Бесплатный звонок из регионов: 8 (800) 250-09-53 Красноярск: 8 (391) 987-62-31 Екатеринбург: 8 (343) 272-80-69 Новосибирск: 8 (383) 239-32-45 Иркутск: 8 (3952) 96-16-81

Худ. книга "Мы идем по Восточному Саяну" Г. Федосеев. (Часть II )

13 июля 2013 - RomaRio
Худ. книга "Мы идем по Восточному Саяну" Г. Федосеев. (Часть II ) Худ. книга "Мы идем по Восточному Саяну" Г. Федосеев. (Часть II )

НА НИЧКУ

 
 
 
     Мы  надолго  расстались  с группой  Пугачева.  Переправа через  Кизир.
Бросили  еще одного коня.  Загадочный  случай  с собаками.  Ничка  вышла  из
берегов. На исчезающем острове. Все на плоты!.. По топким берегам. Неудачная
встреча со зверем. След сохатого ведет нас через завал.
 
     Прозрачным,  свежим  утром  23 мая  мы спустились с  хребта Крыжина  на
Кизир.   В  результате  работы   на  вершине  Надпорожного  белка  поднялась
шестиметровая  пирамида. Она видна отовсюду  и словно маяк  возвышается  над
волнистой  поверхностью  угрюмых  гор.  Под  пирамидой  в  монолитную  скалу
крошечной площадки  мы впаяли чугунную марку, а над ней вылили бетонный  тур
для установки на нем высокоточных инструментов.
     Спустившись к  реке,  сразу же  начали  свертывать лагерь.  Нужно  было
торопиться с выполнением программы работ -- лето в Восточном Саяне короткое.
Снега тают поздно. В конце мая самый большой паводок.  Это время, пожалуй, и
самый  трудный  период для экспедиции. Ключи, речки  становятся недоступными
для  брода,  перевалы  же  и  хребты еще  завалены снегом.  Но не  успеет он
растаять, как закружатся над горами холодные ветры, и в конце августа свежий
снег посеребрит вершины.
     Экспедиция разделилась на две группы. Трофим Васильевич с  Бурмакиным и
еще  четырьмя  товарищами должны  были вернуться на устье  Таски и  затем  с
лошадьми  пробираться  до  Чебулака,  чтобы   закончить  там  начатые   мною
геодезические работы; я же намеревался обследовать долину Нички и Шиндинский
хребет.
     В  двенадцать часов  дня "мы расстались.  Двое рабочих  повели по тропе
лошадей, а Трофим Васильевич с остальными  товарищами уселся в лодку. Вместе
с ними отплывал  и Левка. Он уже стоял  на носу и хитро поглядывал на Черню,
точно хотел сказать: "Вот, смотри, без меня не  могут обойтись,  а тебя  тут
оставляют".
     Мы   долго  стояли  на  берегу.  Кизир,  мутный  и  недоступный,  бежал
вспугнутым зверем, точно спасаясь  от кого-то. Лодку  несло  к черной скале,
туда, где  в тумане дико грохотал перекат. Долбленка то исчезала за пенистым
хвостом отяжелевших волн, то дыбилась, пытаясь выскользнуть из зыби. Так она
и исчезла в глубине темного леса.
     День был  солнечный, и ничто,  казалось,  не должно  было омрачать путь
отплывшим людям. Мы  условились встретиться через две недели под Фигуристыми
белками, близ устья истоков Паркиной речки.
     Товарищи начали переправлять имущество на  правый берег  Кизира. Мошков
после  операции   чувствовал  себя  хорошо.  Опухоль  на  руке  спала,  рана
затягивалась.
     Пока перебрасывали  груз, Самбуев пригнал лошадей. Все они поправились.
Но Бурка  и Дикарка совсем одичали,  и нам долго  пришлось бегать  по  лесу,
прежде чем удалось их поймать.
     Переправа  лошадей  заняла  несколько часов,  причем  не  обошлось  без
неприятностей. Коня по  кличке  Сокол  отнесло течением ниже  переправы.  Не
найдя  там пологого берега, он вернулся и,  выбираясь из реки уже ниже устья
Белой, распорол себе  живот.  Рана  была большая и глубокая.  Но пристрелить
лошадь было жалко. Мы свалили Сокола  на землю, зашили  рану шелковой леской
и, сняв узду, оставили его на произвол судьбы.  Конь метался по берегу и так
жалобно ржал, что сердце сжималось от сострадания.
     Тайга, подошедшая с  севера к Кизиру, встретила  нас непролазной чащей.
На неширокой  береговой  полоске, казалось,  столкнулись в  борьбе за каждый
вершок  почвы  почти  все  породы  леса, растущего в  Восточном Саяне. Тут и
кедры, и ели, и пихты, а между ними тополь, береза, ольха, черемуха, рябина.
Это еще  сравнительно  молодой лес,  пришедший  на смену  давно погибшей  от
пожаров  тайге.  Огромные  деревья,  когда-то  украшавшие  береговую  полосу
Кизира, завалили проходы, и нам пришлось взяться за топоры.
     Когда чаща осталась позади, взору открылась слегка всхолмленная низина,
ограниченная  с  востока и  запада высокими, сглаженными  к  реке  отрогами.
Редкие кедры, покрывающие низину, низкорослы и чахлы. Это оттого, что растут
они на сильно увлажненной, а местами даже на  заболоченной почве. В  глубине
ложбин и по берегам ручейков виднелись ели. На всех деревьях лежал отпечаток
сурового климата и холодных ветров, гуляющих зимой по низине.
     Выбравшись из чащи, мы пошли быстрее и скоро увидели озеро.
     К счастью, озеро оказалось богатым рыбой, больше всего окунем. Отсюда и
названо оно Окуневым.
     Отдав  распоряжения  по  устройству  стоянки,  я  свернул  к  ближайшей
возвышенности, чтобы наметить путь на завтра. Черня сопровождал меня.
     С возвышенности  была хорошо видна неширокая низина. Нигде на Восточном
Саяне  нам не приходилось встречать столь пониженный рельеф  в  междуречьях,
как  в  районе  Окуневого  озера  между  Кизиром  и  Ничкой.  Перевал  почти
незаметный. Видимо, когда-то эта низина являлась продолжением долины Нички.
     Я  долго  стоял  на  возвышенности,  осматривал  утопающие  в  вечерних
сумерках долины. Вдруг Черня, лежавший возле меня, вскочил и, сделав прыжок,
замер, напряженно всматриваясь вдаль...
     Кругом было  тихо, но  Черня, вытянув  морду,  жадно  вдыхал  воздух  и
прислушивался.  Затем  он  сделал  еще  два  прыжка,  на  миг  задержался  и
стремительно  бросился  вперед  по  редколесью.  Сомнений  не  было,  собаку
взбудоражил находившийся где-то неподалеку зверь.  Я подождал немного и стал
спускаться к своим.
     Лебедев  и  Козлов  небольшой  сеткой  поймали около  полусотни крупных
окуней. В нашем меню давно не было рыбы, и  можно  представить, как все были
довольны ужином!
     Черня в этот вечер не вернулся. Не было слышно и его лая.
     После  ужина  недолго  играла  гармонь,   и   все  угомонилось,  только
колокольчик на шее  лошади тревожил  лесную тишину. Медленно затухал костер.
Молчаливая ночь повисла над нами.
     Укладываясь спать, я  взглянул на Павла Назаровича, почему-то решившего
заняться хозяйством. Он стащил в одну кучу вьюки, сверху положил седло и все
это покрыл палаткой, затем стал прибирать разбросанные вещи.
     -- Чего не спишь, Павел Назарович? -- спросил я старика.
     -- Как бы утром не было дождя -- вишь, потянуло с реки. Не к добру это.
     Небо  было  чистое,  звездное.  Только легкий ветерок,  прорвавшись  от
Кизира, лениво шумел по вершинам деревьев. Казалось, он не предвещал дождя.
     "Напрасно беспокоится", -- подумал я.
     А Павел Назарович все еще  возился под елью. Он сделал заслон от ветра,
развел маленький костер и долго пил чай.
     Выступление  было  назначено  на ранний час. С  рассветом  все были  на
ногах.
     Погода действительно изменилась. День начался без зари. Солнце всходило
за  тучами.  Пока  одевались,  появился  туман. Он то заволакивал отроги, то
спускался  в  долины и,  наконец,  закрыл серыми шапками  вершины гор. Пошел
дождь.
     Нам ничего не оставалось, как переждать непогоду. За чаем разговорились
с Павлом Назаровичем о прогнозе.
     -- А  тут дело нехитрое. Так оно получается: ежели в ясную ночь  подует
ветер снизу, будь это на реке  или в ключе, добра не  жди, непременно погода
изменится,  и  обязательно к  дождю. Скажем, ежели  туман  кверху лезет,  по
вершинам хребтов кучится -- тоже к дождю, тут без ошибки. К непогоде и тайга
шумит  по-иному, глухо, птицы поют вяло; даже эхо в лесу,  не откликается...
Погоди-ка, кто это там бежит?  -- оборвал он  рассказ, всматриваясь в мутное
от дождя пространство.
     К лагерю  нашим  следом бежал Черня,  а за ним  Левка. "Откуда же Левка
появился?  Ведь  его  взял  с  собой  Трофим  Васильевич.  Неужели случилось
что-нибудь?" -- с тревогой подумал я.  Еще более загадочным было  -  другое:
каким образом его разыскал Черня?
     Пока  мы  стояли в раздумье,  вопросительно посматривая друг на  друга,
Черня  стряхнул  с  себя влагу,  обнюхал  всех и,  подойдя  ко  мне, завилял
хвостом.  Затем он уселся  рядом и умными глазами посмотрел на меня в  упор,
как  бы силясь передать этим  взглядом что-то важное. А Левка  ни к кому  не
подошел: видно было, что он напроказил.
     -- Иди сюда! -- крикнул повелительно Прокопий.
     Левка  посмотрел на него вскользь и улегся  под  стоящей рядом  молодой
елью. Но стоило только Прокопию встать, как сейчас же поднялся и он.
     -- Иди сюда! --  уже  более  мягко позвал Прокопий. Собака, поджав  под
себя хвост и семеня ногами, перешла под другую ель.
     --  Умный  пес,  ведь понимает,  что нельзя  было  удирать  от  Трофима
Васильевича, вот и стыдится, -- говорил повар Алексей.
     -- Нет, тут что-то другое, -- возразил Прокопий. -- Я-то его знаю!..
     Каких  только  предположений не  было  высказано  по поводу  внезапного
появления в лагере Левки! Он принес с  собой неразрешимую загадку:  что же в
действительности  случилось  с  нашими   товарищами?  Неужели  их   постигло
несчастье?
     А  дождь шел  все  гуще  и  холоднее. Все  намокло,  набухло,  повисло.
Кочковатая земля грязнилась лужами. В такую погоду дремлет зверь,  забившись
в  чащу  или  спрятавшись в  скалах, спит притихшая птица в  густых  хвойных
кронах,  мокнут лошади, согнув спины. Непогода умиротворила суету  в лагере,
люди притихли, кто спал,  кто занимался починкой. Гасло пламя забытого всеми
костра.
     Прокопий сидел  задумчивый, изредка посматривая на собак. Потом  встал,
ощупал у Левки живот, осмотрел  на спине  шерсть, заглянул несколько  раз  в
уши, что-то доставал  оттуда и  удивленно  качал  головой. Затем  он  так же
внимательно осмотрел Черню.
     Не отрываясь  от работы, я изредка поглядывал на собак. Они были мокрые
и казались усталыми, вот все, что я мог  заметить. Но Прокопий и на этот раз
нашел ключ к разгадке. Усаживаясь у огня, он спросил:
     -- Левка был привязан  к лодке? Павел Назарович заверил, что, отплывая,
Трофим Васильевич собаку не привязывал.
     -- Тогда с нашими ничего не случилось, все понятно, -- сказал Прокопий.
-- Ух ты, негодный пес, я до тебя доберусь! Все сало ищешь! -- крикнул он на
Левку.
     Тот  будто  понял,  что секрет  открыт,  виновато  посмотрел  на нас  и
поплелся под соседний кедр к Алексею.
     Прокопий  подсел к  нам и, раскрыв ладонь, показал бурую  шерстинку. Мы
смотрели на его находку, ничего не понимая.
     -- Да ты  толком расскажи, в  чем дело. Может, зря  ругаешь  собаку, --
ворчал Павел Назарович.
     -- Тут  и без рассказа  ясно. Задушил медвежонка-пестуна, -- и Прокопий
передал Павлу Назаровичу шерстинку. Тот долго осматривал ее, а потом сказал:
     -- Что  она  от медведя -- согласен, но почему именно от задушенного --
ей-богу, не понимаю.
     Прокопий рассмеялся.
     -- Ну, тогда слушайте.  Когда вы были на сопке, -- обратился он ко мне,
-- Левка, видимо, где-то держал медведя и на  его-то лай убежал Черня. А что
действительно был медведь, тому доказательство  --  шерстинка.  Лева не  был
привязан,  поэтому можно предположить, что медведя он  увидел где-нибудь  на
Кизире,  увидел и спрыгнул с  лодки. Пусть  теперь  Трофим Васильевич поищет
его, будет  знать, как непривязанных  собак возить. Но это был действительно
пестун, большого медведя им  ни за  что  не задушить бы.  Теперь понятно? --
спросил Прокопий.
     Павел Назарович молчал.
     -- Ну, откуда ты  взял, что  именно собаки задушили зверя? -- спросил я
следопыта.
     -- Вот это, -- сказал он, показывая каплю запекшейся крови, -- я достал
у Левки из уха.  В брюшину мордой  он лазил, сало доставал... Да  и по морде
видно -- вся замазанная, даже дождем не смыло.
     -- Могло быть и так... -- с расстановкой произнес Павел Назарович.
     Тучи продолжали мутить небо. Не  было, казалось,  никакой  надежды, что
дождь сегодня перестанет и мы продолжим свой путь.
     Вдруг из дальнего угла озера послышался слабый крик кряковой  утки.  Ей
ответила синица. Легкий ветерок, сбивая с хвои влагу, пронесся по низине.
     --  Наверное,  перестанет,  --  сказал  Павел  Назарович,  осматриваясь
кругом.
     Над озером опять поплыл туман. Он густел, рос и скоро упрятал под собою
и озеро и нас. А дождь все шел и шел.
     --  Посмотрите-ка,   муравьи  поползли,  --   заметил  оживленно  Павел
Назарович.
     -- Ну и что же? -- поинтересовался я.
     -- Значит, действительно перестанет; не зря они зашевелились.
     Только   теперь,  внимательно  прислушиваясь,  я  заметил  оживление  в
природе.  На   небе   появились   проталины,   выглянуло  солнце.   Какой-то
необыкновенно нежный свет разлился по  лесу. И тотчас же на склонах гор ожил
туман.  Послышались  робкие звуки  птичьих  песен. "Выходит, не  зря кричала
кряква"... -- подумал я.
     Через полчаса разъяснилось.
     Пока свертывали лагерь  и седлали лошадей, я осмотрел озеро. Щетинистые
берега были щедро политы дождем, напоившим до отказа почти голую землю. Тень
от нависших елей падала на светлозеленоватую воду, прикрывая  корявые стволы
деревьев,   свалившихся   на  дно   озера.   Густая  водяная  растительность
переплеталась с сучьями и корнями этих  деревьев. Всюду с веточек, с жестких
ростков,  со  стеблей водяных лилий  свисали гирлянды  каких-то, неизвестных
мне, ожерелий. Все это украшало  дно водоема фантастическим узором. Ощущение
чего-то таинственного  овевало  озеро,  и  если  бы из него  вдруг выглянуло
неизвестное  до  сих пор  чудовище,  это  не показалось  бы  вовсе странным,
наоборот, появление его вполне соответствовало бы тому, что окружало водоем.
     Меня  разобрало  любопытство  узнать, что за ожерелья  свисают с сучьев
растений?  Я  достал из  воды  одно, в  виде тонкой нити, длиною сантиметров
тридцать,   и   стал  рассматривать.  Она  состояла  из   прозрачной  массы,
напоминающей студень,  с  красноватыми бусинками  в  средине, расположенными
рядом  одна возле другой. Мне бы не догадаться,  что  это такое,  но когда я
увидел  проплывающих близ берега парочками окуней, понял, что это их икра. В
отличие от других  рыб,  населяющих воды  Восточного Саяна  (тайменя, ленка,
хариуса и налима), окунь мечет икру, выбрасывает ее не отдельными икринками,
а именно нитями.
     Обилие окуня в озере помогло нам пропитаться сутки рыбой и  даже  взять
килограммов десять  с  собою в  дорогу. Мошков и повар  Алексей  остались на
биваке  делать  запасы на будущее, а  мы тронулись дальше  по  направлению к
Ничке.
     От озера, по  еле заметному скату, шла звериная тропа, но свежих следов
на  ней не  было.  Видимо в  летнюю пору  ею  пользуются  сохатые и  маралы,
прибегающие на  озеро купаться.  Это обычно бывает в  период, когда  в тайге
властвует гнус. Мы видели на  тропе и помет диких оленей. Эти животные здесь
проходят осенью и весною, кочуя с летних пастбищ на зимние и обратно.
     Отряд продвигался быстро по низине, покрытой редколесьем. День так и не
разгулялся. Солнце то появлялось, то исчезало, и к вечеру снова пошел дождь,
но мы уже были на Ничке.
     Для  ночевки  выбрали  маленькую  поляну за  старой протокой.  У самого
берега Нички. Когда-то это  был остров, но река изменила русло,  и  протока,
отделявшая  его от  берега, высохла. Как только вышли на поляну,  все дружно
принялись за устройство лагеря: ставили палатки, таскали дрова, расседлывали
и отпускали на корм лошадей.  Вспыхнул костер, и все стали сушиться. Я вышел
на берег.
     Река, сжатая с обеих сторон неприступной стеною леса, пенилась, вздымая
валы, и  стремительно скользила мимо.  В  мутном потоке  уплывали от  родных
берегов   смытые   водою  гигантские  деревья.  Сопротивляясь  течению,  они
вспахивали корнями  русло, прудили реку и  обваливали берега.  От черных туч
вдруг  потемнело. Сдвинулись утесы, и  в долине  стало тесно. Ветер глотал и
уносил в  ночь шум не  в  меру  разыгравшейся Нички.  Молчаливые тучи  вдруг
распахнулись голубой  бездной,  на миг  осветив  далекие горы, макушки елей,
холодную зыбь реки, и мы впервые в этом году услышали раскаты грома.
     Забившись в палатку, при свете свечи наскоро поужинали и легли спать...
Больше сгустился  мрак. Ветер, злой и  холодный, гнал ливень. Давилась ревом
Ничка.  Падали  подмытые  водой  ели-великаны, бросая в  ночное пространство
пугающий  предсмертный  вопль.  Молния  в  клочья  рвала черный  свод  неба,
непрерывно грохотал гром.  Ущелье мучительно стенало. Под  вой разыгравшейся
непогоды крепко спали люди, и никто не заметил, как подкралась беда.
     -- Поднимайтесь, потоп! -- разорвал сон чей-то голос.
     Мы вскочили. С реки доносился треск и шум, тоскливо выл Черня, тревожно
кричали кулички. Мы с Прокопием выскочили из палатки. Дождя не было. Красной
бровью   занималась   заря.   Приютивший   нас  остров  исчезал  под   водою
разгулявшейся Нички. Вместе с деревьями  обваливались подточенные берега. По
