслаждение и в тяжелом
походе, и в ночной грозе, и в грохоте обвала. У них на всю жизнь неизгладимо
остается в памяти брачная песня марала, и отдых у костра под  старой елью, и
даже кружка выпитого горячего чая где-нибудь на леднике или под пиком. Они с
удовольствием  вспоминают опасные  переправы, случайные встречи с  медведем,
неудачи в пути, и их снова и снова тянет туда, где побеждают только знание и
сила, а риск и смелость являются залогом успеха.
     Каждый человек  от своей профессии  получает удовлетворение:  художник,
писатель,   конструктор,   токарь,  забойщик,   машинист   и   люди   других
специальностей.
     Мы тоже не являлись исключением. В силу ли характера  работы, в силу ли
уже выработавшейся привычки мы находили в  трудностях какое-то  необъяснимое
наслаждение.  Чем  сложнее  складывалась обстановка для  нашей  работы,  чем
опаснее был путь, тем увлекательнее становилась самая  работа. Вот почему мы
не повернули обратно, а решили продолжать свое путешествие.
     Нам предстояла трудная борьба, и мы должны были завершить ее победой.

НА УСТЬЕ РЕКИ БЕЛОЙ



     Наш  путь  идет в  глубь гор. Вечерняя  гармонь. Мошков  не  спит.  За
Кизиром  лают  Левка  и Черня.  Зверь пробивается  через  завал. Выстрел  на
рассвете.  Неудачная попытка  подняться  на Окуневый.  Ночь  под  скалой.  У
Мошкова, кажется, гангрена. Операция под кедром.

     С приходом  в  лагерь  Мошкова  и  Козлова  жизнь  в  экспедиции  резко
изменилась. Мы теперь возлагали большие надежды на охоту, и исход экспедиции
во многом зависел  от того, смогут  ли Саяны  прокормить  нас и сумеем ли мы
приспособиться к столь необычным условиям.
     Мы наполовину сократили свой дневной паек муки, крупы, сахара, молочных
продуктов.  Консервы  и   небольшой  остаток  галет  стали  неприкосновенным
запасом. Патроны  и охотничье снаряжение  были распределены на шесть месяцев
предстоящего  пути. Для этого  пришлось  ограничить круг людей, пользующихся
оружием. Рыболовные снасти, спички, чай, материал для починки обуви и одежды
--  все  это теперь приобрело для  нас большую ценность.  Мы должны  были до
скупости стать бережливыми.
     Солнце не показалось в тот день.  Было холодно, все беспокойнее метался
по долине  ветер.  Стелясь низко  над  мутным  Кизиром, изредка  проносились
дружные табуны крохалей, появлялись стаи мелких птиц и шумом нарушали лесное
спокойствие.
     Нет солнца, и  жизнь в тайге замирает,  горы  кажутся сумрачными, а лес
охваченным  глубоким  сном,  и  сам  невольно   поддаешься  этому  грустному
состоянию, да и время в такие дни тянется медленно.
     После обеда  стали готовиться в  путь.  Теперь он нам казался еще более
загадочным,  и, как никогда  за  многие годы работы  в экспедиции, мы должны
были рассчитывать только на свои силы. Исход задуманного предприятия зависел
от способности  людей  преодолевать трудности. Но если бы  тогда можно  было
заглянуть  всего  лишь  на  месяц  вперед,  мы  бы  повернули  обратно.  Нас
подстерегала большая, неприятность.
     По  словам  Павла  Назаровича,  до  реки  Белой,  где  мы  предполагали
расположиться  лагерем,  оставалось  не  более пятнадцати  километров. Вести
караван попрежнему должен был Трофим Васильевич. Павел  Назарович, Лебедев и
я, вооружившись  топорами, пошли вперед  прорубать тропу. Мошкову и  Козлову
освободили одну лошадь, на которой они ехали поочередно.
     Миновав ключ, впадающий в Кизир, мы вступили в  зону густой тайги. Куда
ни шагнешь,  путь преграждают  то свалившиеся друг на друга  стволы  крупных
деревьев с предательскими  сучьями, готовыми  в любой  момент изорвать  вашу
одежду,  то непроходимое сплетение ветвей. Каждый из нас был бы  рад увидеть
просвет, полоску горизонта или реку.
     Продвигались медленно, делая бесконечные зигзаги между  нагромождениями
стволов  и сучьев. Чаща  сменялась  весенними топями, бурными ключами, будто
природа настойчиво решила заставить нас отказаться от задуманной цели. Но мы
шли и шли, оставляя позади себя узкую ленту тропы да затесы на деревьях.
     Павел Назарович, несмотря на  свой преклонный возраст, первым отыскивал
проход. Рубил он ловко, по-молодецки, и мы едва поспевали за ним.
     -- Однако не пройти.  Эку беду  навалило!  --  сказал он,  присаживаясь
отдохнуть и вытирая шапкой пот со лба.
     Пришлось повернуть обратно. Бурелом, как оказалось, пересек  долину. Мы
же  теряли  надежду  пробраться  через  него,  когда случайно  наткнулись на
звериную  тропу.  Она  шла  над  самыми  отрогами  и  помогала  выбраться  в
редколесье.
     Все  уже и уже становилась  долина Кизира.  Отроги левобережного хребта
подошли близко к реке,  и там, где они обрывались, снова начиналась звериная
тропа, более торная, чем прежняя. Совсем неожиданно она  привела нас к устью
реки Нижней Белой. Место оказалось неудобным для лагеря, и мы прошли дальше,
до  Верхней Белой.  Там  нас  встретил  молодой  кедровый  лес,  покрывавший
небольшую равнину, ограниченную с  юга все  теми же отрогами хребта Крыжина.
За Белой отроги снова отходят  от  берега Кизира и  делают  долину несколько
шире.  Правый  же  берег Кизира вообще не имеет сколько-нибудь  значительных
гор, вдоль него тянется залесенная возвышенность; она то отступает от реки и
делает берег совсем пологим, то снова крутыми скатами подходит к воде.
     Лагерем  стали на берегу Кизира недалеко от устья Белой. Пока расчищали
поляну, рубили жерди, подошел и караван.
     Мы раскинули три палатки полукругом, в центре которого разожгли костер.
Два брезента  прикрывали  груз  и  седла.  Хозяйство  повара  поместили  под
развесистым  кедром.  Впереди   виднелось   широкое  русло  Кизира,   теперь
заполненное мутной водой, а позади, вдоль реки, неширокой лентой раскинулась
кедровая тайга.
     Вечером, наконец, вырвалось из  облаков солнце и  от его ослепительного
света все вокруг лагеря ожило.  Слабый прохладный ветер тянул с  Кизира  шум
далекого  переката.  Пахло холодной сырой  землею и  пробившейся зеленью.  В
сумрачной чаще высохших кедров паслись лошади. Мы готовились к ночи, стучали
топоры, носили Дрова.
     Алексей  сидел  в своем убежище под деревом, среди  разбросанной пустой
посуды, и вслух размышлял:
     --  Странно  как-то у  нас получается! Продукты  расходовать запретили,
стрелять по  зверю -- ружья не  дают, а повара не разжаловали? Из  чего же я
теперь должен ужин готовить? Как ты думаешь, Трофим Васильевич?
     -- Из ничего... -- ответил Пугачев шутливо.
     -- Умно,  Трофим  Васильевич, ей-богу, умно! Вот  я и попробую угостить
вас сегодня этим "изничего", -- и повар, схватив ведро, побежал за водой.
     Для  приготовления  ужина  мы  действительно  не  имели  мяса. He  было
поблизости и заводи, чтобы поставить сети. Надеялись на Днепровского. Он, не
доходя до лагеря, вместе  с Левкой и Черней свернул  по Нижней Белой в горы,
намереваясь поохотиться, и обещал вернуться дотемна.
     -- Ужинать!.. -- вдруг громко крикнул повар.
     Это слово означало  не только трапезу,  но и  конец  рабочего  дня. Все
собрались у костра  и в недоумении смотрели на Алексея; тот сидел под кедром
и,  казалось, не собирался  кормить нас. Перед ним стояли  кружки и ведро  с
кипятком, да на костре что-то варилось в котле.
     --  Нынче  на  ужин  по  заказу  особое  блюдо  под  названием  Трофима
Васильевича -- "изничего", -- сказал он, лукаво улыбаясь.
     Мы ждали.  Алексей неторопливо  рылся  в  карманах,  то  запуская  руку
внутрь,  то  ощупывая  их  снаружи, причем  каждый карман  он  обшаривал  по
нескольку  раз.  Затем  торжественно  снял  с головы  шапку и, зажимая в ней
что-то, обратился ко всем:
     -- Кто угадает, тому порционно, по заказу...
     Все стояли молча.
     -- Никто? -- переспросил он и открыл шапку.
     Мы увидели  в  его руках  вятскую губную  гармошку, сиявшую  при  свете
костра серебристым узором отделки. Все насторожились.
     А повар рассмеялся и, закинув голову, поднес к губам гармошку.
     Громко разнеслась по лесу веселая мелодия.
     Скоро мы  забыли  про  ужин. Хотелось  бесконечно быть  во власти  этих
звуков.  А  Алексей постепенно входил в азарт.  Плясала  по  губам гармошка,
дергались в такт плечи и голова.
     Неожиданно  песня  оборвалась, повисла в  воздухе  в  приподнятой  руке
гармошка. Все стихло, и только старые кедры, будто в такт унесшейся мелодии,
продолжали покачивать вершинами.
     -- Кому добавочного, подходи! --  произнес  Алексей, и снова послышался
его раскатистый смех.
     Оживились,  закурили,  кто-то  поправил  костер, и все один  за  другим
собрались  под  кедром. Пришел  и  Павел  Назарович.  Он сел в  сторонке  и,
улыбаясь, раскуривал трубку.
     Днепровского еще не было. Трофим Васильевич достал галеты, сахар и стал
готовить чай.
     Тихая безоблачная  ночь окутала тайгу. Поднималась большая теплая луна,
серебря вершины гор и бросая на лагерь изузоренные тени курчавых деревьев. В
природе всеобщий покой,  и опять залилась гармошка, один  за  другим звучали
родные  мотивы.  Алексей  играл  с  подлинным  увлечением, оживляя и  как-то
облагораживая своим искусством несложный инструмент.
     Разве можно  забыть ту памятную  ночь в диких горах, на берегу  буйного
Кизира, восторженные  лица уставших людей,  губную гармошку. И  слушатели, и
музыкант забыли обо всем. Никто не рукоплескал,  не  восторгался. Но сколько
выразительного  было в  этой  группе, расположившейся под столетним кедром и
освещенной бликами ночного костра.
     Долго еще не смолкала гармошка.
     -- Ну, а кормить-то нас будешь? -- вдруг спросил Курсинов.
     Алексей  улыбнулся и, не обрывая  песенки,  глазами показал на висевший
над огнем котел с кашей.
     Гармошка  так взбудоражила и  без того хороший  аппетит,  что  невольно
думалось: "Если повар будет и в дальнейшем кормить нас с музыкой, то никаких
запасов продовольствия не хватит!"
     Я ушел в палатку раньше других. Мошков не спал.
     -- Нет больше сил терпеть, что это за несчастье навалилось на меня!  --
произнес он дрожащим голосом, показывая мне распухшую руку.
     Болезнь и бессонница измучили беднягу. Он стал еще более неразговорчив,
продолжал упрямо бороться с  недугом. Когда же  терпенье иссякало  -- Мошков
уходил  в лес  и  из  темноты  доносился  мучительный  стон.  Облегчения  не
наступало, не  верилось,  что это был обыкновенный  нарыв.  "Неужели  что-то
другое?" -- думал я. Эта мысль все настойчивее закрадывалась в голову.
     Мы привыкли видеть  Пантелеймона Алексеевича жизнерадостным,  с шутками
да прибаутками на устах, а тут совсем  не стало его заметно  в лагере. Разве
когда попросит кого-нибудь скрутить ему цыгарку,  да иногда  бесшумно, будто
тень,  пройдет  мимо  палаток  и  заговорит с  кем-нибудь, чтобы  на  минуту
отвлечься  от боли.  Я быстро уснул, измученный прошедшим  днем,  мыслями об
ответственности  за экспедицию и  всем тем, что  должно  тревожить человека,
когда он ведет людей на  риск, в довольно сложный круговорот событий. И даже
во сне я не мог освободиться от этих мыслей.