пересохшей  протоке, отделявшей  остров от  материка, хлынула грязной волною
река. Отступать было некуда. Поднялась суматоха. Спросонок люди хватали вещи
и, не зная, куда бежать, топтались на месте. Самбуев бросился искать лошадей
и  вернулся,  -- всюду вода  и вода. Она уже обошла со всех сторон поляну  и
зловеще надвигалась на палатки.
     Мы видели,  как остервеневшая река набрасывалась на  изголовье острова.
Вздрогнули старые ели, поредели их  вершины,  и деревья,  защищавшие от воды
сотни лет этот небольшой клочок земли, вдруг раздвинулись  и с треском стали
валиться в реку, безнадежно пытаясь  удержаться  корнями за подмытую  почву.
Масса  воды давила на нас. Где-то за протокой  тревожно ржали  растерявшиеся
лошади.
     Нужно было немедленно что-то  предпринять, вода угрожала смыть вместе с
островом и нас. По совету Павла Назаровича мы срочно приступили к сооружению
плотов,  без которых невозможно  выбраться из ловушки. Работали два с лишним
часа, не зная передышки. Никто не ожидал команды. Но беспокойный старик то и
дело покрикивал:
     -- Торопитесь, ребята, иначе снесет.
     И люди с новой силой принимались таскать вещи;  дружнее стучали топоры.
А вода все яростнее прибывала и уже затопляла край поляны.
     Плоты, наконец, были готовы.  Не теряя ни одной секунды, мы  разместили
на них все наше имущество и собак. Оказалось, что плоты едва могут выдержать
этот груз. А ведь нужно было поместить еще восемь человек!
     Пришлось дополнительно  довязать несколько бревен. Скоро вода  ринулась
через остров.
     -- На плоты! -- повелительно крикнул Днепровский.
     Все  бросились к  плотам. Я схватился руками за крайнее бревно, а рядом
держался за сучок Самбуев. На плоту  оказались Лебедев  и Павел Назарович, а
мы должны  были следовать за ними вплавь, так как  "судно" и  без того  было
перегружено.
     Не  успели отплыть  и  двадцати метров,  как заднюю  часть нашего плота
накрыл  вершиной  упавший  кедр.  Плот  завертелся,  накренился.  Послышался
отчаянный крик. Тонул, придавленный  сучьями,  Самбуев. Лебедев  бросился  к
нему на  помощь.  Ловким  ударом  топора он  отсек  вершину  кедра, а  Павел
Назарович  успел  толкнуть  шестом  плот  вперед. Мы увидели  выплывшего  на
поверхность Самбуева.
     -- Где моя буденновка?  -- кричал  он, отфыркиваясь  и смахивая кровь с
исцарапанного лица.
     Лебедев  сильным  рывком  выбросил  его  на плот,  а  Павел  Назарович,
заметив,  что  перегруженный плот начал тонуть, спрыгнул в воду. Он,  так же
как и я,  схватился руками за связанные бревна, и, подхваченные течением, мы
понеслись вниз по реке.
     Лебедев, широко расставив ноги и упираясь ими в бревна, забрасывал шест
далеко вперед и, наваливаясь на него всем корпусом, пытался подтолкнуть плот
к берегу.  От чрезмерного  напряжения  лицо  его налилось кровью.  Я  совсем
застыл в холодной  воде, все болело,  словно сотни  острых иголок впились  в
тело.  У Павла Назаровича судорогой свело  руки  и ноги, лицо  исказилось от
боли.  Он  стал  захлебываться  и тонуть. Это было  вблизи  берега.  Лебедев
бросился на помощь, взвалил  Павла  Назаровича к  себе на плечи  и, шагая по
грудь в воде, вынес его на берег.
     Мы с Самбуевым задержали плот, привязали его к дереву и вышли на берег.
Второй плот причалил несколько выше. Тотчас прибежал со спичками Прокопий.
     Мы, сняв мокрую одежду, отогревались у костра.
     Буря миновала, но  вода в  реке продолжала  прибывать. Размывая берега,
она все больше пухла и пузырилась.
     Остров  проглотила  река.  Вырванные  деревья,  беспомощно  раскинувшие
ветви,  уносило течение в неведомую даль. И  только  один, самый старый кедр
еще долго  единоборствовал  с рекою. Но вот и он качнулся,  хрустнул под ним
корень; еще качнулся, и словно в испуге задрожала его курчавая вершина.
     Мы видели, как этот великан, сопротивляясь, все больше клонился к воде,
как выворачивались из-под него огромные пласты размокшей земли. И наконец он
рухнул  в  муть  объявшего  его  потока  и  печально застонал,  еще  пытаясь
удержаться корнями за пни срубленных нами деревьев.
     Берег  осветило выглянувшее  солнце. От костра в застывшую  лазурь неба
струился сиреневый дымок. Проснулся разбуженный весенним утром пернатый мир.
Только  что пробившаяся зелень расправляла нежные ростки, примятые дождем. В
лучах света  горели волшебными фонариками капли влаги,  не сбитые  ветром  с
хвои.  Словно очумелый,  проносился шмель, перекликались трясогузки, собирая
на проплывающем наноснике букашек. Все снова ожило, порхало, казалось, никто
и не  заметил исчезновения  острова. Только Ничка,  набирая  силы,  все  еще
теснила берега.
     Никто  из  нас  уже  не  вспоминал  о  пережитых  минутах   смертельной
опасности,  рассказывали  только  смешные  эпизоды,  происшедшие   во  время
утренней суматохи.
     Курсинов,  например,  прыгая  на плот, зацепился  штанами за сучок  под
водою,  упал и чуть не захлебнулся. Плот-то  он догнал, а штаны и один сапог
оставил на сучке. Не до них было! Левка, пользуясь всеобщим замешательством,
вылакал котел ухи, приготовленной еще с вечера для завтрака.
     В полдень, наконец, вода Достигла максимального уровня и через два часа
стала медленно отступать от берегов, оставив на отмелях  золотистый  кант из
принесенной хвои.
     Самбуев пригнал  лошадей.  Они  еще  до  наводнения  перешли протоку  и
провели эту ужасную ночь в береговом лесу.
     Так  неудачно  закончилась  наша  вторая  встреча  с Ничкой. Случай  на
острове послужил нам серьезным предупреждением, и мы  надолго запомнили, как
опасно в непогоду ночевать на берегу горной речки, а тем более на острове.
     Просушив  одежду,  груз, седла, мы  решили  продвинуться  вперед.  Вода
оставила много хлама, наносника в пониженных местах долины  и так напоила  и
размочила почву, что продвигаться по ней оказалось не легко. Лошади вязли по
брюхо в грязи,  заваливались, не  смолкал  крик погонщиков.  Так  нам  и  не
удалось пробраться вдоль берега.  Пришлось  свернуть  к отрогу, но и там  не
повезло -- натолкнулись на завал погибшего пихтового леса. Застучали топоры,
раздвигая сушник, пробудилось эхо, завилял караван по  узкому проходу. Мы то
возвращались назад, то останавливались, чтобы передохнуть и разведать путь.
     До  вечера с трудом  прошли всего лишь  километра  три.  Заночевали  на
первой  поляне, совсем недавно  освободившейся  от снега, и еще не  одетой в
зелень.
     Пока  устраивали  бивак,  я решил  выйти  на  вершину  ближнего отрога,
хотелось увидеть завтрашний путь, и втайне намеревался поискать на вчерашней
кормежке зверя.
     На террасах, по карнизам,  на крошечных полянках,  примостившихся между
скал, я видел совсем свежие следы маралов.  В это  время они охотно посещают
открытые солнцепеки отрогов в поисках зелени.
     С  отрога  было  хорошо видно верховье Нички с безымянными  ключами  да
оставшийся позади путь,  прикрытый серыми латками мертвого леса. Высоко надо
мною  парили  два черных  коршуна. Они поднимались все выше и  выше, изредка
роняя  на  землю   прощальные  звуки.  В  безмятежную  даль  уплывала  река,
пронизывая холодным  жалом  клочья нависшего  тумана.  Гасли  дали. Кажется,
никогда с такой  ясностью не  замечаешь покоя в  природе, как в первый вечер
после бури.
     Надвинувшийся сумрак заставил  меня вернуться на бивак. Не  торопясь  я
спустился по отрогу, изредка  осматривая  глубину ущелья да открытые склоны,
все  еще  надеясь увидеть  зверя.  Неожиданно на  снежном  поле, между скал,
мелькнуло  что-то большое,  черное.  Я замер. "Сохатый! И  движется прямо на
меня. Откуда этакое счастье!"
     Ремень ружья неловко зацепился за сук  кедра, и я замешкался. А сохатый
уже несся к  гребню. Остается еще  два-три  прыжка...  Наконец  я  освободил
штуцер, но не успел поймать зверя  на мушку, как он исчез. Я бросился вперед
и, споткнувшись о корни, распластался на земле.
     Снизу доносился треск падающего сухостоя. Сначала громко, затем реже  и
тише. Над головою нежно засвистел рябчик.
     -- Ты еще тут! -- крикнул я с досадой.
     Да и как было не злиться. Зверь ушел. Сколько мяса упустил! Нам хватило
бы его дней на десять.  Невольно вспомнил про холодец из сохатиной губы, про
печенку,  жаренную на вертеле.  Было  о  чем пожалеть... А  рябчик продолжал
насвистывать свою  беззаботную  песенку.  Я спустился  в  долину  ночью. Шел
неохотно, словно провинившись. Товарищи, поджидая меня, не ужинали.
     -- Жаль, ой, как хочется мяса, ведь без него мы Кубарь не одолеем... --
говорил Курсинов, опечаленный больше меня неудачей.
     В семь часов утра мы уже пробирались через мертвую тайгу.
     На  пути  лежал непроходимый бурелом.  Мы  выбивались из сил.  Голодные
лошади  неохотно шли вперед к черным,  еще не отогретым солнцем мысам. А лес
не сдавался. Мы остановились, не зная, что  делать.  Нечего  было  и  думать
пробиться по Ничке до следующего распадка.
     -- А  ты не помнишь,  как вчера  сохатый спустился в  долину, шагом или
махом (*Махом -- бегом, большими прыжками)? -- вдруг спросил меня Прокопий и
предложил пойти разыскивать след зверя.
     Я  согласился  из  любопытства,  чтобы  узнать,  какие  выводы  сделает
Прокопий, когда мы определим, как именно пошел зверь от оврага.
     Скоро на снегу, покрывавшем  северный склон  отрога,  мы увидели  следы
зверя. Он спустился  в долину крупными  прыжками  и пошел завалом.  Прокопий
медленно  шагал, внимательно рассматривая крупные  отпечатки копыт на земле.
Через двести метров следопыт остановился.
     -- Здесь вот он стоял,  видимо  прислушивался,  не преследуют ли его. А
вот старый след,  значит тут он  раньше  проходил, --  и  на  лице  Прокопия
появилась радостная улыбка.
     -- Хорошо, что ты не убил  его: он поможет нам пройти завал, -- говорил
Прокопий, пробираясь между сваленными друг на друга сучковатыми стволами.
     Неспроста этого зверя зовут "лесным бродягой". Он ловко пробирается  по
завалам, перешагивает  через любой колодник,  умело выискивает проход  через
бурелом или топи.
     Прокопий по пути сламывал сучья и  изредка делал на деревьях затесы. Но
странно, след  сохатого все настойчивее поворачивался к реке, и чем ближе мы
подходили к ней, тем мрачнее становилось лицо моего спутника.
     -- Наверное,  ушел  через Ничку.  -- Лучше  бы убил  ты его,-- бормотал
Прокопий.
     На берегу след пропал. Зверь прыгнул в реку.
     Прокопий попросил меня подождать, а сам решил пройти берегом вверх.
     --  Напрасно,  -- сказал  я  ему, -- не  пройти нам тут,  нужно  скорее
переправляться на другую сторону или идти в обход по отрогам.
     Но он не послушался, ушел.
     А солнце,  поднявшись высоко над горами, заливало радостным светом этот
безжизненный уголок долины.
     Я долго сидел  на  берегу  и, скучая, всматривался  в  печальный пейзаж
погибшей  тайги,  окруженной  могильной  тишиной. Какая неповторимая  печаль
лежала на  сучковатых  обломках  упавших  стволов.  Вдруг издали  послышался
свист, а  затем и крик. Я,  не  задумываясь, полез по завалу к Прокопию.  Он
стоял на крутом берегу.
     -- Вот где зверь вышел, --  сказал Прокопий, показывая ясный  отпечаток
копыт на разрыхленной сырой земле.
     Оказывается, сохатый обошел  неприступный бурелом рекою.  Метров триста
он  брел по воде, затем вылез  на берег и ушел вверх.  Это открытие было для
нас как нельзя более кстати. Теперь и я поверил,  что след зверя поможет нам
добраться до зеленой тайги.
     -- Хорошо, что ты не убил его, -- повторил Прокопий и рассмеялся.
     Мы возвратились  к  своим и вместе  с  караваном, добравшись до отрога,
свернули по звериному следу.  Дружный стук  топоров  да  крик погонщиков  не
смолкали. Отряд настойчиво пробирался вперед. Безустали работали люди.
     --  А  зачем тебе нужно  было знать,  шагом пошел  зверь от  отрога или
махом? -- спросил я Прокопия.
     -- Если зверь напуган, он пойдет напролом, по любой  трущобе. Тогда его
следом лучше не ходи. А вот когда он идет спокойным шагом, то  зря никуда не
полезет.  И  если  он  тут когда-нибудь  раньше проходил,  все  равно дорогу
помнит, особенно сохатый. Он ведь любитель бродить по завалам.
     Мертвая тайга постепенно  редела. Все  чаще  попадались  зеленые кедры.
Несмотря  на  недостаточный завтрак,  все шли  бодро. Удачный  маршрут через
бурелом к зеленому лесу поднял у нас настроение.
     В полдень мы  сделали  привал  на маленькой поляне, протянувшейся вдоль
берега реки.  Тут еще местами лежал снег.  О  весне  напоминал только  южный
ласковый ветерок.
     Короткий  отдых  восстановил  силы. Мы  тронулись дальше  с  намерением
добраться к вечеру до поворота на Шиндинский хребет.
     Звериная тропа, попавшаяся нам, становилась все более заметной. На  ней
чаще встречались свежие следы. Весной этой тропой пользуются главным образом
маралы, чтобы попасть с северных склонов Манского белогорья в долину Кизира.
     Не  лишне сказать несколько  слов  о  марале.  Когда вспоминаешь  этого
гордого, грациозного оленя, невольно перед  тобой встает картина поднебесных
гор, с зазубренными вершинами,  с травянистыми мысами, с бурными речками,  с
затяжными осенними  туманами, с брачной песнью марала. Вспомнится все это, и
горькой тоской  защемит  сердце.  Снова  и  снова  захочется  увидеть  наяву
знакомые горы, прикрытые волнистой  шубой  кедровых лесов, и звериные тропы,
убегающие к далеким белогорьям...
     Марал -- подвид благородного оленя, обитает по всему Восточному Саяну и
далеко за  его пределами,  на восток, юг  и запад. Это крупный парнокопытный
зверь. В зрелом возрасте самец нередко достигает в высоту 160 сантиметров, а
его живой вес,  в период максимальной упитанности (начало сентября), доходит
до 300 килограммов.
     Самка меньше и легче. Летом  марал имеет рыжую окраску, но  к осени она
постепенно светлеет и  к зиме  становится  серой.  Вокруг  хвоста  он  носит
светложелтое зеркало, довольно широкое и далеко заметное.
     В марте на комолой голове самца появляются черные  вздутия. Они растут,
пухнут, раздваиваются и  постепенно  принимают форму будущих рогов. В период
роста эти  мягкие,  нежные  и болезненно  чувствительные вздутия  называются
пантами, из которых изготовляют медицинский препарат -- пантокрин. Со второй
половины  июля вздутия  постепенно костенеют,  с них сваливается бархатистая
кожа, и незадолго до брачной поры (*Брачная пора у маралов в Восточном Саяне
начинается 6 -- 8 сентября) голова марала украшается красивыми симметричными
рогами, способными принять бой, отразить нападение соперника. В осеннюю пору
осторожный,  слишком   недоверчивый   и  пугливый  марал  становится   злым,
раздражительным,  в каждом самце видит соперника и врага. Тогда-то безмолвие
тайги и оглашается его зычным ревом.
     Зимою у оленя рога отпадают. Создается впечатление, будто они нужны ему
лишь для короткого периода спаривания, когда зверю приходится  в смертельных
схватках с  соперником  отбивать  или защищать  самку.  Рога действительно у
оленей развились под  влиянием полового  подбора  -- пока  самец  сходится с
самкой,   происходит   ежегодная  смена   рогов.  В  глубокой   же  старости
прекращается  их  рост,  они теряют  симметричность,  торчат как пеньки, без
отростков.
     Как только весеннее солнце обогреет тайгу, маралы покинут места зимовок
и  еще  по  снегу начнут пробиваться  к вершинам гор, поближе  к  альпийским
лугам. Там,  под сводами мрачных скал, в  золотистой  кашкаре  (*Кашкара  --
растение из  семейства  вересковых с лепестками светложелтого  цвета)  или в
береговых зарослях  ледниковых  озер матки  маралов  родят  своих  пятнистых
телят. Взрослые  же  самцы  поднимутся на  жировку выше,  к  границе леса. В
жаркие дни  и  в  период гнуса маралов можно  встретить  на  белогорьях  и в
холодных цирках, где они обычно отдыхают под тенью скал.
     В   начале  сентября   взрослые  самцы  покинут  посеребренные   снегом
белогорья, спустятся  к  маткам  в тайгу. Там они  проведут брачный месяц  в
беготне,  в жарких схватках, нередко  со смертельным исходом. А за это время
покроется тайга  цветными лоскутами,  лягут туманы по ущельям,  по  вершинам
загуляет холодный буран. Печально станет в  природе. Неохота маралу покидать
места летних  кочевий,  но  неумолимая  зима уже  прикрыла  подножный  корм,
завалила снегом  тропы,  и  зверь вынужден отступать далеко в глубь тайги  в
более  низкие места, где мельче снег. Долгой покажется ему  скупая  холодная
зима. С нетерпением  он  ждет  теплых весенних  ветров, чтобы  снова и снова
подняться к родным белогорьям.
     Раннею   весною,   когда  мы   проходили   по  Ничке,   маралы   больше
придерживались крутых увалов  и зеленых скал.  Любят они  в  солнечный  день
отдыхать, примостившись на самом краю обрыва.
     Солнце  уже спустилось за горами, а мы все  еще шли, выбирая  место для
ночевки.
     Чем  выше мы  поднимались по реке,  тем  уже становилась долина. Поляны
остались позади. Пришлось разбить лагерь в редколесье, недалеко от берега.
 