     Был  поздний  час ночи. Небо  повисло над  нами темным шатром, холодный
ветер дул от снежных вершин хребта Крыжина.
     -- Встань, собаки где-то лают, -- узнал я сквозь сон голос Мошкова.
     Раздетый,   я   выбежал  из  палатки.   Ни   звезд,  ни   просвета.   С
противоположной стороны  Кизира доносился  густой бас Левки  и слабый  голос
Черни.
     Собаки держали зверя. Об этом можно было догадаться не только  по  лаю,
но и  по тому, что они оказались на противоположной стороне реки, куда могли
попасть, только преследуя кого-то.
     Я разбудил Лебедева.
     Услышав  разговор,  поднялись  Пугачев, Зудов и  Самбуев. С  минуту  мы
стояли молча, прислушиваясь, а лай, то замирая, обрывался, то с новой силой,
настойчиво возобновлялся.
     -- Придется Переплывать, -- продолжай  прислушиваться, сказал  Лебедев.
-- Утром  собаки  могут и не удержать зверя. Это  Прокопий поднял зверя,  он
ушел на ту сторону.
     Самбуев принес резиновую лодку. Решено было подняться как можно выше по
левому берегу реки и оттуда начать переправу.
     Ширина  Кизира  здесь,  выше  устья  Белой, весной обычно  бывает около
двухсот метров.
     Пока  надували лодку, собаки умолкли. Видимо, зверь прорвался и увел их
за собой дальше. Посоветовавшись,  мы  с  Лебедевым все же  решили переплыть
Кизир, надеясь, что собаки, близко ли, далеко ли, задержат зверя.
     Теперь мы  не  должны были в поисках  зверя  считаться с трудностями. С
этого дня мясо  и  рыба стали  нашими основными продуктами,  несмотря на то,
какой ценой придется добывать их. Левка и Черня  были надежными  помощниками
или,  точнее  выражаясь,  кормильцами,   и  мы  ни  в  коей  мере  не  могли
пренебрегать  их усердием. Уж если собаки  "поставили" зверя, то, независимо
от расстояния и препятствий, мы должны были идти к ним на помощь.
     Как  только  Пугачев оттолкнул  лодку от  берега,  течение стремительно
подхватило  ее. Мы налегли на весла. Все  ближе и  ближе становилась полоска
леса на противоположной стороне реки. Наконец мы у  цели. С трудом выбрались
на берег. Вошли в лес и снова погрузились в непроглядную тьму. Собак не было
слышно; мы решили подняться на первую возвышенность и там дождаться утра.
     Шли  медленно,  ощупью.  Лебедев  впереди,  я,  прикрывая лицо  руками,
пробирался за ним, точнее, за звуком его шагов. Наконец попали в непролазную
чащу. Пришлось остановиться.
     Вдруг откуда-то издалека донесся  глухой шум.  На какую-то  секунду  он
замер, а затем возник снова, уже более явственно. Что-то с гулом  и  треском
надвигалось прямо на нас.
     Мы  продолжали  стоять,  не  зная, куда посторониться. Шум  усиливался,
приближался. Кто-то, большой и сильный, яростно пробираясь вперед,  тяжестью
своей ломал с треском сучья и тонкие деревья.
     Мы припали к  земле.  Прошла  минута,  а может быть, и  меньше.  Кто-то
пронесся мимо. Треск  и различимый теперь  топот начали удаляться.  И  почти
сейчас  же легкое потрескивание сучьев и сопение выдали  Левку и Черню.  Они
мчались следом за зверем.
     --  Наломает же он  себе бока  в этой трущобе, да чего доброго и собаки
напорются, -- тихо сказал Лебедев, закручивая папироску.
     А в  это  время оттуда,  где уже более минуты  затих шум, ясно  донесся
злобный лай собак. Теперь никакая темнота не могла задержать нас.
     Не берусь  определить, какое пространство прошли мы за час или полтора,
но только лай стал четко слышаться, а вслед за ним и рев зверя.
     Неожиданно страшный  треск  раздался  где-то  совсем близко.  Вероятно,
зверь  метнулся  в  нашу  сторону,  намереваясь расправиться с какой-либо из
неотступно преследовавших  его  собак. И действительно,  одна из них,  ловко
увернувшись  от опасности, почти наскочила  на  нас, урча  и  взвизгивая. Но
сейчас же снова бросилась  в ту сторону, куда удалялся шум и откуда слышался
лай  другой собаки. Теперь началась яростная  схватка.  Зверь  бросался то к
Черне, то к Левке и, не умолкая, приглушенно  и злобно ревел. Преследователи
отвечали ему свирепым, задыхающимся лаем.
     Мы  продвинулись вперед  еще  метров на тридцать  и залегли  в темноте.
Зверь был где-то рядом. Слышалось его учащенное дыхание.
     Я прижался к кочке  и,  подав вперед штуцер, напряженно всматривался  в
темноту, пока  не  заметил темное пятно. Оно шевелилось, то увеличиваясь, то
исчезая и, наконец, приблизилось и застыло передо мной.
     -- Видишь? -- шепотом спросил я лежавшего рядом Лебедева.
     Но ответа  не расслышал, так  как в тот же миг  зверь  опять рванулся в
сторону.  Звонко  ударились о  колодник копыта. Нужно  было воздержаться  от
выстрела, отползти назад и. дождаться рассвета, но я не в силах был оторвать
палец от  спуска. Еще одна секунда -- и когда мечущееся перед глазами темное
пятно  приблизилось, в общий  хаос  звуков ворвался выстрел. Молнией блеснул
огонь. В полосе  мелькнувшего света я на мгновение увидел  силуэт лося.  Шум
схватки стал удаляться и оборвался всплеском воды -- зверь с ходу  завалился
в озеро. И снова лай собак.
     --  Зря...  --  сказал  Лебедев,  вставая,  и в  его  голосе  я  уловил
заслуженный упрек. --  Нужно было подождать, никуда бы он не  ушел. А теперь
спеши, зверь на ходу.
     Где-то  справа  сонно  прострекотала   кедровка.  "Скоро  рассвет",  --
мелькнуло в голове. Еще минута, другая,  и на востоке распахнулось небо алым
светом зари. Шумно пронеслась над нами стайка черноголовых синиц, прошмыгнул
по шершавому стволу бурундук. Редел сумрак убегающей ночи.
     Мы  встали и  без сговора бросились на  лай.  Лось уходил по дну ручья,
громко шлепая ногами.  Собаки неистовствовали. В воздухе кружился испуганный
ворон. Лучи только что поднявшегося солнца пронизали чащу леса, и можно было
хорошо разглядеть  зверя.  Его "вели" Левка и  Черня.  Один шел  по правому,
другой по левому берегу.
     Разъяренный напористостью  собак,  лось взбивал  ногами воду, угрожающе
мотал головою  и  приглушенно  ревел. Мы близко  подобрались  к нему.  Снова
прогремел  выстрел. Зверь сделал огромный прыжок,  забросил передние ноги на
берег ключа, закачался и вместе с  Левкой, который уже успел вскочить ему на
спину, обрушился в воду.
     Мы подошли. Лось был мертв.  Его  пришлось спустить несколько  ниже  по
ключу до пологого берега и там освежевать. Это был самец, еще в зимней шубе,
примерно  трех  лет. Его молодые рога, вернее два пенька высотою в  двадцать
сантиметров, были мягки и покрыты густыми волосами темнокоричневого цвета.
x x x

     Лося в Сибири называют  сохатым. Это неуклюжий,  тяжелый лесной  бирюк.
Живет  он  в  разреженных  гарями  тайгах,   по  болотистым   пространствам,
пересеченным  перелесками,  близ  кормистых,  с  растительным   дном,  озер.
Осинники, березняки, тальники и  их молодые побеги являются основным  кормом
зверя.  Летом  же он любит полакомиться болотной  травою и корнями различных
растерши,  доставая их со дна озер. Жаднее всего сохатый поедает грибы, с их
появлением он переселяется с низких сырых мест на бугристые, покрытые старым
лесом.
     Сохатый,  по своей громадной фигуре и по  силе, стоит на первом месте в
нашей  фауне. По сложению же он  напоминает что-то первобытное,  дошедшее до
нас  из  глубины веков.  Он обладает прекрасным  слухом, хорошим обонянием и
сравнительно плохим зрением, видимо, от того, что он постоянно живет в лесу,
окруженный замкнутой стеною деревьев  и  кустарников. Чудовищная сила делает
зверя неразборчивым в поисках проходов как через лесные завалы,  так и через
топкие болота. Несмотря на свой грузный корпус, он легко перепрыгивает через
колодник,  замечательно  плавает,  оставаясь  подолгу  на  воде.  Ноги  лося
заканчиваются   острыми,   глубоко   рассеченными   копытами,   соединенными
перепонками  с  двумя  роговыми  наростами,  расположенными  на   8   --  10
сантиметров выше стрелки. Эти наросты  имеют громадное значение при переходе
сохатых через топи. На  них зверь как бы ставит свои ноги и этим увеличивает
почти  вдвое площадь,  на  которую  опирается.  Вот почему он и  не  тонет в
болотах и легко передвигается по глубокому снегу.
     Сохатый  --  животное  некрасивое.  Широкая  грудь слишком  развита  по
сравнению с остальным туловищем. Передняя часть корпуса выше крестца. Голова
несуразно большая.  Толстая,  мускулистая  и  очень  подвижная  верхняя губа
страшно безобразит морду.  И все  же, несмотря на его грубые внешние  формы,
встреча с  лосем в  лесу, да еще летом, -- незабываемая картина. Бархатистая
до  лоска темная спина лося,  огромные рога,  напоминающие корни вывернутого
дерева, обтянутые еще не содранной кожей и светлые, с легкой желтизной, ноги
удивительно  как  гармонируют  с мягкими тонами сумрачного  леса.  Тогда  не
замечаешь недостатков в  его сложении, и лес  с  потемневшими  от времени  и
сырости  осинами, елями,  березами с  седой бахромой свисающих лишайников, с
валежником, прикрытым зеленовато-влажным  мхом, в присутствии  лося  кажется
сказочным.
     Самым страшным врагом сохатого являются волки. Не спасают его от них ни
геркулесовская  сила  зверя,  ни  быстрые  ноги,  ни  выносливость.  Заметив
хищника,  он  бросается наутек,  но волки  слишком  упрямые  в преследовании
жертвы, гонятся по  пятам Проходят часы,  страх  все  больше  овладевает им.
Наконец,  поняв,  что  не  уйти  ему от  врагов,  он  с  свирепой решимостью
останавливается и, собрав остатки сил, принимает бой.
     В  1937  году,  работая  по  реке  Голонде  за  Байкалом,  мы  случайно
наткнулись на только что закончившийся  пир волков.  Они "зарезали" крупного
сохатого-быка.  Это было  в марте, в тайге лежал снег. Можно было  легко, по
оставшимся следам на  снегу,  представить последнюю  схватку лося  со  стаей
волков.
     В моем дневнике сохранилась запись этого случая.
     "... Девять  волков бежали большим  полукругом,  тесня сохатого к реке.
Они хорошо знали --  на  гладком  речном льду копытное животное не  способно
сопротивляться. Это  понимал и  лось,  все  время намереваясь  прорваться  к
отрогам. Но он уже отяжелел, сузились  его прыжки, чаще стал задевать ногами
за  колодник.  Препятствия, которые  он час  назад  легко преодолевал  одним
прыжком, стали недоступными. Завилял след зверя между валежником --  признак
полного упадка сил. Несколько волков уже прорвались вперед,  и лось внезапно
оборвал свой  бег, завязив глубоко в снегу все четыре ноги.  Враги замерли в
минутной передышке.
     Хитрый, осторожный и трусливый  волк в  минуты  решающей  схватки  дает
полную волю своему бешенству и злобе, делается яростным и дерзким. Но у лося
еще  сохранился какой-то  скрытый  запас  сил  для  сопротивления.  Огромным
прыжком он рванулся, но в это время на его груди повисла тяжелая туша волка,
брызнула кровь из  прокушенных  ран.  Удар передней ноги -- и хищник полетел
мертвым комом  через  колоду.  Второй  уже  сидел на крестце, третий  впился
клыками  в  брюхо. Сомкнулось кольцо. Сохатый  упал, но  мгновенно  вскочил,
стряхнул с себя прилипшую тяжесть. Удар задней ногою, и второй  волк попал в
чащу с перебитым хребтом.