 

 



КУБАРЬ ГНЕВАЕТСЯ

 
 
 
     Ночные звери. Лошади отказываются идти дальше. Ночевка под гольцом. На
вершине Кубаря.  Шишки на  кедрах весною. Буран. Какое  счастье огонь. Сокол
остался жив.
 
     Мы   очень   устали.   Одежда   вымокла.   Хотелось   есть.   Но   наши
продовольственные  запасы были слишком ничтожны  по сравнению  с  аппетитом:
несколько  горстей  муки,  крупы, с  килограмм сахару,  две  банки  молочных
консервов  --  вот  и все. Но  и  это решили  приберечь на тот  случай, если
придется поднимать груз и лес на вершину хребта. Ограничивались чаем.
     Павел  Назарович  высыпал из котомки крошки  сухарей на полу однорядки,
молчаливым взглядом подсчитал количество людей и стал по щепотке делить свой
драгоценный остаток. Все насторожились, внимательно следили за движением его
рук и  каждый видимо,  завидовал  поступку старика,  --  ведь  голоду  чужда
добродетель.
     --  Берите, домашние,  нечего  их таскать, -- сказал Павел  Назарович с
полным равнодушием, будто сухари потеряли для него ценность.
     Ночь  была  темная.  Настороженно притихла Ничка.  Из-под скал  пахнуло
холодом, и тотчас же треснул у берега застывший тонкой коркой лед. Спокойно,
без  искр  горели крестом  сложенные  дрова.  Все  спали.  Я  еще  сидел  за
дневником,  вспоминая прошедший день. Вдруг  Черня и  Левка  забеспокоились,
стали нюхать воздух. Я схватил штуцер и прислушался. Что-то прошумело Вскоре
звуки  повторились  уже  ближе  к  Ничке. Затем послышался плеск воды. Зверь
бросился через реку.  Минуты через три он уже был на противоположной стороне
и, стряхнув с  себя воду, прогремел по гальке. Оказалось, что несколько выше
лагеря наша тропа уходит  на правый берег Нички. И звери, спускавшиеся ночью
в  долину  Кизира,  переходили  реку,   но,  увидев   лагерь,  в  недоумении
останавливались и бросались обратно.
     -- Зверь пошел,  -- сказал  утром  Прокопий,  осмотрев  тропу. -- Тепло
чует, на увалы торопится.
     Нам  было  очень выгодно,  воспользоваться  звериным бродом,  а так как
уровень воды  в  реке держался  высокий,  пришлось  делать плоты  и  на  них
переплывать реку Лошади добрались до противоположного берега вплавь.
     От Нички мы пошли в западном направлении. По склонам Шиндинского хребта
кедровая тайга завладела и пологими отрогами и глубокими распадками. На  дне
котловины  виднелись  кусты ольховника да  в тени старых деревьев -- рябина.
Путешествовать по такой  тайге  скучно, однообразно. Деревья вокруг нас были
так похожи друг на друга, будто все они родились в один день. Подлеска почти
нет. Молодые  кедры погибают в раннем  возрасте,  заглушенные  тенью  старых
деревьев.
     Через несколько  часов караван подошел к крутизне. Лошади, выбираясь на
нее, горбили спины, звенели по россыпи подковы, рвались нагрудники, сползали
вьюки.  Но  выбраться  до  границы  леса нам  так  и  не  удалось.  Пришлось
освободить животных и вернуть их с Самбуевым на Ничку,  так  как под гольцом
еще лежал снег и не было для них корма.
     Наскоро организовав лагерь, мы, не теряя времени, нагрузились рюкзаками
и тронулись дальше. В размякшем снегу стыли ноги, ремни резали плечи, подъем
становился  круче.  Нужно  было  торопиться  --  солнце  уже  скатывалось  к
горизонту.
     Еще один подъем, еще небольшое усилие, и мы на границе леса. Там решили
организовать склад,  перенести туда из лагеря груз, а затем  уже вытаскивать
его на вершину Кубаря.
     Нас приютил горбатый кедр, изувеченный ветрами да зимней стужей. Он рос
несколько  выше остальных деревьев и был наказан  увечьем за дерзкую попытку
пробраться вперед к суровым скалам.
     Следы  борьбы за  существование лежали на  всех  растениях подгольцовой
зоны.  Деревья были  маленькие,  корявые  и  дупляные. Много сил тратят  эти
кедры, чтобы  посеять  жизнь  на  каменных  склонах  гольца,  освежить своим
присутствием темные своды  цирков, украсить берега ледниковых  озер. Деревья
гибнут, но не отступают, их потомки продолжают бороться, надеясь отвоевать у
мрачных   отрогов  лишний  метр  для  своего   потомства.  И  только   самые
неприхотливые   растения  --  рододендроны  (*Рододендрон  --   растение  из
семейства вересковых),  кашкара, бадан,  черника  --  чувствуют  себя  здесь
неплохо. Они почти безразличны и к солнцу и к сырости.
     Передохнув немного, товарищи ушли вниз за грузом, а Павел Назарович и я
поднялись на верх отрога.
     Преодолев огромное поле еще не тронутого солнцем снега, мы выбрались на
одну из вершин  южного отрога Шиндинского  хребта. На востоке, сквозь синеву
угасающего  дня, виднелись гряды остроконечных гольцов.  Справа и  слева  --
всюду  горы, седловины, пропасти, и кажется, нет ни конца им, ни края, как и
лесу,   черной  лентой  опоясывающему  эти  горы.  Мы  были  окружены  таким
безмолвием, будто  все вымерло или никогда и  не  жило.  Разве только горный
обвал  гулко отзовется в тишине, да на  заре, в осеннюю пору, протрубит свою
брачную песню марал. Все вдруг  сколыхнется, словно пробудятся  горы. Но это
только на миг, чтобы снова надолго уснуть.
     Мы с Павлом Назаровичем изредка поглядывали друг на друга. И с чувством
невольного восхищения  перед  мощью  природы  возникала  у  каждого  из  нас
радостная и горделивая мысль: придет срок, а он уж недалек, и советские люди
нарушат  эту  первозданную  тишину грохотом взрывных работ  и шумом мчащихся
поездов.
     С  отрога  были  видны  Чебулак, Козя,  Окуневый  и  стены  недоступных
гольцов, протянувшихся  по горизонту  от  Канского  белогорья до  Фигуристых
белков.  Хорошо был  виден и  Шиндинский  хребет.  Он почти  плоский.  Тупые
оголенные  вершины будто сглажены ветром, а склоны усеяны черными  россыпями
угловатых камней и  неприхотливыми лишайниками.  Внизу, под крутыми отрогами
хребта, кедровая тайга. По ней, словно пунктир, полоски рек и пятна снега.
     Павел  Назарович отдыхал,  склонившись на посох,  и,  не отрывая  глаз,
любовался далью.
     -- Э-вон, видишь разлапый голец -- Хайрюзовым белком зовется? -- сказал
старик, проткнув палкой вечерний сумрак. -- Когда-то  я там  соболей  гонял,
давно это было... -- и Павел Назарович  призадумался, что-то вспомнилось,  и
защемило до боли старческое сердце.
     Глядя  на  старика,  на  его грустное  лицо,  на  глаза,  переполненные
раздумьем, верил, что  над ним довлеет власть тайги, власть гор и никогда не
забыть ему ни костров у обмета (*Обмет -- редкая сеть с бубенчиками, которой
ловят соболя), ни  снежных буранов, ни порванных  строчек соболиных  следов.
Велика над ним и власть воспоминаний.
     -- Да, прошло, птицей пролетело, -- вырвалось у него горькой обидой.
     Он встал, потоптался на месте, и мы уже хотели спускаться.
     -- Что-то я хотел спросить тебя, да  вишь, память какая,  хуже  решета,
ничего  не  держит...  Вспомнил. Там  под Хайрюзовым белком озеро.  И скажи,
пожалуйста откуда туда могла рыба попасть? Во-о какой хариус! -- показал  он
руку до локтя.
     -- А вода вытекает из него? -- спросил я.
     --  Вытекает,  и  много, только  рыбе по  ней  ни за что  не подняться.
Посмотрел  бы с каких скал  падает, что бешеная, страшно смотреть... Где там
рыбе пройти, измочалится.
     --  Если  ей не подняться, то, вероятно,  птицы случайно  занесли  туда
икринки из другого водоема, рыба и развелась. Так бывает.
     -- Может быть... В природе всякая живность  или друг другу помогает или
съедает, -- согласился Павел Назарович.
     Поздно мы вернулись на стоянку. Ночевали под кедром у костра. Горсточка
вареного риса и все тот же неизменный чай составляли наш ужин.  Всего  этого
было слишком мало, чтобы удовлетворить  аппетит. Нам нужно было выработать в
себе равнодушие к пище, стараться  не замечать  пустоты в желудке, что очень
трудно, ведь у голода  беспощадная природа! Хватит ли  у пас  сил преодолеть
ее, прокормят ли незваных пришельцев Саяны?!.. Чем дальше мы уходили в горы,
тем чаще вставал передо мною, этот неразгаданный вопрос.
     Последние дни мы  жили  в  непрерывном  движении. Нужна была передышка:
наша одежда  и обувь  износились. Но нечего и думать  о дневке до  окончания
работы  на Шиндинском  хребте. Завтра начнем  штурм  его главной вершины  --
Кубаря.
     Спали тревожно. Дрова  то вспыхивали жарким пламенем, то гасли. Средний
ветерок,  меняя  направление, холодил тело.  Рано утром  нас  разбудил  крик
кедровки.
     Павел   Назарович  пошел  выбирать  лес  для  пирамиды,  а  я   занялся
техническими делами. Вскоре подошли с грузом остальные. Они принесли с собой
глухаря, убитого по Дороге Прокопием, и через час мы пировали. Каким вкусным
был тогда суп!
     Нагрузившись котомками, мы покинули свой приют и сразу пошли на подъем.
На крутых откосах  мялся  под ногами снег,  на  выветренных гребнях  стучала
гладкая россыпь. Руки то и дело хватались за шероховатую поверхность камней,
чтобы удержать равновесие. Цепочка "каравана" разорвалась.
     Вот уж недалеко и вершина Кубаря. Солнце  ярко освещает его заснеженный
купол.  Но  подъем   становится  еще   круче,  сузились   шаги,   участились
остановки...
     По пути нам часто попадались  старые следы диких оленей но зверей мы не
видели.    Вообще   здешняя    природа   благоприятствует   этим   животным.
Освободившиеся  от  снега  гребни  покрыты  толстым   слоем  нежного  ягеля,
излюбленного корма оленей. Такого  большого количества белой  куропатки, как
здесь, мы ни в каких других районах  Восточного  Саяна не встречали. Для нас
это было  просто  находкой: потеряв надежду увидеть  зверя,  мы радовались и
пташке.
     В одиннадцать часов отряд достиг вершины. Словно упала завеса,  и взору
открылась  величественная  панорама  гор.  Все было  полито  щедрыми  лучами
весеннего  солнца,  изукрашено  тенями  зазубренных скал  да пятнами  тающих
снегов. В это время на  Саяне происходила смена времени года, исчезала зима,
неохотно уступая место звонкой, цветущей весне.
     Пока расчищали площадку под геодезический знак, Прокопий  принес  шесть
куропаток и горсть шелухи от кедровых шишек.
     -- А это для чего, суп, что ли, заправлять? -- спросил его Курсинов.
     -- Где-то поблизости есть шишки на кедрах.
     --  Ну,  ты,  Прокопий, чудить  начинаешь,  --  в мае шишки  на  кедрах
нашел!.. -- смеялся Курсинов.
     -- Знаю, что не  бывает, но вот  шелуха совсем  свежая и  сухая. Шишка,
перезимовавшая на  земле, темнее,  а это -- смотри... Причем много шелухи  я
видел тут на гребне, значит, недалеко шишку берет кедровка.
     К вечеру весь груз был на вершине гольца. Прокопий настоял на том, чтоб
пошли с ним на поиски необычайного кедровника с шишками.
     Мы не торопились, часто останавливались, и прислушивались. Я уже  готов
был раскаяться, что пошел, как вдруг Прокопий задержался и подал мне знак.