     Но стая, предчувствуя  близость  развязки, свирепела.  Сгустки крови на
снегу еще больше озлобили ее.
     Клубы  горячего  пара, вырываясь из  открытого  рта,  окутывали  голову
сохатого. Окончательно  выбился из сил лесной  великан, затуманились  глаза.
Поблизости  не было ни толстого дерева, ни вывернутого корня, чтобы  прижать
свой  зад,  подверженный  нападению,  и лось,  сам  того  не  замечая,  стал
отступать  к  реке. Как  только его задние  ноги коснулись  скользкого льда,
зверь, словно  ужаленный,  бросился  вперед. Теперь всюду смерть. Завязалась
последняя  схватка.  Взбитые  ямы,  сломанные деревья,  разбросанная  галька
свидетельствовали  о  страшной  борьбе,  какую  выдержал  лось,  прежде  чем
отступить на предательский лед...
     Когда  мы  подошли  к реке, на берегу  нашли еще  одного убитого волка.
Сохатый был  растерзан в двух  метрах  от берега,  лежал распластавшись, как
летяга, всеми четырьмя конечностями... В его глазах застыл ужас.
x x x

     Через  полтора  часа  мы  с  Лебедевым  были в  лагере.  Левка  остался
сторожить  мясо.  Из  принесенной  нами печенки  Алексей приготовил  вкусный
завтрак.
     Немного раньше  нас  пришел и  Днепровский.  Оказывается,  это он ночью
встретил лося, стрелял его  в темноте, но неудачно, и  тот вместе с собаками
ушел через Кизир.
     Над горами томилось солнце.  По ущельям дыбился туман. Кизир, притихший
за ночь, пробуждался  на  далеких  перекатах.  Пугачев с  Днепровским  стали
собираться  на   речку   Ничку,  чтобы  разведать  по   ней  проход   к  тем
тупо-вершинным  горам,  которые видны с гольца Чебулак. Павел Назарович и  я
собирались  на хребет  Крыжина. Остальные должны были  перенести мясо лося в
лагерь и  до  нашего  прихода привести в  порядок  уже  изрядно  потрепанное
снаряжение.
     Болезнь  Мошкова  все больше и  больше  тревожила  меня.  Палец  совсем
почернел. Испробованы были все средства.  Чего только бедняга не прикладывал
к  пальцу: и еловую  серу,  и  печенку, и хлеб с солью. Тогда мне  пришла  в
голову страшная мысль: не гангрена ли у него?
     Об этой болезни  я имел весьма отдаленное представление, но  знал,  что
она очень опасна для жизни.
     Мы  с Павлом Назаровичем  ушли  из  лагеря последними, захватив с собой
Черню. В рюкзаках  имелся запас  продовольствия на три дня,  главным образом
мясо,  небольшое полотнище брезента, два котелка,  топор и  прочая  походная
мелочь. Наша задача --  пройти  по  реке  Белой до ее истоков и подняться на
белок  (*Белок -- горная  вершина на Саянах, покрытая снегом) Окуневый, одну
из значительных вершин хребта Крыжина в этой части.
     Белая  берет свое начало совсем недалеко  от Кизира, в образовавшейся в
глубине  гор  котловине. С  юга котловина граничит с  несколько пониженным в
этой части хребтом  Крыжина,  справа и  слева ее обнимают отроги хребта. Они
почти сошлись у  Кизира и разделяются  только небольшой щелью,  по которой и
протекает Белая.
     Не  более чем через  час мы прошли теснину. Нависшие  над  ущельем горы
широко  раскинулись,  образовав  котловину, напоминающую  гигантский  котел.
Дальше  река,  разбившись  на несколько  ключей, затерялась  в густом  лесу.
Вправо, высоко над нами, виднелся белок Окуневый. Его тупая вершина и крутые
отроги,  спадающие в  котловину, поражали  нетронутой  снежной  белизной,  и
только кое-где, будто тени, лежали полоски снеговых обвалов.
     По густому кедровику, без тропы, мы пробирались к Окуневому белку. Лес,
прикрывающий  котловину, карабкался  по склонам, пронизывая языками  снежную
белизну отрогов. Путь нам преграждали массы давно упавших великанов да глыбы
твердых  пород, в беспорядке скатившихся с  откосов.  По  ложкам  и рытвинам
лежал водянистый снег, придавленный  тенью курчавых  кедров.  Ноги тонули  в
мокром снегу, сплошным ковром накинутым на "пол" леса.
     На  пути часто  попадались  следы  диких оленей,  места  их  кормежек и
бесконечное количество лежек.  Надо полагать, что котловина  служила  местом
постоянного  пребывания  зверей.  Черня  нервничал  не  без  основания.  То,
натягивая поводок, он влажным носом "глотал" воздух, то вдруг останавливался
и,  замирая, прислушивался к звукам,  доносившимся из  глубины леса.  А  мы,
теряясь  в догадках, напрасно  присматривались  и прислушивались:  нигде  ни
единого живого существа, ни единого звука.
     -- Тут, тут, близко,  -- шептал взволнованно Павел  Назарович, следя за
собакой.
     Черня,  захваченный азартом, вдруг сделал прыжок, струной вытянул повод
и  в  нерешительности  остановился.  Метрах в трехстах, на  краю редколесья,
стоял   вполоборота   к   нам   встревоженный   марал.  Подняв   голову,  он
прислушивался, всматривался,  стараясь разгадать, кто ходит  по лесу. Зрение
марала слабее человеческого,  на расстоянии он плохо различает предметы,  но
слух в минуты напряжения чрезвычайно остер, так же как и чутье.
     Мы  не  собирались стрелять, а  хотели лишь рассмотреть  зверя поближе.
Марал  сделал несколько  прыжков,  но вдруг  остановился.  Он  отбросил зад,
пятненный светложелтым фартучком, повернул чутко настороженную голову в нашу
сторону. Мы замерли, рассматривая друг друга.