     -- Слышишь? -- показал он рукой в распадок.
     Как я ни напрягал слух, никаких звуков не уловил.
     Прокопий махнул безнадежно рукой и быстро зашагал вниз. Я пошел за ним.
     Метров  через двести он остановился. Только теперь я услышал отрывистый
крик кедровок, доносившийся из  глубины  распадка.  Мы  спустились туда -- и
поразились:  на  вершинах старых  и  молодых  кедров  висел  богатый  урожай
прошлогодних шишек.
     В лесу творилось нечто необычное. Воздух был  наполнен криком кедровок,
порхавших по вершинам деревьев. При виде нас бурундуки, издавая  характерный
писк, удирали  под колоды или  взбирались  на кедры Много  попадалось лесных
птиц:   поползней  и  гаичек.   Мы  видели  пеночек,  славок,  юрков.   Даже
безразличные к ореху птички -- и те слетались в  этот  необыкновенный уголок
тайги.
     Судя  по  всему, сбор  урожая начался  всего  несколько  дней назад. Мы
видели массу  свежих шишек  и  не могли понять,  почему  до сего времени они
оставались нетронутыми.
     Эту ночь решено было провести в кедровнике.  Прокопий пошел на  стоянку
за товарищами, а  я должен был  до их прихода  собрать орехов. Но  не тут-то
было. Шишки не  падали. Их нужно  было  срывать руками.  Хорошо,  что  скоро
подошли товарищи. Общими силами мы собрали мешок шишек.
     Никто и не подумал о сне. На костре варился  ужин из куропаток. Правда,
мясо  их  оказалось  жестким,  словно  на птицах  сказались суровые  зимы  и
холодные ветры, как и на растениях подгольцовой зоны Саян. Зато шишками были
все довольны. Даже Левка и Черня с жадностью поедали орехи.
     Утром мы заготовили орехи на обратный путь.
     Странным  показалось нам,  что утром в  кедровнике не  было той суетни,
какую мы наблюдали вечером, будто любители  полакомиться орехами еще  спали.
Но позднее, когда солнце стало пригревать, появились птицы, бурундуки, и лес
снова  заполнился шумом.  Это-то и  навело нас  на разгадку. Видимо, шишки с
осени  так крепко держались на  ветках, что ни ветер, ни  птицы  не могли их
сбить. Так они и прозимовали, скрепленные необычайно клейким веществом. Но в
мае,  под действием  солнечных лучей, это вещество теряло  свою клейкость  и
шишки становились доступными всем, но только днем, пока грело солнце.
     Нам очень хотелось поскорее закончить работу на этом скучном хребте.
     Поднявшись утром  на  вершину, мы  трудились, напрягая силы:  прибивали
перила, устилали площадку,  закрепляли  цилиндр. Конец был близок. Но погода
изменилась. Из-за скалистых хребтов, что громоздились на востоке, показались
взвихренные облака. Где-то прошумел ветер, и сейчас же исчезла с глаз стайка
стрижей, весь день упражнявшихся над нами в стремительных виражах.
     Нам оставалось  только  долить  тур,  и можно  спускаться.  Уже сложили
инструменты и снаряжение. Второпях забивали последние гвозди, когда внезапно
налетела  туча. Сразу потемнело, и ветер, набирая  силу, заиграл по  хребту.
Лебедев,  Прокопий  и  я   решили  закончить  тур,  а  остальным  предложили
немедленно  спускаться  на Ничку, в  лагерь.  Резко  похолодало,  можно было
ожидать и снега, и мы боялись, что Самбуев не удержит лошадей.
     После  ухода товарищей мы еще около часа находились на  вершине. Цемент
стыл, руки не разжимались, холод  пронизывал тело.  Но нужно было непременно
долить тур, иначе пришлось бы задержаться еще на день, а то и больше.
     Погода не  улучшалась. Бурные  порывы ветра,  играя  хлопьями снега, то
бросали  их  на  землю,  то сейчас же подхватывали и уносили неведомо  куда.
Справа  из-под  Хайрюзового  белка неслась  муть  густых  облаков,  заслоняя
потускневший  закат. Зачерствел снег.  Где-то на  перешейке  одиноко кричала
куропатка.
     Подгоняемые  разыгравшейся  непогодой  мы  скоро  закончили  работу  на
вершине и промерзшие, что называется, до  костей спустились  в кедровник  на
стоянку.  Сразу приступили к  устройству  ночлега. Исхлестанная ветром тайга
стонала.  Тучи,  мешаясь, засыпали измученную землю снегом. С треском падали
деревья.
     Ночью  заснуть не удалось. Ветер  врывался в  щели  заслона, под  кедр,
обдавал нас ледяным холодом и уносил с собой тепло костра. До утра просидели
у огня.
     Одна мысль не покидала нас: нужно  идти на вершину хребта,  чтобы снять
формы  и  облицевать тур,  причем сделать  это немедленно,  ибо внизу  из-за
выпавшего снега голодали лошади, и их нужно было скорее вывести к Кизиру. Но
как идти? Снежный буран не ослабевал, было холодно,  и  только необходимость
могла заставить нас покинуть ночлег.
     Лес  представлял  теперь  жалкое   зрелище.  Всюду  лежали  только  что
сваленные  деревья со сломанными  ветками и  вывернутыми корнями.  А  кедры,
которые   еще  сопротивлялись  буре,  были  сильно  потрепаны.   Все  вокруг
обледенело,  попрятались  обитатели тайги, и  только одни  мы сопротивлялись
стуже, подставляли ветру то одно, то другое плечо. Мы кутались в фуфайки, но
холод леденил тело, сковывал веки, сжимал дыхание. А под ногами мягкий снег,
подниматься по нему стало еще тяжелее.
     Наконец вершина. Ничего не видно,  кроме построенной нами пирамиды. Все
утонуло  в  сером  море  снежного бурана.  Прокопий,  не  мешкая,  опробовал
молотком бетон и концом топора стал отдирать опалубку.  Но не успел он снять
ее,  как  тур на наших  глазах  стал уменьшаться, пополз в разные  стороны и
развалился.  Несколько секунд  мы  стояли,  не  зная,  что  делать,  --  так
неожиданно это случилось. Оказалось, что бетон не скрепился, а промерз. Мы с
отчаянием смотрели на глыбы серой массы, а холод пронизывал тело. Нужно было
любой ценой  восстановить тур. Пришлось наскоро  сбить форму и, установив ее
как нужно, стали  укладывать  обратно промерзшие глыбы бетона. У нас не было
ни лопаты, ни ведра -- работали руками.
     Наконец бетон вложен, но  тур  оказался  слишком  маленьким. Оставаться
дольше на вершине было невозможно -- руки и  ноги не подчинялись, да у нас и
не было с собой материала. Каждый же лишний час, проведенный на вершине, мог
оказаться гибельным.
     С  трудом добрались  до  тайги. Одежда на  нас  застыла  коробом,  тело
потеряло  чувствительность,  челюсти  сводила   судорога.  Пальцы  на  руках
закоченели  и так обессилели, что никто  из  нас не  мог достать из  коробки
спички и  зажечь их. В сознание  ворвалась страшная мысль ненужной развязки.
Поплыли мысли. Но жизнь упрямо сопротивлялась. Прокопий  воткнул загрубевшие
от цемента руки в снег и держал их там до тех пор, пока они не отмякли.
     -- Распахните мне грудь, -- процедил он.
     Лебедев зубами  схватил край  полы телогрейки и резким движением головы
сорвал с  нее  пуговицы.  Прокопий, заложив  руки подмышки,  забегал  вокруг
кедра.
     Минуты  через три он остановился и достал  согретыми руками коробку. На
наших  глазах он  медленно вытащил из нее спичку.  Еще  секунда, и загорелся
ворох сушняка.
     -- Огонь! -- с восторгом крикнул Лебедев.
     Действительно, какое счастье для нас огонь! Он  и согреет, и обсушит, и
обережет твой сон, а в минуты тяжелых раздумий освежит твои мысли, подскажет
выход из тупика. Огонь в тайге всем нам самый близкий и верный друг.
     Согревшись  и  обсушившись,  мы  ушли  к  своим на  Ничку.  А  непогода
продолжала свирепствовать,  окутывая  холодом только что обласканную теплыми
ветрами тайгу,
     От  наступившего похолодания уровень воды  Б  реке сильно  упал, и наши
рыбаки за ночь  поймали более тридцати крупных хариусов. Какая  вкусная была
уха,   тем   более  после  продолжительного  недоедания.   Можно   было,  не
задерживаясь, трогаться в путь.
     Лебедеву и рабочему Околешникову пришлось  остаться, чтобы с цементом и
песком еще раз  сходить на верх  Шиндинского хребта и  долить тур, а мы ушли
вниз по Ничке.
     Лошади, наголодавшись за последние сутки, торопились. А так как  мы шли
по готовой тропе, то на второй  день к вечеру уже были  у своих, на Окуневом
озере.
     Мошков  совсем выздоровел. Он даже убил годовалого медвежонка. Теперь у
нас  имелся  небольшой запас  мяса  и  свежесоленой рыбы.  Люди  повеселели.
Возвратилось неугомонное желание двигаться вперед.
     Рано утром  мы  вышли на  Кизир, намереваясь в  этот  же день  дойти до
Третьего  порога  и там сделать  дневку,  которую  давно  ждали  все,  чтобы
устроить баню, починить одежду и отдохнуть.
     Когда мы увидели реку,  то  вспомнили про  Сокола,  и  невольно  у всех
зародился вопрос: жив ли конь?
     Самбуев  и  я переплыли на  лодке  реку  и  у берега увидели совершенно
свежий след лошади.
     --  Она живая,-- радостно крикнул Самбуев, рассматривая ясный отпечаток
копыт.
     Начали  поиски.  Два часа ходили по  тайге, кричали,  звали,  но Сокола
нигде не было видно. Тогда  Самбуев попросил меня подождать, а  сам переплыл
реку и вернулся с  колокольчиком, который  снял с шеи Рыжки. Минут десять мы
ходили по  лесу  и  Самбуев  беспрерывно  звонил.  Вдруг откуда-то донеслось
ржание лошади,  через  некоторое время оно  повторилось,  но уже значительно
ближе. Самбуев, волнуясь, с еще большим усердием стал  трясти колокольчик, и
вскоре в просвете между деревьями мы увидели бегущего Сокола.
     Конь  подбежал к  нам, остановился в некотором  отдалении и,  приподняв
голову,  сильно  заржал. Ему  сейчас же  ответила  с  правой  стороны берега
какая-то лошадь, и Сокол стремительно бросился в Кизир.
     Перемахнув  реку, он врезался в табун,  стал обнюхивать  каждого  коня,
издавая при этом  звуки, похожие  на гоготание. Сколько  радости было в  его
больших глазах! Наконец-то  он  снова  в своей  семье! Мы тоже были рады его
возвращению.  Рана на животе затянулась. Мы набросили ему  седло и без груза
водворили на место в караване:
     В  тот день  отряд  благополучно  добрался  правым  берегом  Кизира  до
Третьего  порога.  Караван,  обойдя теснину горой,  ушел  дальше  в  поисках
поляны. Я  задержался. "Сколько необузданной силы у этой  реки!" -- думал я,
наблюдая, как скачут огромные валы, перехлестывая гигантские ступени порога.
Вода мечется, ревет, жмется к почерневшей  от сырости левой стене, но крепок
гранит, тупится об  него холодное  лезвие реки, и  ниже  узкого жерла порога
волны  словно в гневе все  еще дыбятся, хватаясь  за скользкие выступы гряд,
хлещут  друг   друга  и,  отступая,  прячутся  под  зыбкой   пеной  широкого
водоворота. А еще дальше река уже спокойнее шумит по каменистым перекатам.
     Я долго сидел на  выступе скалы,  прислушиваясь  к грохоту реки.  Горел
закат,  и  березы  только что  выбросившие  свои  нежные,  пахнущие весенней
свежестью листья, стали поспешно свертывать их, оберегая от ночной стужи. За
рекой кричали потревоженные кем-то кулики.
     А мои мысли были где-то далеко,  далеко с теми, что ушли на Чебулак. Не
случилось ли беды с Пугачевым? Встретимся ли мы с ним и когда?
 