     Природа не поскупилась наградить этого зверя строгими внешними формами,
приятно ласкающими глаз. Его грудь, ноги,  туловище развиты пропорционально,
небольшая  же  голова в  это  время  бывает  увенчана толстыми,  симметрично
развивающимися рогами. Походка бесшумная, грациозная. По красоте зверь  мало
уступает собрату -- благородному  оленю и  не имеет равного  себе  в Сибири.
Надолго осталась  в памяти  картина  гор,  с клочками тумана  на вершинах, с
редкими плешинами мысов  и маралом  на  поляне,  окруженной кедровой тайгою.
Зверь стоял перед нами как изваяние, не шевелясь, но готовый в миг исчезнуть
с глаз.
     У меня под ногою,  от неловкого движения, хрустнул сучок. Этого слабого
звука  было достаточно, чтобы  через  мгновенье изюбр  уже мчался по  склону
горы. Метров через двести он  вспугнул большое  стадо диких оленей. От стада
изюбр свернул вправо и исчез в расщелине, а олени скрылись в лесу.
     Часа в три миновали верхнюю границу леса. Он проходит по крутому склону
гольца на  высоте примерно 1350  метров. Туман, прикрывавший  с утра вершины
гор, приподнялся, потемнел, скучился в облака. Из его дальнего крыла сочился
дождь. Узким распадком мы поднимались на верх отрога. Брели по снегу. Но чем
выше, тем  снег  становился  глубже и суше, а  распадок все больше сужался и
заканчивался  гранитными  скалами, с трех  сторон нависшими  над  ним.  Туда
никогда не  заглядывало солнце.  Избегала  этого  уголка  и  растительность.
Только  лишайники стлались по потемневшим  от времени скалам. Склоны боковых
отрогов покрывал  снег, на  котором там  и  здесь виднелись следы соболей  и
колонков.  Это  лесные бродяги не оставляют  без присмотра даже безжизненные
уголки гор.
     На  проталине, где  мы на минуту присели отдохнуть,  увидели золотистый
лютик.  Это  нетребовательное  растение  в отношении тепла  является  первым
украшением склона гор.  Сильно опушенные головки  лютика  сравнительно легко
переносят  весенние  ночные заморозки. Иногда странно  бывает видеть цветок,
бодро выглядывающий из-под только что выпавшего снега.
     Поднимались по крутизне. Кое-где торчали скалы, обросшие кустарником да
клочками  сухой  травы.  Изредка  попадались и  одинокие  кедры, прилипшие к
камням и согнувшиеся в покорном поклоне к хребту. До вершины гольца уже было
недалеко, а  идти все труднее. Свернули в  расщелину, но и там не лучше. При
первой  попытке  подняться на гребень  мы  чуть не  скатились по  скользкому
надувному снегу под скалу. Горько было нам, не достигнув вершины вернуться в
тайгу.
     В лесу мы развели костер, обсушились, пообедали и тронулись дальше.
     Маршрут  решили изменить:  сначала выйти на вершину  хребта, огибающего
котловину с восточной стороны, и уже оттуда подниматься на белок Окуневый.
     -- Надо  поспешить  -- буран будет.  Вишь, как там вверху завывает,  --
говорил Павел Назарович, с тревогой посматривая на горы.
     Только  теперь  я заметил на их  вершинах как бы  полоски  тумана. Это,
вздымая снежную пыль,  гулял ветер. Он скоро спустился  к нам и  зашумел  по
вершинам деревьев.
     Мы уже подумали о ночлеге, не было только поблизости подходящего места.
     -- Опять чего-то занюхтил, -- показал Павел Назарович на Черню.
     И действительно, собаку охватило беспокойство. Она то  останавливалась,
то рвалась вперед.  За  первым ложком идущий  на  своре  Черня вдруг свернул
влево  и   стал  подниматься  на  возвышенность.  Он  совсем  разволновался,
засеменил ногами, закрутил  хвостом  и  напряженно всматривался в окружающие
нас предметы. Не  было сомнений, что зверь  где-то близко. Мы вышли  на верх
гребня. Вдруг Черня остановился и,  повернув голову вправо, замер, В  сорока
метрах я увидел крупного медведя. Он стоял задом к нам и так был занят своей
работой, что не заметил нашего приближения.
     Его внимание привлекала щель между камней. Запустив в нее морду,  зверь
старался что-то достать. Но щель была узкая. Медведь злился, принимался рыть
землю,  намереваясь  проникнуть  в  щель снизу.  Вот он снова запустил морду
среди камней и  с такой силой фыркнул,  что из щели  вырвался буквально сноп
пыли,  а  сам медведь отскочил  и замер, видимо, полагая, что вместе с пылью
вылетит и интересующий его предмет.
     Павел Назарович, навалившись на Черню, зажал  ему рот и подал мне  знак
стрелять.  Я  медлил,  хотя  штуцер  был  готов  к  выстрелу. Вдруг  медведь
повернулся,  и  несколько секунд мы смотрели друг  на друга. Выстрел нарушил
напряжение. Зверь, споткнувшись,  не  то побежал, не  то  покатился  вниз по
гребню. Собака рванулась следом  за  ним,  и скоро  из распадка  долетел  ее
злобный лай.
     Мы подошли к камню. Павел Назарович заглянул в щель.
     -- Э... да тут зверь! -- крикнул он, запуская глубоко руку.
     Старик   достал   бурундука.  Бедный  зверек!   Его   крошечные   глаза
переполнились   страхом.  Он  тяжело  дышал,  а  маленькое   Сердце   билось
часто-часто. Вместо хвоста у него торчал голый стержень. Видимо, медведю все
же удалось поймать бурундука за хвост.
     --  Какая  же ему  теперь жизнь, без  хвоста?! --  говорил сочувственно
Павел Назарович. -- Придется и стержень отрезать.
     Так и сделали. Бурундук, получив свободу,  не убежал, как мы ожидали, а
начал вертеться на месте, прыгать, вообще вел себя странно.
     -- Видно, с ума сошел зверек, -- удивился я.
     --  Нет,  -- ответил Павел Назарович, -- без хвоста он словно лодка без
руля.
     Бурундук спрыгнул с камня;  только теперь у него не  получилось прыжка.