ЗА ТРЕТЬИМ ПОРОГОМ

 
 
 
     Дневка Павел  Назарович  загрустил. Со спиннингом  на  пороге. Алексей
догоняет тайменя. Бурундук не доволен нашим появлением. По пути на Мраморные
юры. Скопа ловит рыбу. Бегство с гольца. Ночная трагедия.
 
     В лагерь вернулись поздно  вечером. Каши остановились километрах в двух
от порога  на  берегу реки. Все  уже угомонились. Только  изредка  доносился
шелест крыльев запоздалой пары гусей, всплески речной волны или приглушенный
далью  мелодичный  звон колокольчика. Воздух был переполнен запахом  чего-то
пряного, смешанного  с  ароматом цветов,  с запахом  свежей  зелени и  еще с
чем-то нежным,  только что народившимся. А небо играло серебристой  россыпью
звезд, и казалось, не ночь была над нами, а необыкновенный весенний день!
     Огромный костер полыхал, освещая толстые  ели, под которыми раскинулись
наши  палатки. Дым,  как бы боясь расстаться с  этим  уголком, не поднимался
кверху. Густой пеленой он прикрывал лагерь, и казалось, что мы расположились
не в  лесу, а в сталактитовой пещере. Стволы елей, словно гигантские колонны
подпирали  нависший дымчатый  свод:  полоски света и теней,  проникая сквозь
лапчатую  крону,  украшали  эти  колонны  причудливым  узором,  а палатки  и
разбросанные вещи придавали "пещере" жилой вид.
     Завтра долгожданная дневка. Будет баня, стирка  и починка. Может  быть,
как и под Первое мая,  товарищи  в час  отдыха вытащат из  рюкзаков заветные
свертки  с фотокарточками  и вспомнят  на  досуге про  близких и  родных,  в
который раз перечтут письма.
     Я достал спиннинг, коробку с блеснами, поводками и, устроившись поближе
к огню, стал перебирать  снасть. Павел Назарович повесил на огонь  чайник  и
сучил дратву для починки обуви. Остальные спали.
     Старик был  чем-то озабочен. Его настроение выдавали сдвинутые седеющие
брови и молчаливая сосредоточенность.
     -- Нездоровится, что ли, Павел Назарович?
     Он будто ждал моего вопроса, отложил в сторону ичиг  с дратвой, шилом и
стал, не торопясь, набивать трубку табаком.
     -- Не спится вот. Все о Цеппелине думаю.
     -- О каком Цеппелине?
     -- Да о жеребце. Заездят его, eй-богу, заездят! И скажи пожалуйста, что
это  за  дети нынче?  Ведь и  мы маленькие были, не без  шалостей  росли,  а
теперь, истинно, сорванцы пошли, всюду нос свой суют...
     Старик положил уголек на табак и начал раздувать его.
     --  Вырастил  я  в  колхозе  жеребца  --  картинку,  --  продолжал  он,
раскуривая  трубку. -- Все в нем в меру: ноги, уши, грива, а глаза -- огонь.
На Всесоюзную выставку мы его  готовили. Вот и боюсь, не наказал как следует
деду   Степану,  чтобы  следил  за   ним,  не  допускал  сорванцов.  Жеребец
покладистый -- могут испортить.
     -- Стоит ли, Павел Назарович, думать об этом? Ведь жеребец на глазах  у
всех -- не допустят, -- успокаивал я его.
     -- Да ведь  они в  душу влезут, пострелы, -- не  отобьешься.  Уговорят,
упросят. Меня и  то ввели  в  грех.  Жеребец  молодой, третья  весна, всегда
сытый,  каждый  день  нужно  проминать,  а они подзуживают:  "Дедушка Павел,
Цеппелин-то у тебя бегать не умеет,  ноги слабые и задыхается, оскандалишься
на выставке..." Не выдержал  я: эх, думаю,  пискарня  пузатая...  Взял да  и
пустил жеребца. Ну и пошел  же он и  пошел -- только  избы мелькали; быстрее
птицы летел, -- и Павел Назарович вдруг преобразился. Как у юноши загорелись
глаза, вырвал трубку изо рта  и, словно держа повод,  вытянул вперед зажатые
кулаки. -- Поводом малость пошевелил -- лечу, земли не вижу, и не помню, как
на краю деревни оказался. Выскочил в поле,  через поскотину перемахнул и тут
маленько  оплошал:  сбросил меня Цеппелин. Тогда только и  опомнился... Ведь
вот вынудили  же меня, старика бесенята! С тех пор и начали приставать: "Дай
да дай Цеппелина промять"... Боюсь, доберутся до  него, могут  испортить,  а
жеребец, что говорить, гордость колхоза...
     Я налил кружку чаю.
     -- Ничего, Павел Назарович, не беспокойся, доследят...
     --  Так-то  так,  да  больно  уж ребятишки  у  нас отчаянные. Куда нам,
старикам!  -- Он  отпил из кружки  и  продолжал:  -- Прошлую осень  в  "день
урожая" скачки у нас  были в Можарке. Соседние  колхозы съехались,  лошадями
хвалятся.  Да и было чем: одна другой  лучше. Рядом в колхозе жеребец Черныш
-- собой не  особенно статный, но на бег резвый; во всей  округе против него
не было коня. Что  ни скачки,  что ни бег -- все их призы. Так и в тот  раз.
Как увидели  мы Черныша, ну, думаем, он возьмет. А  Цеппелина тогда  еще  не
пускали, ему и двух лет не было. А что же детвора устроила!.. На хозяйстве у
нас в деревне работал конь Пегашка, воду возил,  зерно  со  склада на конный
двор  подбрасывал --  словом,  по домашнему.  А сколько лет ему было, только
старики и помнили. Он  в  последний год даже  линять перестал.  И вот  перед
праздником  я заметил, уж больно часто ребята на  водопой Пегашку  водят, --
оказалось, они готовили его к скачкам. Нужно же  такое придумать! -- И Павел
Назарович рассмеялся тихим беззвучным смехом. -- Лошадей запускали версты за
три по тракту, а у края деревни, где кончался тракт,  натянули ленту. Народу
с четырех колхозов съехалось дивно.  Шумят, спорят, чья лошадь  первое место
займет. Вот подняли флаг, и по тракту взвихрилась пыль. Все ближе, ближе, и,
наконец, показались лошади. Далеко впереди летел Черныш, за  ним наш Кудряш,
а дальше все смешалось.  Вот  уж осталось с полверсты до деревни,  а  в  это
время из-за хлебных скирд, что стояли у самой дороги, метров на сто выскочил
впереди Черныша верховой, выравнялся по  тракту и давай подгонять лошаденку.
Вдруг кто-то  крикнул:  "Да ведь это Пегашка!" Все  так и ахнули.  Да только
узнать его было нельзя: голову вытянул, уши прижал, из  кожи лезет, а  бежит
-- того  гляди,  упадет -- и дух  вон! Откуда  прыть  взялась? А  Черныш уже
близко. Народ всполошился. Крик, шум: "Давай, давай, Пегашка,  нажми еще!.."
Детвора следом бежит. "Не выдай, родной!" -- кричат. И вижу я, мой внучок на
нем сидит, руками и  ножонками машет, тужится, вроде помогает ему, а Пегашка
вот-вот рассыплется.  Остается  три-четыре  прыжка Чернышу до  ленты,  да не
поспел,  Пегашка  на  голову  раньше  пришел. Поднялся  спор, большинство за
Пегашку: "Ему приз отдать!.. Пегашка  взял!.." А колхозники, чей был Черныш,
разобиделись,  вроде за насмешку  приняли. И  вот,  пока спорили да  рядили,
видим  --  по  улице  детвора ведет  коня,  через спину  перекинута попона с
надписью: "Чемпион Пегашка, победитель Черныша". Так Пегашку и провели через
все собрание. Даже председатель того колхоза, откуда Черныш, после весь день
смеялся...  А вы  говорите, чего я беспокоюсь.  Это ж сорванцы!  -- закончил
рассказ Павел Назарович.
     Я  от  души  смеялся  над проделкой ребят.  Однако  за этим рассказом я
увидел постоянство характера Павла Назаровича, его заботу и  привязанность к
любимому делу. Это была цельная натура -- чистая, правдивая, искренняя...
     Я проснулся до рассвета и торопился попасть к  порогу. На заре  таймени
неразборчивы в пище, кормятся жадно, а это очень кстати спиннингисту.
     Не успел  я еще  наладить  спиннинг, когда  на  стрежне  слева плеснула
крупная рыба. Минута  -- и  приятный  звук  катушки  прорезал тишину. Первый
бросок  был неудачен, леска захлестнулась, и блесна,  описав в воздухе круг,
упала близко от скалы. А в это время там, куда я намеревался  бросить, снова
всплеск, второй,  и  таймень,  видимо,  поймав  добычу,  завозился,  колыхая
плавниками воду.
     "Какая досада!" --  подумал я,  перебегая  с края водоема  и забрасывая
блесну  далеко  ниже  слива. Шнур, наматываясь  на  катушку, плавно  потянул
"байкал".  Вдруг рывок!  Я мгновенно  дал  тормоз  и подсек, но катушка,  не
повинуясь  мне, стала медленно  разматываться, а шнур  под напором  какой-то
тяжести потянулся влево к стрежню. Снова  рывок,  уже более решительный, и я
увидел, как большая рыба наполовину  выбросилась  из воды, мотнула головой и
пошла  ко  дну. Это было самое страшное. Дно  водоема  загромождено крупными
обломками пород и опасно для лески. Даю полный  тормоз, но  --  увы! -- рыба
проявляет страшное упорство. У  меня  не хватало сил сдерживать нависшую  на
блесну тяжесть. Рывки усиливались, и, наконец, словно взнузданный конь, рыба
метнулась в глубину. От максимальной нагрузки шнур  запел струною. Казалось,
вот-вот лопнет дугою согнутое удилище. Напрасны были мои усилия не допустить
тайменя  до подводных камней. Еще  несколько секунд -- и шнур тупо скользнул
по грани чего-то твердого. Последний сильный рывок -- леска освободилась.
     А в это  время близко от меня  выскочил  свечой все тот же  таймень. Он
перевернулся в воздухе и громко шлепнулся спиной в воду.
     Я стоял, словно окаченный холодной струей, не в состоянии разобраться в
случившемся. Ведь буквально в две минуты таймень расправился с моей снастью.
Как оказалось, рыба ушла с оборванной блесной.
     Куда  только я не забрасывал вторую металлическую приманку, вооруженную
острыми   крючками!  Она  бессчетное  количество  раз   пересекала  водоемы,
бороздила сливы, словно волчок, вертелась по стрежне. Сквозь мутноватую воду
я  видел,  как  играла  она,  колыхаясь  в  водоеме Но  все  безрезультатно.
Казалось, таймени и  ленки покинули водоем  или объявили голодовку. А в душе
все  больше росла досада и на себя, и на сорвавшегося  тайменя, и на солнце,
что так быстро поднималось в небо.
     Я сменил "байкал" на. "ложку" с красным бочком, побросал ее немножко и,
уже без надежды на успех, поднялся к воротам порога.
     С  вершины правобережной скалы, куда я зашел,  был  хорошо  виден  весь
порог. От  шума, что  непрерывной волной вырывается снизу, ничего не слышно.
Меня обдает холодной  сыростью и брызгами рассвирепевших волн. У входа поток
силится  раздвинуть нависшие  плечи  скал. Кренится влево  и,  захлебнувшись
собственной  волною, устремляется вниз в горло узких ворот. Там в водовороте
ничего не видно. Словно  в  котле  все пенится,  кипит.  Но ниже, где  скалы
разошлись, уставшая река как будто присмирела.
     Возвращаться с  пустыми руками не хотелось, но и поймать тайменя в  это
время дня довольно трудно: рыба после утренней кормежки отдыхает  в  глубине
водоема.  Разве только какой-нибудь шальной  попадется  или тот, которому на
утренней охоте не  повезло.  "Хотя бы пару ленков принести к  завтраку!"  --
думал я, спускаясь к омуту.
     Снова зашумела катушка,  и блесна, описывая полудугу, падала то  далеко
внизу,  то  у противоположной  скалы.  Вдруг  знакомый  рывок. Я подсек раз,
второй и увидел,  как у края омута, взбивая пену,  вывернулась крупная рыба.
Она еще раза два появилась на поверхности, затем рванулась вперед, к нижнему
водоему.  Удилище с трудом сдерживало натяжение и могло вот-вот треснуть или
разлететься на составные части. Мощными ударами хвоста рыба разбивала воду в
брызги. При попытках тайменя уйти в глубину я, рискуя оборвать шнур, выводил
рыбу на поверхность. Тогда она бросилась  вниз по  сливу. Я  ослабил тормоз.
Рыба забилась еще сильнее. Через каждые пять метров она выскакивала из воды,
в  бешенстве мотала головой и,  прыжками,  уходила  ниже  и ниже.  Более ста
пятидесяти  метров  шнура отдала  катушка,  и  я с тревогой  посматривал  на
островок.  Вдруг леска ослабела.  Я  мгновенно крутнул катушку,  и  тяжесть,
повисшая  на блесне, к моему удивлению, стала подаваться за  шнуром. Таймень
растопырил  плавники  и, бороздя ими воду, неохотно  тащился вверх по сливу.
Еще  минута  страшного  напряжения  --  и  он  оказался  выше  слива.  Снова
всколыхнулась  вода.   Рыба  металась  то  в  одну,  то  в  другую  сторону,
выскакивала на поверхность, била хвостом.
     -- Тащите, что вы делаете, уйдет!.. -- вдруг послышался  голос Алексея.
Он  побежал к  краю  скалы  и,  выпучив  глаза,  махал руками, подпрыгивал и
кричал: -- Уйдет, ей-богу, уйдет!..
     Более  пятнадцати минут  продолжалась  борьба; наконец рыба выбилась из
сил. Она  поворачивалась  кверху  брюхом,  всплывала  на  поверхность,  вяло
работала  плавниками, а  через несколько минут  я без  усилий  подвел  ее  к
берегу.
     -- Ну и ротище! -- кричал Алексей, заглядывая под скалу. -- Да ведь она
икряная!..
     В этот момент рыба вывернулась  и метнулась в глубину  водоема. Алексей
машинально схватил руками шнур, и  от глухого торможения он лопнул.  Таймень
всплыл  на поверхность и, еще не веря,  что свободен,  покачался  на  волне.
Потом  повернулся  на спину и,  словно очнувшись, бросился вниз. Алексей уже
бежал следом по берегу, охал, кричал, ругался...
     Я вернулся в лагерь.
     --  Неудача?  --  спросил меня Павел Назарович,  не  отрывая взгляда от
крючка -- "обманки" для ловли хариуса, который он усердно мастерил.
     Я не ответил.
     Все  уже  позавтракали, и  мне  пришлось  дожидаться  Алексея.  Пока  я
складывал свои  снасти, повар показался на берегу.  По его  осанке, по тому,
как уверенно он шагал по гальке и как высоко держал голову, я догадался, что
у него за спиною таймень. Заметив Алексея, товарищи бросили работу и, еще не
зная, почему так торжественно возвращается Алексей с рыбалки, заулыбались.
     -- Таймень! -- крикнул кто-то.
     Алексей, сгорбившись, просеменил мимо, показывая огромную рыбу.
     Оказалось, что таймень,  вырвавшись  на свободу,  "без памяти" бросился
вниз и, промахнувшись на повороте, попал на берег, где его и поймал Алексей.
Весила рыба двадцать восемь килограммов.
     Алексей поворачивал тайменя,  показывая товарищам  то черную его спину,
то блестящий, словно облитый серебром, живот.
     Затем повар достал свой нож и привычным движением распластал рыбу. В ее
желудке  оказались  ленок  весом  более  килограмма  и кулик,  непонятно как
попавший туда. Икры не было.
     К  сожалению, наша стоянка была  неудачной из-за отсутствия  корма  для
лошадей. Пришлось  дневку прервать  и продвинуться на  несколько  километров
выше, до устья Тумановки.
     Эта  река вливается  в Кизир тремя  рукавами. Правый берег, к  которому
подошел караван, пологий.  Весною ночевать на  таком  берегу опасно: дожди и
солнечные дни вызывают  интенсивное таяние снегов в горах, и уровень  воды в
реках  быстро  меняется.  Вода  часто  приходит  неожиданно,  валом  и может
затопить,  а  то  и  совсем  снести  лагерь.  Мы  форсировали   реку,  чтобы
остановиться на ночевку на более высоком, противоположном берегу.
     Лошади  переправлялись гуськом.  Шли  осторожно,  вода  у них  вызывала
недоверие. И вот,  когда передние уже  достигли  противоположного берега,  а
задние еще находились посредине  протоки,  одна  лошадь споткнулась и упала.
Течение потянуло ее в самую глубину. Животное, напрягая все силы, продолжало
бороться с потоком, пока не оказалось под яром  у самого  слива  Тумановки с
Кизиром.
     Берег, сложенный  из наносной почвы, отвесной стеной  обрывался в воду.
Измученный конь, подплыв к нему,  стал  ногами  нащупывать твердую опору, но
при первой же  попытке дотронуться  до  обрыва  на него обрушилось  с  тонну
земли.
     Конь стал  тонуть. Мы были  бессильны помочь ему.  Еще минута  -- и он,
трижды окунувшись, не показался больше на поверхности. Только вьюк с сахаром
и палаткой еще некоторое время держался поверх воды.
     Тяжела для нас была эта новая потеря. Мы еще очень далеко находились от
центральной  части Саяна, а потеряли уже трех лошадей. Что  же будет дальше,
когда мы вступим в более недоступный район гор!
     Остановились на левом  берегу Тумановки, в клину слияния ее  с Кизиром.
Пробудилась первобытная тайга людскими голосами да стуком  топоров. Снизу по
реке  доносились  удары  железных  наконечников о  камни  --  это  шестовики
поднимали груженые лодки.
     За суетой и не заметили, как с гор спустился вечерний сумрак, как потух
закат, как увяла даль, прикрывшись сиреневой вуалью.
     Устраиваясь на  ночь, я заметил на сучке бурундука. Светлорыжий зверек,
видимо, был  хозяином этого небольшого  клочка земли,  где  мы расположились
биваком. Наверное, никогда на  его  поляне не появлялось  столько гостей,  и
таких беспокойных.
     Он, изредка поворачивая свою крошечную головку, осматривал то коней, то
костер и подолгу останавливал взгляд на Левке и Черне.
     Вдруг  зверек завертелся на сучке, задергал хвостиком и издал  странный
звук. Это не был писк, которым обычно он выдает себя или дразнит собак. Звук
походил на квохтанье.
     Бурундук соскочил  на валежину, пробежал по ней  до  края и хотел  было
прыгнуть под колоду, но задержался. Оказывается, мы вьюками заложили вход  в
его нору.  Зверек попытался проникнуть в нее  с другой стороны, подлазил под
груз, но  тщетно.  Тогда  он  вспрыгнул на пень, напыжился и  продолжал тихо
квохтать.
     Бурундук почуял, что где-то близко за  горами собирался дождь.  Зверьку
нужно было  укрыться  на  ночь,  но где? -- нора заложена вьюками. В поисках
надежного укрытия он бросился под валежину, но там сыро  и холодно. Я видел,
как  позднее  бурундук  торопливыми прыжками  удалился от поляны  и  исчез в
лесном хламе. У него где-то имелось запасное убежище.
     Над нами  было голубое  небо. Мы  верили ему и  не  поставили  на  ночь
палаток,  не укрыли  как следует  багаж. Тогда  еще  мы не знали,  что  этот
маленький зверек обладает способностью предчувствовать непогоду и квохтаньем
предупреждать других.
     Павел Назарович не разделял нашей беспечности. Он укрылся под кедром.
     Зудов  имел  большой  опыт   промышленника  и  хорошо  приспособился  к
скитальческой жизни. Суровая первобытная природа: лесные завалы, наводнения,
снегопады, гнус, холод,  обвалы -- вот что сопутствует человеку в Саянах, Но
Павла Назаровича  трудно  захватить врасплох.  Не обмануть  его  соболю,  не
изнурить голодом. Домотканный зипун, котелок и горсть сухарей -- это все его
"снаряжение".  Остальное у него в тайге: мягкая постель,  мясо, рыба. Даже в
лютый январский мороз он уютно переночует  под защитой скалы  или  в  глухом
ельнике.
     Я  с  удовольствием  забирался  к нему под  кедр. Павел  Назарович умел
устроиться удобно и уютно. Одежду и обувь на ночь развешивал на жердочке для
просушки, ружье  ставил у изголовья, прислонив к дереву, а  рюкзак  укреплял
где-нибудь  на ближнем сучке. Всю ночь у  него над  огнем, не смолкая, шумел
чайник.  Дрова  не бросали искр, горели ровно и  долго. Но  самым интересным
были рассказы старика  о  соболином промысле, о ночевках на  гольцах, когда,
застигнутый бураном, он спасался, зарывшись  в  снег, и  у маленького костра
ждал перемены погоды. Не  раз  соболь  заводил его далеко  от стоянки,  и он
сутками голодал, но не бросал преследования, пока не приторачивал к  поняжке
этого  ценного  зверька. Тогда наступали минуты  величайшего удовлетворения.
Соболиный  промысел --  это  своеобразная школа,  где  выращиваются  смелые,
выносливые и сильные человеческие  натуры. В ней  и  Павел Назарович получил
свое  таежное  образование.  Путешествуя  по  Восточному Саяну,  мы  многому
научились от нашего спутника.
     Словно боясь нарушить  покой  приютившего  нас леса, мы  долго молчали,
сидя у костра. Потом кто-то тихо запел:
 
     Есть на Волге утес. Диким мохом оброс...
 
     Неуверенно  вступил второй  голос,  потом  третий...  и песня полилась.
Павел Назарович  оказался прекрасным  песельником. И скоро  приятная мелодия
Широкой волной разнеслась по долине. Старик запевал:
 
     На вершине его не растет ничего,
     Там лишь ветер свободный гуляет,
     Да могучий орел свой притон там завел
     И на нем свои жертвы терзает.
 