Он проделал  в  воздухе  сальто  и  упал  на землю.  Затем вдруг  вскочил  и
странными, неуверенными скачками направился к лесу.
     Мы  спустились  в  лог. Медведь лежал  недвижимо, растянувшись  на краю
россыпи. Черня сидел на нем верхом.
     Мы сняли котомки, а Павел Назарович достал нож, ощупывал зверя.
     -- Хорошо мяско! Жирное!
     Медведь  оказался крупным самцом,  одетым в пышную шубу.  Решили его не
обдирать, а только выпотрошить и целиком со шкурой подвесить на кедр. Погода
стояла  холодная, и мы  не беспокоились, что мясо испортится за два-три дня,
пока мы сходим на Окуневый.
     После того как  с медведем было покончено, мы накинули котомки и ушли к
скалам,  разбросанным  по  склону  отрога.  А  ветер  усиливался.  Котловину
придавила  бурая  туча.  Взлохмаченный  лес  шумел  непрерывно.  За Окуневым
гольцом лоскутом голубел кусочек неба. В лицо хлестнуло мокрым снегом.
     Мы  приютились  у скалы, под кедром,  в  недоступном  для  ветра месте.
Наступила  темная и холодная  ночь. Но  нам было уютно  и тепло, хотя вокруг
бушевала непогода.
     После  ужина  Павел  Назарович долго пил  чай.  Я сидел  за  дневником.
Напротив спал Черня.
     Не пробуждаясь, Черня то вдруг начинал двигать  лапами,  словно кого-то
догоняя, то громко тянул носом.  Он весь  дергался, а потом добродушно вилял
хвостом. Иногда, как будто  в схватке,  тихо, но так азартно  лаял, что даже
просыпался и с минуту удивленно озирался по сторонам. Я с интересом наблюдал
за ним. Собаки, как и люди, видят сны.
     В темноте  что-то  прошумело  над  скалой,  тяжелым комком свалилось на
кедр.  Вспыхнул  брошенный  в костер  сушник.  Разрядился мрак,  и  я увидел
огромного  филина. Он сидел на толстом сучке,  торчком подняв короткие уши и
выпучив желтые  округлые глаза.  Птица вертела головою,  явно с любопытством
рассматривая  нашу  стоянку, но вдруг сорвалась с места, исчезла  в темноте,
унося в когтях еще живой серый комочек.
     В  полночь буран  резко  ослабел, сквозь ветви  кедра сверкала одинокая
звезда, появившаяся за разорванными облаками.
     Когда я проснулся, было светло. Посеребренные  снегопадом горы нежились
в лучах ликующего солнца. На дне  котловины таяли остатки  ночного тумана. В
тайге все давно пробудилось, отовсюду доносились победные звуки утра.
     Где-то в  чаще, поблизости от нас, услаждая песней подругу, высвистывал
дрозд.  Торопливо пролетали мимо стайки  мелких  птиц, ползли  куда-то сотни
различных букашек. Всех их пробудило к жизни солнце, обещая теплый день.
     -- Хорошая ночевка, -- говорил Павел  Назарович,  приставляя  к  стволу
кедра концы недогоревших дров. -- На земле они сгниют бестолку, а  так могут
пригодиться не мне, так другому охотнику.  -- И, немного  помолчав, добавил:
-- Сюда за соболем можно когда-нибудь прийти!
     Накинув на плечи рюкзаки, мы пробирались между скалами на верх отрога.
     По пути все  время  попадались кедры.  Удивительна  приспособленность и
жизнестойкость  саянского кедра!  Он растет  не  только в низине, по  крутым
отрогам,  но и в скалах, там, где даже трудно подыскать  место,  чтобы стать
ногой. Иногда основанием ему служит незначительный выступ;  примостившись на
нем, кедр разбрасывает всюду по щелям свои  корни. Туда не проникает солнце,
и дольше задерживается влага. Цепляясь за эти  корни руками,  мы поднимались
все  выше  и выше, пока  не  достигли границы  леса. Дальше скалы попадались
реже, скоро позади осталась и крутизна.
     Еще  полчаса  подъема  --  и  мы  вышли  на  вершину.  Взгляд  поражали
непрерывные нагромождения хребтов, их причудливые контуры и дикие изломы. Мы
снова  пережили  то  странное  чувство  волнения  и  удовлетворения, которое
неизменно испытывают  путешественники,  наконец увидевшие  перед собою,  что
было много лет их мечтою.
     Со мною рядом сидел  Павел Назарович.  Низко склонив голову, он смотрел
на  безграничное  море сверкающих утесов, что  непрерывной  зубчатой  стеной
выросли на пути экспедиции.  Взгляд его был задумчив.  Он  что-то вспоминал,
сдвигая нависшие  брови.  Так  он и  просидел,  забыв про трубку,  пока я не
закончил записи в журнале.
     Впереди,  где  теряется  в залесенной  дали серебристая  лента  Кизира,
поднялся веерообразный  Кинзилюкский голе, весь  залитый солнцем, отчего  он
казался еще  белее высоким  и величественным. На его гранитном "постаменте",
который   почти  упирается  в  Кизир,   лежали  полосы  скалистых   обрывов,
опоясывающих голец со всех сторон и снизу доверху. Этот пик, словно часовой,
стоит над входом в самую, дикую часть Восточного Саяна.
     Бесконечная  группа гольцов растянувшихся непрерывной цепью перед нами,
являлась как  бы границей, за  которой мы уже  не различали  сдельных горных
массивов. Ближе этих гольцов горы несколько принижены и контуры  их мягче, а
снежные поля более цельны.
     Вершина  Окуневого  мало   отличается   от  вершин   соседних   белков:
Надпорожного, Воронко, Козя,  но является наиболее высокой в западной  части
хребта  Крыжина.  С  Окуневого  видны  долины  Кизира,  и   Казыра,   с   их
многочисленными  водостоками и глубокими  ущельями,  оголенные  плоскогорья,
изредка  увенчанные  скалистыми  или  тупыми  вершинами,  и  широкая  кромка
высоченных гольцов, загромоздивших восток, начиная  от  Пезинского белогорья
до  крутых  склонов  Торгака. Когда  смотришь  на  Саяны с  белка Окуневого,
поражаешься контрастом  в  очертании этих  гор. Рядом с грандиозными пиками,
манящими своей  недоступностью, видишь примостившиеся небольшие плоскогорья.