     Мы дружно подхватили.
     Даже Прокопий,  не имевший  ни голоса, ни  музыкального  слуха,  уселся
против  Павла  Назаровича  и, подражая  ему,  открывал  рот,  хмурил  брови,
тужился,  но все  это делал  беззвучно,  а  лицо  было довольное, словно  он
главный запевала.
     Я смотрел на нашу "капеллу" с восхищением. Все было хорошо: и костер, и
люди, и старые ели, прикрывавшие нас густой кроной.
     С наступлением темноты исчезли звезды.  Мы беспечно спали у костра и не
заметили,  как надвинулся дождь. Слабый,  но  настойчивый, он погасил огонь.
Пришлось подниматься, а пока ставили палатки, все промокли до нитки.
     Утром трое  товарищей во главе с Курсиновым отправились искать погибшую
лошадь, чтобы содрать с нее шкуру для поршней. Я же пошел вместе с Прокопием
обследовать Мраморные  горы, расположенные с левой стороны Тумановки. С нами
увязался и Черня.
     Еле заметная  тропа,  по которой  изюбры, дикие олени и  лоси совершают
переход  от  Тумановки  на  Кизиро-Казырский  водораздельный  хребет,  скоро
привела  нас  к бурному потоку, впадающему в реку  с  левой стороны.  Словно
разъяренный зверь  мечется он между каменных глыб, ревет, пенится  и злится.
Летом  это, видимо, небольшой горный ручей, через  который легко перейти, не
замочив  ног.  Весной, собирая  воды  тающих снегов  со склонов  долины,  он
представляет собой уже грозный поток.
     Выискивая брод, мы с полчаса ходили вдоль берега,  пока не  оказались у
самого  устья.  Неожиданно с высоты  донесся  легкий шум  крыльев. Пролетела
скопа. (*Скопа -- хищная птица; по-сибирски -- "рыбак")
     Летела она тихо, лениво покачивая огромными крыльями.  Казалось,  ничто
ее  не интересует.  Скопа -- большой хищник, почти  со степного орла. Размах
крыльев у крупных особей достигает ста семидесяти сантиметров. Хотя  скопа и
считается речной птицей, но плавать она не умеет. Зато  вряд ли какая другая
птица может  поспорить с ней в ловкости по ловле рыбы. У скопы очень  острое
зрение. Например, она замечает в воде хариуса с  высоты более ста метров, да
еще сквозь речную волну.
     Увидев птицу, мы затаились у края чащи.  Через толстый слой воды скопа,
несомненно, видела все, что творилось там,  на  дне быстрого потока. Рыбу не
спасет  даже защитная окраска. Вот птица у самого слива.  Вдруг на мгновенье
она  замерла на  месте и,  свернув крылья,  камнем упала вниз.  У самой воды
скопа  далеко  выбросила  вперед свои лапы.  Раздался  громкий всплеск;  еще
секунда -- и хищник, шумно хлопая крыльями, поднялся в воздух. В его  когтях
трепетал большой хариус.
     Из  всех  птиц,  питающихся рыбой, пожалуй,  только скопа ловит  добычу
когтями.  Как мне приходилось неоднократно наблюдать, бросается  она в  воду
против  течения,  а  пойманная  ею рыба  всегда обращена  головою  в сторону
полета,  то  есть  вперед.  Последнее  свидетельствует  о той  поразительной
быстроте и ловкости, с какими хищник нападает на  рыбу. Проворный хариус  не
успевает даже отскочить или повернуться, как уже оказывается пойманным.
     Мы свалили кедр и по  нему перебрались на  правый  берег  ручья. Солнце
стояло высоко. После холодного утра ростки зелени жадно потянулись к  теплу.
Береза,  черемуха  и  бузина  уже  выбросили  нежные  листочки; пройдет  еще
несколько дней, и они оденут долину в летний наряд.
     Ближе  к горам смешанный лес  уступал место  кедровому.  Словно поясом,
кедровник опоясал склоны Мраморных гор.
     Трудно вообразить, какое огромное количество ореха рождает он ежегодно.
     Осенью, во время сбора урожая, шумно бывает в кедровом лесу. Накапливая
жир, бродят по лесу медведи. Бурундуки, делая  запасы на  зиму,  суетятся от
зари до зари. Они шелушат шишку,  таскают орехи в свои подземные  кладовые и
там укладывают  в  строгом порядке этот ценнейший  продукт. Даже  хищники --
росомаха и соболь -- лакомятся  кедровыми  орехами. Выискивая  чужие запасы,
они  шарят по  кедровнику,  оставляя на зеленом  мху отпечатки своих  лапок.
Одной кедровке  невпрок идут орехи. Ест она их жадно и много, но никогда  не
жиреет. Зато  в  кедровых  лесах  она выполняет  благородную роль садовника.
Сорвав шишку и набив зоб орехами, кедровка уносит их иногда очень далеко: на
вершины гор, на дно цирков,  в  ущелье.  Там  она прячет  орехи  в  мох, под
валежник, между камней -- словом, куда попало, и возвращается в лес за новой
порцией.  Так  всю осень, пока  тайгу не покроет глубокий снег, птица  очень
много запасает орехов. И  не все  свои кладовые потом использует.  Многие из
них и  являются посевным материалом. Кедровый  лес,  растущий в подгольцовой
зоне, обязан  своим появлением птицам, главным образом  кедровкам,  и другим
обитателям тайги, имеющим обыкновение прятать орехи.
     Однажды, поднимаясь  на  высоченный голец Типтур  (Олекминский хребет),
нам пришлось наблюдать, как кедровка шелушила шишку и прятала орехи. Миновав
границу леса, мы по  россыпи подбирались  к вершине. Неожиданно нас опередил
легкий шум  крыльев -- пролетела кедровка с шишкой в клюве.  Она уселась  на
камень  и, не обращая  внимания на  нас, стала ловко отрывать шелуху, глотая
орех за орехом. Работала быстро, и  скоро ее переполненный зоб так раздулся,
что  птица потеряла свою  стройную форму. А мы все  ждали, что будет дальше.
Покончив с шишкой, кедровка сделала несколько прыжков,  удивленно посмотрела
на  нас и,  срыгнув  орехи, неумело прикрыла их  мхом. Затем птица заботливо
почистила клюв о камень, взбила перышки и с хвастливым криком пронеслась над
нами -- дескать, вот какие хитрые кедровки!
     Мы подошли к ее похоронкам.  Оказывается,  орехи она запрятала в старый
след сокжоя, глубоко вдавленный в сухую почву. Поднимаясь выше, нам попалось
еще две кладовых, наскоро  прикрытых  ягелем. Крик птиц весь день был слышен
на гольце.
     Вряд ли кедровки помнят  все  свои многочисленные  похоронки,  какая-то
часть заготовленных ими орехов остается забытой или неиспользованной. Весною
эти орехи дадут  ростки и  при  наличии почвы  начнут развиваться,  а  затем
вступят в тяжелую борьбу с холодной россыпью, чтобы отвоевать у ней для себя
клочок земли. Так птицы рассаживают по  каменистым склонам гольцов  кедровые
леса и стланиковые заросли.
     В полдень мы поднимались по крутому  откосу на верх Мраморного  хребта.
Шли тихо, рассчитывая где-нибудь на склоне  увидеть марала.  Эти звери любят
весною  жить  в  залесенных  скалах. Днем  они  обычно  нежатся  на  солнце,
примостившись  где-нибудь  на верху обрыва,  а  вечерами пасутся, лазают  по
карнизам, расщелинам и открытым солнцепекам.
     Черня держался  настороженно: часто  останавливался, натягивая поводок,
тянул  носом  воздух,  обнюхивал  кусты,  камни.  В  одном  месте,  переходя
разложину, Прокопий  вдруг  остановился и, показывая на перевернутый камень,
сказал:
     -- Утром медведь ходил, маралов тут не будет.
     И действительно, мы нигде не видели их следов, Зато все чаще попадались
перевернутые  колоды,  взбитый мох,  а в одном  месте  мы увидели  крошечные
отпечатки лапок медвежат. На залесенном склоне  жила медведица с малышами, и
маралы, конечно, ушли отсюда. Они не терпят такого соседства.
     Медленно взбирались мы по  каменистому  отрогу, и чем выше, тем  положе
становился  подъем.  Ветер,  стужа  и  вода  достаточно  потрудились,  чтобы
пригладить вершины  Мраморных  гор. Но еще много незаконченной работы: всюду
лежат,  чудом удерживаясь на крутизне,  руины давно  развалившихся  гребней,
торчат останицы  некогда возвышавшихся скал. Склоны  гор прикрыты  россыпью,
украшены сложными рисунками разноцветных лишайников. Под ногами мялся мягкий
ягель.  Всюду   пятнами   виднелись   заросли   рододендронов,  только   что
освободившихся из-под снега.
     Уже вечером мы достигли вершины южного отрога. С  него открывался почти
весь горизонт.  Нужно было  торопиться до темноты изучить рельеф местности и
рассмотреть долину Кизира, по которой лежал наш путь к Фигуристым белкам.
     Сквозь прозрачный воздух хорошо виднелась заманчивая даль.  Густые тени
прикрывали  провалы.  На  их фоне резче выступали освещенные закатом  гребни
гор.  На  севере  по  горизонту  тянулось  однообразное,  плоское  Пезинское
белогорье с одинокой вершиной -- Зародом, господствующей  над белогорьем. Ее
мы и  наметили под пункт.  А дальше за  Зародом  --  хаос  нагромождений,  в
котором  издали разобраться было трудно. Там начинается Канское белогорье, а
от него правее,  в вечерней синеве виднелась Кинзимокская гряда и Фигуристые
белки, пожалуй, самая длинная и труднодоступная  часть этого горного  района
Саяна.  Много  раз  я  с  тревогой  всматривался  в  пугающие  вершины  этих
великанов, пытаясь угадать, что ждет нас там?
     С  отрога  была  видна и  долина  Кизира. Выше третьего  порога  хребет
Крыжина  как  бы  отступает на  юг,  образуя  широкую  долину,  и  несколько
понижается.  Но  река  неизменно  течет   близ  крутых  залесенных  отрогов,
образующих  правый  берег. Чтобы продвинуться вперед, нам  предстояло  снова
перебраться  через  Кизир  и  проложить проход  по  высокоствольной дремучей
тайге, прикрывающей левобережье долины.
     Заночевали  мы  у кромки леса. Прокопий  вскипятил  чай,  отварил кусок
тайменя, и после ужина мы стали укладываться на ночь.
     Черня никак  не мог подыскать себе места. Сначала он  улегся на камнях,
потом пришел  к огню и примостился у  наших постелей.  Затем он снова встал,
походил  вокруг костра  и  стал  рыть  лежбище под соседним  кедром.  Что-то
тревожило собаку.  Я встал и  посмотрел на  небо. Тучи  прикрывали восточный
край хребта. Надвигавшаяся темнота гасила звезды.  Ураганом пронесся  ветер,
оставляя  позади  себя  долго  качающиеся  деревья.  Мы вскочили, пораженные
внезапно изменившейся погодой. Вдруг беззвучно и широко  распахнулась темная
бездна неба и оттуда прорвалось тяжелое рычание грома.
     -- Дождь... -- произнес в испуге Прокопий.
     Не было  сомнения  -- надвигался страшный грозовой  ливень, какие часто
бывают  на Саяне.  Молния беспорядочно крестила небо,  удары грома потрясали
голец. Холодным потоком хлынул дождь. Затух костер, куда-то в темноту убежал
Черня. Надо  было немедленно  искать  убежище, и  пока  складывали  рюкзаки,
основательно промокли.
     Жутко  бывает ночью в горах, когда над головой бушует гроза  и огненной
чертой молния  крошит  свод черного  неба. Нужно  было  спасаться  бегством.
Мигающий  свет  освещал крутой  спуск,  по  которому  мы сбегали  вниз.  Над
головами  взрывались  чудовищные  разряды  грома,  непрерывающимися  волнами
хлестал дождь. Внезапно мы оказались на краю обрыва.  Спускаться дальше было
опасно, нам ничего не  оставалось,  как  прижаться к стволу  кедра  с редкой
кроной и ждать конца светопреставления.
     Буря  не  унималась. Мокрые, промерзшие,  мы стояли под  ливнем.  Вдруг
сквозь шум  непогоды снизу  до слуха донесся страшный звук  -- то ли рычанье
зверя, то ли просто возня.
     --  Слышишь?  -- толкнул меня локтем  Прокопий,  а  сам дрожит, челюсти
стучат.
     Звук  усиливался. В глухой рокот  непогоды  врывался рев зверя. Не было
сомнения, где-то близко, под обрывом в темноте происходила какая-то страшная
схватка. Но кого  с кем  и  почему именно  в минуты невероятного ливня,  это
оставалось загадкой.
     Наконец  буря  пронеслась, но еще  долго  слышались  отголоски грозовых
разрядов. Прекратилась и возня. Из-за  далеких  гор  показалась запоздалая и
ненужная  луна. Накинув на  плечи котомки,  мы спустились ниже. Хорошо,  что
спички мы, как правило, носили в непромокаемых березовых коробочках, но и со
спичками  не  так просто  развести  костер  после  такого ливня.  Счастье не
покинуло нас в эти минуты: по пути попалось дупляное дерево. Мы срубили его,
достали  из середины сухой  трухи и через  несколько минут уже сушили мокрую
одежду и сами наслаждались теплом.
     На  востоке  брусничным  соком  наливалась  ранняя   зорька.  Откуда-то
прибежал Черня, мокрый, уставший. Он упал возле костра и мгновенно уснул.
     -- Кто же мог драться ночью? -- спросил я своего спутника.
     Тот повел плечами.
     -- Не знаю. Чаю попьем, сходим посмотрим.
     Мы, конечно, не  могли оставаться в  неведении, не могли  не разгадать,
что произошло под обрывом.
     Мы спустились под обрыв.  Поломанный лес,  глубоко вдавленные отпечатки
лап и не  смытая дождем кровь являлись неоспоримыми доказательствами схватки
медведей.
     -- Понять не могу, что тут было.  Если звери не поделили добычу, то где
она? -- рассуждал Прокопий сам с собою.
     Но вот взгляд его остановился на  кедре со сломанной вершиной, и улыбка
расплылась по обветренному лицу охотника.
     -- Все понятно, -- сказал он, рассматривая залохмаченный слом дерева.
     Затем, обращаясь ко мне, показал  рукою на  маленький след  медвежонка,
очень похожий на тот, что видели мы вчера, поднимаясь на голец.
     -- Вершина-то  эта  не сломана, посмотри, -- говорил  Прокопий.  --  Ее
медведь отгрыз, медвежонка  добывал... У этих малышей плохая  привычка: чуть
какая  опасность,  сейчас же на  дерево! А это  и  нужно медведю --  ведь он
большой любитель полакомиться медвежонком.
     -- Неужели медведь ест медвежат? -- удивился я.
     -- Только попадись на глаза, ни за что не расстанется!
     -- Так, значит, он съел малыша?
     --  Наверное,  иначе  зачем было медведице затевать с ним такую  драку?
Посмотри, что наделали,  -- и Прокопий указал взглядом на валявшиеся  вокруг
вывернутые корни, на ямы, на разбросанные камни, на изломанный кустарник. По
ним легко было представить эту  ужасную схватку медведицы, защищающей своего
детеныша,  с матерым  медведем. Какой,  поистине  геркулесовой,  силой нужно
обладать, чтобы взбить, разметать, изломать  все  вокруг -- на что  способен
только медведь.
     Рассматривая  следы  драки, мы пришли  к  выводу,  что  медвежонок  был
застигнут медведем  на земле и, спасаясь, бросился  на молодой кедр. Медведь
взобрался на  него, насколько позволила ему его  ловкость,  отгрыз вершину с
медвежонком, но тут подоспела  медведица. Отбила ли она своего малыша или он
был съеден медведем до схватки, этого разгадать нам не удалось.
     -- Вот потому медведица и щенится через два года, -- заключил Прокопий,
когда мы уже спустились в долину.  -- Ведь  гон у этих зверей бывает в июне,
когда  медвежата еще маленькие  -- сосунки,  и  если бы в этот же год  самка
гуляла, то медведь поел бы малышей.
     Мы  посидели на  колоде несколько минут и  тронулись в  обратный путь к
Кизиру.  Пройдя  всего  лишь  метров  двести,  Черня  вдруг  насторожился  и
приподнял высоко морду, затяжно глотнул воздух, затем легкой рысцой  побежал
вперед.
     Мы остановились.
     -- Неужели медведь?
     Прокопий сбросил с плеча бердану, и мы бесшумно последовали за собакой.
Там,   где  кончался  крутой  откос,   рубцом   огибающий  котловину,  Черня
остановился и  стал обнюхивать  небольшую кучу, сложенную из мха, содранного
кем-то с откоса.
     -- Странно...  кому  понадобилось  сдирать  мох?  --  сказал  Прокопий,
разбрасывая ногой кучу.
     В ней оказалась похоронка медведя: небольшой кусочек кишки, две  лапки,
нижняя челюсть медвежонка. Мы удивились, ведь этих остатков зверю было всего
лишь на  один  глоток,  зачем  же понадобилось ему  их  прятать?  Медведь --
своеобразный гастроном, любит притухшее с запахом мясо -- иначе незачем было
ему оставлять кроху своей трапезы,  тем более весною, когда этот зверь ведет
полуголодный образ жизни.
     Несколько  позже, работая с экспедицией  по  реке Олекме, мы на  хребте
Илин-Сала нашли аналогичную похоронку  и там же недалеко отгрызенную вершину
лиственницы. Эти два  случая позволили мне сделать вывод, что самым  опасным
врагом медвежат  является прямой их сородич --  взрослый самец. Это довольно
странное явление в какой-то степени связано с тем, что медведица спаривается
через год, после того как медвежата станут способными вести  самостоятельную
жизнь и уже не следуют по пятам за матерью.
 

НА ФИГУРИСТЫХ ГОЛЬЦАХ

 
 
 
     По  дремучей  тайге. Маркиза  задерживает караван. Поиски  воды.  Мост
через Долгий Ключ. Хариус берется на обманку. Предсказания Павла Назаровича.
Попытка добраться до  Фигуристого.  Скопа  не подвела.  У  Гнедушки  родился
жеребенок. Новое несчастье.
 
     Когда мы  возвратились  к Тумановке, лагерь  уже снялся. На толстой ели
товарищи сделали надпись:
 
     Тумановский лагерь
     Саянской экспедиции.
     1938 г.
 
     У самого  пепелища стояла  воткнутая в землю палка. В верхнем  конце ее
была защемлена стрела, обращенная острием на восток.
     В  этом  направлении  шла  прорубленная  просека  со  свежими  конскими
следами.  Мы  пошли  по ней и  скоро увидели  весь отряд  на противоположной
стороне. Нас поджидала лодка.
     Погибшую лошадь и палатку  не нашли. Больше  всего  сожалели о  сахаре.
Теперь  для  нас продукты  приобрели  особую значимость,  поскольку  от  них
зависело не только осуществление цели, но и сохранение наших жизней. Лебедев
и  Околешников  вернулись с  Чебулака еще  утром,  и Мошков решил  до нашего
прихода переправить  груз и лошадей  на левый  берег Кизира. У них все  было
готово, лошади заседланы. Ждали только нас.
     Над обширной уже позеленевшей тайгою заходили тучи. В блеске солнца они
были  необыкновенного цвета: то,  сливаясь, темнели, то, редея, удивляли нас
изумительной  белизной. Поднимался и бежал  по  вершинам  деревьев  холодный
ветер. Павел Назарович предупредил:
     -- Не зря ли торопимся, дождь будет.
     --  Напрасно, Павел Назарович, стращаешь, -- сказал Мошков. -- Пока  он
соберется, мы будем далеко!
     Осадки  на  Саянах  выпадают часто,  особенно  весною,  и  дожди  здесь
отличаются  внезапностью.  Бывает так: небо  чистое, ни ветра, ни  тумана, а
из-за гор вдруг  выткнется безобидное  на  вид облачко, вы  даже не заметите
его,  но через несколько минут оно  так вас исхлещет  дождем, нитки сухой не
оставит. И  вы  не успеете опомниться, уяснить, откуда все это взялось,  как
облачко,  сбросив свой груз, исчезнет, и опять над  вами чистое голубое небо
да яркое горное солнце.
     Для путешественников дожди на Саяне  иногда превращаются в бедствие. Мы
за малым  исключением  почти каждый день были мокрыми. Больше всего страдала
одежда: от частой просушки у огня она быстро изнашивалась. Гнили потники под
седлами, сырели продукты. Трудно было за всем уследить,  да у  нас и не было
времени держать все в норме.
     Мы тронулись и скоро  попали в зону  густой  высокоствольной тайги. Она
оставила неизгладимый след в моей  памяти своей первобытностью. Неприступной
стеной   встретили   караван  столетние   кедры,   растущие   вперемешку   с
пирамидальными елями да белоствольными  березами. Как тесно  и  дружно живут
они! Нас  со всех  сторон  окружала  бесконечная  молчаливая  чаща. Куда  ни
свернешь, то  сучковатый  валежник, то полусгнившие  пни, то огромные пласты
земли,  поднятые корнями  свалившихся деревьев. Постоянно увлажненная  почва
затянута  папоротником  да мягким темнозеленым мхом,  в  котором  тонешь  до
колен. В воздухе прель, запах дупла, застойной сырости и  еще не перегнившей
прошлогодней  листвы. Под сводом сомкнутых крон  старых великанов  постоянно
сумрачно и темно. Туда не проступают  лучи солнца, не заходят звери, нет там
и птиц. Нижний ярус леса  не знает и бурь. Редко  когда слух улавливал свист
крыльев пролетающего над лесной пустыней сапсана, да иногда доносился с неба
исступленный крик голодного  коршуна.  Может быть,  только осенью или ранней
весною случайно заночует  в этой тайге стайка перелетных  птиц, укрываясь от
бури, да разве в сентябре забежит сюда обезумевший марал в поисках самки.
     Не радуйтесь вдруг показавшейся  полоске  света,  то бурелом или горный
поток с заваленным валунами руслом.
     Иногда  попадались топкие  ложбины,  представляющие собою не  то старые
русла,  покрытые  болотистой  растительностью,  не  то  полувысохшие  озера,
затянутые троелистом.  Эти  ложбины, замкнутые стеною  непролазного  леса, с
белыми  лилиями  на  поверхности  зеленовато-илистой  воды,  с  причудливыми
корнями утонувших деревьев, казались  фантастическими  уголками.  Не хватало
только в  них допотопных животных, тогда бы создалась полная картина древней
тайги.
     Пробираясь сквозь  этот  могучий лес, мы потеряли понятие о расстоянии,
забыли  про  время.  Нами  овладевало  состояние  угнетения,  подавленности.
Хорошо, что иногда на глаза  попадались  заснеженные  вершины хребтов, и мы,
ориентируясь по ним, исправляли свой путь.
     Расчищая  проход  топорами, мы  медленно  погружались в  огромное  море
задыхающейся  растительности, а небо  уже сплошь затянулось тяжелыми тучами.
Спускаясь все ниже и ниже,  они легли на горы и медленно сползали в  долину.
Еще мрачнее стало в лесу.
     Следом за людьми,  понурив головы, тянулись лошади, Не успели пройти  и
километра,  как  попали  в  топь,  протянувшуюся  поперек  всей  долины.  Мы
подыскали более  узкое место, чтобы пересечь болото, но лошади стали тонуть.
Люди  бросились  на  помощь,  снимали  вьюки, седла  и  волоком  вытаскивали
животных.
     Последней топь  переходила Маркиза. Она нехотя  шагнула  вперед и стала
перебираться через болото.  Но вдруг у самого берега, споткнувшись, упала, и
ее костлявая туша скрылась под  растительным покровом болота. На поверхности
остались раздутые ноздри, уши да полный мольбы о помощи взгляд.  Много труда
было положено, пока  Маркизу вытащили на берег. Она  была  страшно  вымазана
грязью  и  казалась  еще больше  уродливой:  нижняя челюсть  отвисла,  глаза
выкатились, одно  ухо торчало в сторону, другого  не было видно, хвост  стал
тоненький -- крысиный.
     -- Пропастина,  не  лошадь!  --  сказал  Павел Назарович,  сплевывая  в
сторону набежавшую слюну.
     Мы  продвигались  медленно. На  стук  топора  да  на  треск  срубленных
деревьев  в лесу гулко откликалось эхо.  Следом  за нами ползли  отяжелевшие
тучи.  За   ними   скрылось   солнце.   Дыхнуло  холодной  сыростью.   Ветер
предупреждающе  качнул  вершины  кедров.  Теперь  никто  не   сомневался   в
предсказаниях  старика   Зудова,  --   косые  полосы  дождя   нагоняли  нас.
Остановились и только успели сбросить вьюки, как грянула буря.
     Наскоро поставив палатку, мы  сидели молча,  прислушиваясь  к непогоде.
Лошади стояли смирно, опустив уставшие головы.
     --  Павел  Назарович, ты  бы научил  меня  угадывать погоду, я бы  тоже
предупреждал товарищей, -- обратился Алексей к старику.
     -- Меня не слушаются, не поверят и тебе, -- с обидой ответил тот.
     -- Оно  и понятно:  один ты  все  равно  что кустарь-одиночка, вот и не
верят, -- сказал Алексей. -- А ежели я буду предсказывать, а ты подтверждать
-- это совсем другое, вроде организации. Понимаешь?
     Все рассмеялись.
     --  Утром  безошибочно говорил, что  будет дождь, так  не поверили,  --
ворчал проводник. --  Еще отец  мой, старик,  говорил:  смотри,  если  скопа
начинает жадно кормиться, это  непременно к дождю. Утром, видели, она взад и
вперед моталась, все рыбу таскала?
     -- Ничего не понимаю, -- не выдержал Курсинов. -- То ты  говоришь,  что
перед дождем  птица  не поет,  мало летает, а  теперь наоборот, -- вот тут и
угадай.
     --  Птицы  разные  бывают.  Большинство,  как   почувствуют   непогодь,
нахохлятся,  делаются  вялыми, а  скопа наоборот, она ведь питается  рыбой и
понимает, что после дождя вода помутнеет, тогда не то чтобы  поймать, а даже
не увидеть с высоты рыбу, -- вот и торопится по светлой воде накормиться.
     --  Что же  ты  толком  не  объяснил, переждали бы... --  с  сожалением
произнес Лебедев.
     Когда ветер сбил с хвои последние капли дождя, Алексей и Курсинов пошли
искать воду, а мы принялись благоустраивать лагерь.
     Более часа  они  ходили по  тайге, да  так  ни с чем и вернулись. Почва
высокоствольного  леса  жадна  к  влаге и  способна впитывать  ее  огромными
количествами и долго хранить. Даже в засушливое время в такой тайге сыро, но
воды найти трудно.
     --  Видимо,  и  сегодня  ужин  из гармошки  будет,  --  сказал Алексей,
показывая пустое ведро. -- Все мокрое, а набрать воды негде.
     --  Не может быть,  чтобы весною воды в тайге не было. Не нашли  или не
знаете, где она бывает, -- сказал Павел Назарович и скрылся в лесу.
     В сумерки он вернулся и поставил перед Алексеем ведро с водою.
     -- Так где же ты брал, ведь мы все тут обшарили.
     -- Позаимствовал у берез. Для чая березовый сок куда с добром.
     Нам  не  раз приходилось пить в тайге березовый сок.  Сваренный из него
чай утоляет жажду. Многие находят такой чай даже вкусным. По нужде мы варили
из сока и суп.
     Березовый  сок сладковат  на вкус, напоминает содовую воду. Добыть  его
можно  только  раннею  весною.  В это время года  березы очень сочные. Чтобы
отобрать у них влагу, следует сделать две  зарубки вкось ствола, так,  чтобы
нижние  концы  их сходились примерно под прямым углом. В самый край зарубок,
на месте стыка, помещают желобок, по которому сок стекает в посуду.
     Рано утром отряд покинул негостеприимное место. Вокруг попрежнему царил
неприветливый мрак лесной чащи. Долго мы помнили эти дни напряженной борьбы,
когда мы пробирались вперед по никем еще не  потревоженной тайге. Лес и чаща
сменились  узкими полосками болот. Но в  борьбе  с природой люди еще  больше
закалялись,  росло  упорство.  Порукой  нашему  успеху   были   сплоченность
коллектива  и   общее  стремление  двигаться  вперед.  Саяны   должны   быть
побеждены,-- это наша цель. Когда же на карте отобразятся белогорья, хребты,
цирки, ущелья и долины,  когда  на  ней оконтурятся леса, появятся нити рек,
очертания озер, тогда придут сюда геологи, ботаники, дорожники. Они заставят
Саяны отдать свои бесчисленные богатства на благо нашей родины.
     Вечером  того же дня мы оказались на  берегу реки  Долгий Ключ, берущей
начало  с  северных и северо-западных склонов Фигуристых белков. От  дождя и
интенсивного таяния снегов  ее русло  было  доверху заполнено  мутной водою.
Размытые берега оказались  совершенно  недоступными для  переправы  лошадей.
Пришлось остановиться и сразу же приняться за сооружение моста.
     Ширина реки равнялась  двадцати  пяти метрам. Мы нашли посредине  русла
намытый коряжник. Он-то и послужил главной опорой будущему мосту.
     Кудрявцев  и Курсинов  с двумя  концами веревок переплыли  к коряжнику,
расчистили его,  как  нужно было для укладки моста, а  мы стали подавать  им
бревна.  Затем  сделали вторую часть  моста от коряжника до противоположного
берега и приступили к переправе лошадей.
     Каждую лошадь переводили два человека, придерживая ее за повод и хвост.
Животные   проявляли  удивительную   покорность,  мирно   шагая   по  сильно
качающемуся настилу. А Бурку и Дикарку даже приходилось подгонять.
     Утром  уровень  воды  в  Долгом  Ключе  еще  поднялся.  Ни  мостика, ни
коряжника не осталось  -- все было сметено мутным потоком. Изредка доносился
шум падающих деревьев, подмытых водою.
     Караван  двигался  еще  медленнее,  чем  вчера.  Не  так звонко стучали
топоры, реже кричали погонщики. Люди ослабели; мысли о пище не покидали нас.
А до Фигуристых  белков,  где  могла быть успешная охота, оставалось еще два
дня пути.
     Павел  Назарович  хотя  и  бодрился, но  заметно  осунулся.  Вечером он
жаловался  на боль  в  пояснице,  на  слабость  в  ногах. Беспокоясь  о  его
здоровье,  я распорядился передать  ему Маркизу, а груз, который она  везла,
распределить по вьюкам.
     Старик  заботливо  осмотрел седло, привязал  в  торока свой домотканный
зипун, сумку с табаком,  а поверх седла  вместо подушки положил завернутое в
тонкое одеяло белье. Ехал он далеко позади каравана.
     Поздно  вечером мы остановились на небольшой  поляне, покрытой пушистым
ковром зеленой травы. Для лошадей наступило лучшее время, когда  в тайге еще
нет мошки и  мало  комара,  а сочного корма много.  Освободившись от вьюков,
животные с удовольствием покатались по земле,  затем разбрелись и до утра не
появлялись в лагере.
     Мы  развели  костер,  а Павла  Назаровича все еще  ее  было.  Стемнело.
Вскипел чай.
     -- Что-то  неладное с  ним.  Не пойти ли  на выручку?  -- забеспокоился
Прокопий.
     В это  время послышались  шаги, и из  леса показался старик. Он шел без
лошади и нес на плечах весь свой скарб.
     -- Вот и я приехал, -- произнес  он,  подходя к костру. -- Пропади она,
эта  Маркиза!..  Стал  переезжать болото, а она возьми да и завались в самой
глубине! Еле вылез, чуть  не захлебнулся. Посмотрите, что наделала!  -- и он
показал нам мокрое белье и сумку с табаком, с которой еще капала вода.
     -- А где лошадь? -- вскочил Самбуев.
     -- Пропадать осталась в болоте твоя Маркиза.  Тянул я ее, тянул, добром
уговаривал, а она зубы скалит да губами шлепает...
     -- Идет! --  крикнул  из  темноты Лебедев. -- Она  уже привыкла к  вам,
Павел Назарович, не отстанет...
     Действительно, из леса показалась Маркиза.
     Лошадь подошла к Павлу Назаровичу и остановилась.
     -- Уйди, проклятая,-- отмахнулся он. -- Не нужна ты мне такая...
     И  лошадь и старик были мокрые и одинаково вымазанные в грязи,  недаром
они купались в одном болоте.
     Павел  Назарович  уверял,  что  мы  недалеко  от  Паркиной  речки.  Там
предполагалась длительная остановка, чтобы совершить восхождение  на вершину
Фигуристых  белков  и  дождаться  отряда  Пугачева,  идущего  сюда с  гольца
Чебулак.
     Выступление назначили до  завтрака. Мы полагали вскоре быть на Паркиной
речке  и  рассчитывали,   что  она  "ниспошлет"  путешественникам  из  своих
неисчерпаемых запасов десятка два хариусов для ухи.
     За  Долгим Ключом  долина  заметно сузилась. Ближе  к  реке  подступили
залесенные  отроги.  Совсем  недалеко  оказались высоченные  гряды  гольцов,
прикрывающие проход в  центральную часть  Восточного Саяна. Еще  двухдневный
переход  --  и  мы  могли бы  вступить в эту  таинственную область скалистых
нагромождений.  Правда,  прежде  нам  предстояло  еще  не  менее  интересное
обследование Пезинского белогорья. При одной только  мысли,  что  экспедиция
находится  так близко к цели, мы чувствовали  прилив бодрости, и все лишения
отступали на задний план.
     В  одиннадцать часов  в облаках появились  проталины, выглянуло солнце.
Лошади тяжело шли по еле заметной звериной тропе. Ни стука топоров, ни крика
погонщиков, люди  отстали,  растянулись --  голод незаметно  подтачивал наши
силы. Еще километра два пути  по тайге и  мы подошли к  Паркиной речке. Пока
расседлывали лошадей, организовали лагерь, я решил осмотреть местность.
     При впадении  в Кизир Паркина речка наметала  огромный  наносник.  Река
приносит туда ежегодно сотни  деревьев, смытых с берегов. Стволы, громоздясь
один  на другой, так переплелись между собою, что не угадать,  какому  какая
вершина   принадлежит.  Некоторые  деревья  стоят  вверх   корнями,   другие
наполовину  замыты песком. Но не этим замечателен наносник. Возле него то  и
дело всплескивается вода,  --  это хариусы. Кормясь  насекомыми и различными
личинками, рыба  выскакивала  на  поверхность и мгновенно  исчезала. Хариусы
любят держаться в наноснике быстрых речек, а также под перекатами.
     Невозможно было устоять от соблазна и не порыбачить.
     Подаренная мне Павлом Назаровичем  "обманка" была сделана очень просто.
Маленький крючочек до изгиба к жалу был обмотан красной ниткой с вплетенными
медвежьими шерстинками,  а  в конце  изгиба  два цветных  перышка  кедровки.
Получалось  полное  впечатление  мушки.  Подхваченная  водою  и удерживаемая
тонкой леской мушка играет на воде, как живая.
     Через час сумка наполнилась доверху чудесной рыбой.
     Я присел на камень и долго осматривал Фигуристые белки. Теперь они были
близко  и просматривались хорошо. Их изорванные вершины спокойно дремали под
охраной глубоких расщелин и потемневших скал. Многочисленные истоки Паркиной
речки глубоко впитываются  в откосы  гольцов, морщиня их склоны. Фигуристыми
белками  начиналась  самая  недоступная  и  длинная  часть  хребта  Крыжина,
протянувшаяся непрерывными зубцами на  восток  до пика Грандиозный. Курчавые
вершины белков,  глубокие цирки,  окаймленные  стенами  недоступных  скал  с
озерами на дне их, провалы --  все  это работа ледника, некогда покрывавшего
хребет. Сколько же тысячелетий понадобилось ему, чтобы так изменить рельеф.
     Пугающая крутизна преграждала путь к вершинам Фигуристых белков. А ведь
туда нужно было вынести лес, цемент, песок, железо... Хватит ли сил у людей?
     Пытаясь наметить подход, я продолжал сидеть на камне. Солнце припекало.
Земля парилась. Кучились недавно поредевшие облака.
     Мое  внимание  привлек  внезапно  налетевший  шум.  Это  скопа,  силясь
оторваться от воды,  громко хлопала крыльями. Несколько отчаянных взмахов --
и  птица  взлетела  вместе  с  крупным  хариусом.  Зажатая   в  когтях  рыба
извивалась. Полет скопы был неровным.
     Я пошел берегом, следя за птицей, и за поворотом  увидел ее гнездо. Оно
было устроено из толстых прутьев на сухой вершине  кедра. Она с ходу уселась
на сучок  и стала клювом разрывать принесенную рыбу. Два еще  не оперившихся
птенца  при  ее  появлении нетерпеливо пискнули и жадно  стали хватать куски
рыбы.  Когда  пища  была  поделена,  скопа  вытерла  о  веточку  свой  клюв,
встряхнула перьями и улетела вниз по реке. А птенцы, положив на край  гнезда
головы, молча ждали ее возвращения.
     Скопа всегда вьет гнездо на берегу и в таком месте, откуда хорошо видна