Эти плоскогорья  простираются в  самых различных  направлениях.  С  северной
стороны   они  обрываются  мрачными  цирками,  а   с   южной   заканчиваются
сглаженными,  словно  приутюженными  отрогами.  Образованием  такого рельефа
Восточный  Саян  прежде  всего  обязан  тектоническим  явлениям  и  действию
ледников, некогда покрывавших эти горы.
     Если  бы  мы  могли  перенестись  в  далекое  прошлое  и  взглянуть  на
территорию этих гор, то увидели бы совсем другую картину.
     Длительна  и  очень  сложна  геологическая  история  Восточного  Саяна.
Несколько поколений геологов,  ежегодно отправляясь в различные уголки этого
красивого, но сурового горного массива, кропотливо, шаг за шагом изучают его
скалистые обнажения.  Опытный  глаз  пытливого исследователя не опускает  ни
одного  штриха,  который  может  помочь  восстановить  историческое  прошлое
Саянских гор, уходящее далеко в глубь веков.
     Свыше  500 миллионов лет назад в тех местах, где ныне подымаются к небу
горделивые вершины  этих  гор, было  море.  Волны его  разбивались о  берега
раскинувшегося к северу  бескрайнего  древнейшего континента, получившего  у
геологов   название   Сибирской   платформы.  Ложе  морского  бассейна  было
неспокойно. Частые  землетрясения  сопровождались  энергичной  вулканической
деятельностью, что вызывало мощные потоки лав. Периоды активной деятельности
подводных  вулканов,  окруженных известняковыми  рифами, сменялись периодами
относительного покоя, во  время которого миллиметр за миллиметром на морское
дно  отлагался ил,  песок  и  галечник. Спустя  много миллионов лет,  мощные
горообразовательные  процессы смяли  в  складки  эластичные толщи  отложений
морского дна и вывели их из-под уровня моря, которое отступило к югу.
     Колоссальная энергия внутренних сил Земли, способная сгибать в  складки
отложения горных пород многокилометровой мощности, вызвала также внедрение в
них огромных масс магмы, которая, не найдя выхода к поверхности, застывала в
недрах Земли.
     Поднявшиеся с морского  дна цепи гор  древнего Саяна явились прообразом
современного  горного  хребта.  Горообразовательные  движения  были решающим
этапом в геологическом прошлом Саян. С тех пор на протяжении последующих 400
с лишним миллионов лет море никогда на продолжительный срок не затопляло эту
территорию.   Наступил    длительный    период   континентального    режима,
продолжавшийся более  100 миллионов  лет. За это время  разрушающее действие
воды  и  ветра снивелировало горы, превратив страну в почти плоскую равнину.
Однако, внутренние  силы  земли не оставляли ее в покое  и  время от времени
проявлялись  в виде  мощных тектонических разрывов, по  которым  из глубоких
недр устремлялась расплавленная  лава.  Достигнув земной  поверхности,  лава
растекалась в виде  потоков, так  же,  как это имеет место  сейчас в районах
деятельности современных вулканов.
     В середине девонского периода истории  Земли, т. е. около 290 миллионов
лет  тому назад,  море, давно  уже изгнанное  с  территории Восточных  Саян,
делает новую попытку  погрузить ее в  свою пучину. Однако оно достигает лишь
восточной  и  западной  окраин  Восточных  Саян,   где  на  короткое   время
сохраняется морской  режим. Во внутренних же частях  современного Саяна в то
время   существовали   многочисленные  озера  и  лагуны.  После  отступления
девонского моря страна навсегда освободилась от моря. В  мезозойский  период
вокруг  Саян  существовали обширные  озера,  а  внутри  него среди отдельных
возвышенностей,  не  превышавших  300  --  500  метров  высоты,  сохранялись
небольшие водоемы.
     Такой рельеф страны сохранился до середины третичного периода. Примерно
15  миллионов  лет  назад  начался  общий подъем Саян  и  обособление  его в
качестве  самостоятельной  орографической  единицы. Жесткая глыба  Саян была
расколота мощными тектоническими разрывами, которые открыли доступ к дневной
поверхности  базальтовой лавы.  Эти лавы  покрыли  обширные  пространства  в
восточной части Саян  и примыкающих к нему территорий Монголии, Забайкалья и
Тувы. Покровы  базальта, похоронившие  под  собою древнюю поверхность  Саян,
подобно  гипсовому  слепку,   позволяют   сейчас   геологам  довольно  точно
восстановить рельеф страны середины третичного периода.
     Поднятие Саян продолжалось до середины четвертичного периода.  Оно было
настолько значительным, что в Саянах, располагающихся на широте  52  -- 54°,
образовался мощный центр  оледенения, Саяны подымались  не  в виде сплошного
монолита.  Они  были  разбиты  на отдельные  глыбы,  возвышавшиеся одна  над
другой. Распределение  высот  во  время этого  поднятия было близко  к плану
современного горного массива, наиболее  сильно  подымались  зоны современных
альпийских цепей.  После того, как  ледники своими  языками выпахали долины,
отходящие  от  главного  горного массива,  уже  сравнительно совсем недавно,
новые   тектонические  подвижки   привели   к  возобновлению   вулканической
деятельности.  По дну  некоторых  долин,  перекрывая  ледниковые  отложения,
полились "огненные" реки, которые,  после того  как остыли,  превратились  в
черный звенящий базальт.
     Но даже и в этот период, отделенный от нас тремя-четырьмя сотнями тысяч
лет, Восточный Саян был  не таким,  каким мы  его видим сейчас. Этой  горной
стране  суждено  было  пережить  еще  ряд  сложных геологических  процессов.
Всесокрушающая сила движущейся воды промыла многочисленные глубокие  ущелья,
которые расчленили массив  на  сложную систему хребтов и  отрогов.  Фирновые
поля  нетающих  снегов и остатки  некогда мощных ледников,  сохранившихся  в
истоках некоторых рек наряду с разрушающим действием морозного выветривания,
придали хребтам обостренные очертания.
     Таково геологическое прошлое этих гор.