река. С первых же дней появления на свет птенцы видят перед собой воду. Река
-- их родина. С детства они хорошо  знают,  что длительный голод наступает в
период,  когда  вода в  реке мутнеет и когда  по ней плывет много коряжника.
Мелкая же и чистая вода в реке, наоборот, сулит обилие пищи.
     Когда я подошел к  товарищам с полной сумкой хариусов, все засуетились,
стали вырезать удилища, доставали лески, налаживали обманки.
     -- Ты куда собираешься?  А обед кто будет варить?  -- удерживая Алексея
за руку, спросил Мошков.
     -- Пантелеймон Алексеевич,  ей-богу, на  минуточку!  Я только  два раза
заброшу и вернусь,  -- взмолился  Алексей. -- Ты ведь не рыбак и не поймешь,
что за удовольствие удить хариусов...
     -- С каких это пор ты стал рыбаком? -- допытывался Мошков.
     -- Душа-то у меня рыбацкая от рождения, только поздно  определилась, --
бросил Алексей, скрываясь в чаще.
     Когда обед был готов, я пошел звать рыбаков. Все они собрались на устье
Паркиной речки. У тех, кто удил  с берега, были разочарованные лица --  рыба
брала вяло, не  "липла" к крючку.  Зато  Лебедев и Козлов,  перебравшись  на
наносник, то и дело вытаскивали упруго трепещущих хариусов, сопровождая  все
это криком восторга, явно для того, чтобы подразнить неудачников на берегу.
     Не у  дел  был только Алексей.  Он оборвал мушку,  не вытащив ни одного
хариуса, и теперь приставал к Самбуеву.
     -- Слышишь, Шейсран, дай раз заброшу, -- тянул он нараспев.
     -- Сам такой  удовольствия  надо...  -- ответил тот, хотя тоже  за  все
время ни одного хариуса не поймал.
     После  обеда  лагерь  оживился.  Отбирали  груз,   готовили  вьюки  для
завтрашнего дня. С утра намечался штурм Фигуристых белков.
     Я рассказал Павлу Назаровичу, что видел на реке скопу.
     -- Это хорошо, что близко у стоянки живет рыбак, --  обрадовался он, --
птица поможет нам определить погоду, понаблюдать только надо за ней.
     Трудовой  день  закончился. Солнце освещало изломанные  макушки  гор  и
редкие облака  на  небе.  Свет, отраженный от них, падал в  глубину  долины,
напрасно  пытаясь  задержать  наступающий  сумрак.  Скоро  все  угомонилось:
притихли птицы, застыл воздух, потух костер. На смену  дневной суеты из чащи
леса  бесшумно  выходили звери. Они всю  ночь  будут кормиться на  полянках,
нежась прохладой...
     Утром  мы завьючили лошадей и  были готовы покинуть стоянку.  Но погода
снова испортилась:  по небу ползли облака. Идти на голец  было рискованно --
мог быть дождь. Я подумал, не отложить ли поход до следующего дня.
     Павел Назарович только что вернулся с реки.
     --  Дождя не  будет,  -- сказал он уверенно. --  Скопа  только один раз
появилась и больше не  прилетала. А непогоду чуяла  -- таскала бы рыбу. Надо
идти.
     А  небо  все  темнело,  и грознее  кучились  облака.  Казалось, природа
смирилась с тем, что будет дождь.
     -- Ну, Павел  Назарович, если  твоя правда и дождя сегодня не будет, мы
соорудим  тебе памятник  на  вершине Фигуристого и сделаем надпись: "Лучшему
саянскому синоптику П. Н. Зудову", -- сказал Прокопий.
     -- Кто его  знает, соорудите  или нет,  но  дождя  не будет,--  ответил
старик.
     Груз  разместился  в  пяти  вьюках.  Самбуев  должен   был  сегодня  же
возвратиться  в лагерь с  лошадьми и  завтра принести" нам под голец  свежей
рыбы. Собираясь в поход, мы рано утром поставили сети.
     Теперь  мы  перебрались на правый берег Паркиной  речки  и  тронулись к
Фигуристому. За  узким  проходом, по  которому река  пробивается  к  Кизиру,
показалась широкая разложина, покрытая кедровой  тайгой. Спускающиеся  в нее
крутые откосы гольца поросли кустарником, а выше лежали поля снега.
     Наметив  подъем, мы уже приближались к подножью  Фигуристого,  когда по
ущелью  гулко прокатились  громовые  раскаты. Павел  Назарович,  пораженный,
оглянулся,  еще  не веря,  что  это  настоящий  гром.  А  из-за  хребта  уже
навалилась  черная туча,  и  за  дождевой  завесой скрылись  вершины гор. Мы
остановились.
     -- Дождь, Павел Назарович, -- сказал Мошков.
     --  Может, и  будет,  -- ответил старик  угрюмо.  -- Обманула,  значит,
скопа. Зря тронулись...
     Еще минута -- и начался проливной дождь. Мы  повернули назад и укрылись
под скалою, у самого берега Паркиной  речки. В  ущелье  было  темно. Огневые
стрелы, прорезая свод, обрисовывали на  миг контуры  грозных туч  и  ближних
скал.  Рев  и  грохот  не  прекращались.  Казалось,  взбунтовался  голец  и,
преграждая нам путь, рушил скалы, заваливал обломками ущелья и проходы.
     Мы прикрыли палаткой вьюки и сами спрятались под ней.
     Через  час  грозовая  туча отдалилась, стихли  разряды. Посветлело.  Но
дождь  все не  унимался. Он  не  дал  нам  возможности  заготовить  дрова  и
поставить палатку. Наступила ночь.
     Кто-то откинул борт палатки -- и ахнул от испуга. Вода вышла из берегов
и  подбиралась к  нам. Все вскочили и,  не обращая  внимания на дождь, стали
перетаскивать вьюки выше, на россыпь. Туда же вывели лошадей.
     Павел Назарович молчал. Мы слишком уважали старика, чтобы упрекать  его
за ошибку. Теперь надежда была на ветер, -- только он мог разогнать тучи.
     В  полночь дождь действительно перестал. Коротали ночь на  россыпи, так
как пленившая нас река все еще бушевала по ущелью.
     Только  к  утру вода  спала, и  мы  смогли  вернуться  в  лагерь. Павел
Назарович с Лебедевым пошли смотреть сети.
     Вскоре с реки послышался радостный крик Павла Назаровича:
     -- Не обманула! Не обманула! Идите все сюда! Скорее!
     Не понимая, в чем дело,  мы бросились к берегу.  Над вытащенной из воды
сетью стоял в раздумье Лебедев.
     -- Вот, смотрите!.. -- и Павел Назарович развернул сеть.
     В ней лежала мертвая скопа. Она,  видимо, вчера утром запуталась в сети
вместе с пойманным ею большим хариусом.
     -- Не обманула бы она, если бы не такое несчастье... -- сказал Зудов. И
лицо его повеселело.
     Жизнь в горах, как и всякое путешествие, во многом зависит от погоды, а
последнее время она нас не баловала -- шли частые дожди. Но этот день обещал
быть хорошим. Лучи только что пробудившегося  солнца осветили небо,  золотым
блеском залили  снежные громады гор и,  прорвавшись между  скученных вершин,
упали на дно ущелья. Ночной туман вдруг закачался и на глазах стал исчезать.
     Снова караван пробирался к подножью Фигуристых белков.
     Хорошо  бывает в лесу в начале июня.  Обильно выпавшие  в последние дни
осадки пробудили  к  жизни растения.  Будто  споря  между собою,  незабудки,
огоньки,  ветреницы  тянулись к  солнцу  и,  разбросав по  сторонам  листья,
старались  забрать себе как  можно  больше  теплых лучей.  Кусты  смородины,
малины, бузины  уже покрывались  яркозелеными  листьями. Черемуха  и  рябина
оделись в пышный наряд и разносили далеко по лесу аромат своих цветов. Всюду
попадались  птицы:  поползни,   овсянки,  мухоловки,  пеночки,  синехвостки,
дрозды.  Одни из  них  шныряли  по кустам, добывая пищу,  другие  суетились,
устраивая  семейный  уголок, а  певчие птицы  безумолку свиристели, повторяя
бессчетное количество  раз  один и тот же  мотив. Тысячи  насекомых, оживших
после непогоды, кружились в воздухе.
     В полдень мы достигли подножья Фигуристых белков и решили разбить здесь
лагерь.  Палаток не ставили, весь груз сложили под кедром. Лошадей сразу  же
отправили с  Самбуевым  обратно,  а  сами,  нагрузившись тяжелыми поняжками,
начали подниматься на вершину.
     Подножье  западного  Фигуристого  белка  завалено  крупными  обломками,
скатившимися сюда с откосов и  сплошь затянутыми  мясистыми листьями бадана.
Корни  приземистых кедров  присосались  к  камням,  расползались  по  щелям,
образуя  сплошную сетку узора. Как только мы миновали завал,  сразу  начался
крутой   подъем.   Заросли  низкорослого  ольховника,   карликовой  березки,
различных ив преграждали нам путь. Под их тенью и тут растет сплошным ковром
бадан, местами уже выбрасывавший свои лилово-розовые цветы.
     Чем выше, тем  круче становился подъем.  Кустарник  редел, кучился. Под
ногами, не  выдерживая тяжести,  рвался тонкий растительный покров,  обнажая
скользкую от сырости поверхность  скалы. Все  чаще на глаза стали попадаться
лишайники и мхи.
     Через три часа мы с трудом выбрались на  первую террасу. Ноги  устали и
потеряли упругость. Плечи горели от лямок. Пот одолевал  всех -- это признак
слабости. Присели передохнуть. Курящие  сразу достали кисеты и, не торопясь,
с  наслаждением, понятным только  им. стали закручивать цыгарки. Теперь  все
курят только свой табак, причем экономно,  некоторые с  примесью бадана. Для
курцов наступают горькие дни. Запас махорки и на лабазе небольшой.
     С нами на верх террасы поднялись несколько кедров и как бы в недоумении
остановились у самого края излома. Все они  маленькие, кривые, с обнаженными
корнями и  с тощими кронами, обращенными на  полдень,  согнулись в  покорном
поклоне белку. Они образуют верхнюю границу  леса, которая здесь проходит на
высоте  1500 метров.  Одинокие деревья, еще более жалкие, виднелись впереди.
Они не растут, а стелются, прильнув к шероховатой поверхности холодных скал,
не  смея  поднять  своих   измятых  вершин.  Эти   кедры  напоминают   собою
разведчиков,  пытающихся  тайно проникнуть  в царство мрачных курумов, чтобы
поселить там жизнь.
     Черная   россыпь  террасы  украшена   сложным   рисунком   разноцветных
лишайников. За ней снова начался крутой скалистый подъем, местами  прикрытый
пятнами  рыхлого снега. И тут  мы видели карликовую  березу да  на  редкость
красивые ивы с  бархатистыми листьями, у которых верхняя сторона  окрашена в
зеленый цвет,  а нижняя в  светлопепельный. Березки растут отдельно  от  ив,
плотно прижавшись друг  к другу, как бы понимая, что  гак, обнявшись сообща,
легче удерживаться на крутизне.
     За второй террасой  крутизна смягчалась.  До подножья  белка оставалось
километра три сравнительно доступного подъема. Здесь нет скал, все сглажено,
затянуто россыпями  да небольшими пятнами тундры. Топкие  чашены, из которых
берут начало многочисленные ручейки, местами завалены пожелтевшим снегом. На
отопретой почве уже зеленеют альпийские лужайки.  Но на них еще мало цветов.
Редко  увидишь   оранжево-красный  огонек  или   бледножелтую  фиалку.  Сюда
проникает  черемша  --  очень  распространенное и  приспособленное  растение
Саяна.  Она  хорошо чувствует себя  на  дне  долин, где  встречается всюду в
травостое,  на  очень  крутых  склонах гор, главным образом  солнцепеках,  и
растет даже в подгольцовой зоне.  Еще  не успеет растаять снег, а уже черная
земля ощетинится зеленой черемшой.
     Отряд медленно и тяжело продвигался  по  водораздельному отрогу. Далеко
позади осталась тайга, зеленые лужайки, топи. С трудом пересекли очень узкую
седловину, срезанную  с боков скалистыми обрывами.  Впереди -- снежные поля,
подпирающие белок.  Идти по  снегу  легко, и мы  взбираемся на  верх отрога.
Теперь  перед  нами   открылась  подгольцовая  зона.  Всюду   выступы  скал,
напоминающие  полуразрушенные минареты,  серые  потоки  россыпей,  сбегающие
длинными языками  на  дно  узких лощин, контуры глубоченных цирков да гладко
отполированные лавинами откосы,  под которыми лежали остатки совсем недавних
обвалов. Все здесь голо, разрушено, измято и сброшено в глубину провалов.
     Отвесные  стены  скал,  крепко  спрессованный снег  и толстый слой мха,
покрывающего  россыпи,  оберегают  на  последнем  подступе  грозные  вершины
Фигуристых белков.  Попробуй подступись,  -- говорит  их  вид.  Но мы упорно
ползли  вверх. Опасности  подстерегали  всюду.  То под ногами  рвется мягкий
ягель,  и если не успеешь схватиться за выступ или куст,  сползешь  вниз. То
камень,  за который  ухватишься,  чтобы удержать  равновесие, сорвется.  Еще
труднее взбираться по снегу, непосредственно примыкающему к вершине.  Зимние
ветры так отполировывают его, что поверхность делается скользкой, как лед.
     Из-за ближайших гольцов стал вырисовываться горизонт. Показалась первая
вершина Фигуристых. Еще  с  полчаса  карабкались  по  уступам почти отвесной
стены, пересекли  последнюю  седловину  с миниатюрным цирком и,  передохнув,
начали штурм белка.
     Из-под ног срывались камни. Они  с  шумом скатывались в бездну, увлекая
за  собою  сбитые  ими обломки.  Руки  с трудом удерживались за карнизы.  То
приходилось нагибаться, чтобы пролезть под нависшей над пропастью скалою, то
ползти на четвереньках.  Все  здесь круто и  предательски неустойчиво. Нужна
большая осторожность, чтобы не упасть или не быть сбитым сорвавшейся глыбой.
А внизу грохотали  потоки камней, недовольно ворчали скалы, на дне  цирка не
смолкало эхо.
     Но  вот сверху доносится крик восторга. Кто-то уже достиг вершины.  Все
отставшие  подтянулись.  Я  поправил  лямки   на  плечах  и  торопливо  стал
карабкаться по откосу.  Не  хватало воздуха для  дыхания,  уставшее  тело не
разгибалось. Наконец-то под нами вершина.
     Вот она,  горная  страна,  сокровищница  Сибири! Всюду  могучие хребты.
Справа,  за  Базыбайскими   гольцами,  виднелся  хребет  Эргак-Торгак-Тайга,
протянувшийся  на сотни  километров  с  востока на запад.  Северные  снежные
склоны  этих сумрачных  гор  дают  начало  бесчисленным  ручейкам,  питающим
прозрачной  водой  Кизир.  Человека   поражают  причудливые  формы  гор:  то
остроконечные пики,  то мощные гольцы с тупыми, словно срезанными вершинами,
то  пилообразные,  разрушенные временем отроги. Вечная тишина  царит в  этом
краю. Разве  только  зимой долетит  сюда отдаленный грохот снежных  лавин да
летом прогремит гроза. По северным склонам Фигуристых  виднелись бесконечные
ряды цирков. Ни единого деревца. Только россыпи,  мох  да  лишайник. Но ниже
виднелись альпийские луга с изумительной зеленью, украшающей отроги, вершины
распадков и  белогорья. Травы здесь никогда не вянут, не знают осени, -- так
и  покрывает их снег  в цвету. Ниже альпийской зоны луга мешаются с кедровым
редколесьем  и  образуют  непревзойденной  красоты  елани.  Северные  склоны
Фигуристых   белков   хранят  незабываемые   следы  грандиозных  разрушений,
причиненных  им  ледниками.  Остатки  их сохранились  до наших дней  в  виде
незначительных ледников, расположенных под белками восточнее нашей вершины.
     Южные же  отроги белка  более  доступны.  Время  сгладило  их  вершины,
затянуло россыпи растительным покровом. Тут давно растаял снег, много тепла,
сочной  зелени --  все, что  манит зверей. На  дне  глубоких распадков  и по
крутым  увалам  можно  легко встретиться  с медведем,  маралы  в  это  время
придерживаются   травянистых  мысов  с   кедровыми  перелесками;  а   сокжои
спускаются с белогорий к границе  леса, предпочитая весной  питаться свежими
листьями ерника, березки, голубики и других растений.
     --  У кого  бинокль, посмотрите, что там за  черная точка  и,  кажется,
шевелится, -- Прокопий показывал рукою на дно провала.
     Все собрались у бровки и стали смотреть вниз. Я достал бинокль и увидел
медведя.  Он  что-то копал в  болоте на берегу  небольшого озера.  Козлов  и
Лебедев столкнули  в пропасть огромный камень.  Снова заворчали скалы, долго
не смолкало эхо, но на Мишку грохот камней не произвел впечатления. Сбросили
еще  камень.  Медведь  вдруг посторонился,  долго стоял неподвижно, повернув
голову  в нашу сторону. А в  это время в поле зрения бинокля снизу  появился
марал. Он ленивой походкой шел по направлению к  озеру и уже был недалеко от
хищника.  Тот вдруг  вздыбил и, вытягивая  голову,  стал  прислушиваться.  А
марал, не  замечая  его,  приближался к  опасности.  Мы  замерли  в ожидании
роковой   развязки.  Каково  же  было  наше  разочарование.  Медведь,  круто
повернувшись на задних ногах, неожиданно бросился наутек.
     Мы не разгадали, за кого он принял марала, тотчас же исчезнувшего своим
следом. Чтобы потешиться над медведем, люди стали кричать, свистеть, бросать
камни.  В  горах  поднялся  невероятный  гвалт,  не  на  шутку  перепугавший
косолапого.  В  паническом  бегстве, взбираясь по крутой стене цирка, он  ни
разу не остановился,  не оглянулся, но его прыжки заметно сузились. Он  чаше
стал   срываться  с  карнизов  и  все  же  выбрался  до   отвесного  надува,
прикрывающего седловину. Растопырив, как летяга, все четыре ноги и  впиваясь
когтями в  заледеневший снег, медведь через несколько минут был  наверху. Он
оглянулся и, как бы посылая проклятья нам, исчез за скалой.
     Появление  марала  и  медведя  растревожило дремавшую во  мне охотничью
страсть. Прокопий легко уговорил  меня идти на охоту, а остальные спустились
в лагерь, чтобы утром выйти на белок с очередным грузом.
     Скалистым гребнем,  что  круто спадает с  вершины  белка  в Базыбайскую
долину, мы спустились к пологому отрогу. Шли осторожно, прощупывая  взглядом
шероховатую поверхность  гор и внимательно приглядываясь к  зеленому покрову
склонов. Вдруг Прокопий остановился.
     -- Олени... -- произнес он и показал на соседний отрог.
     Внимательно присмотревшись, я действительно заметил там стадо сокжоев в
шесть голов.  До зверей  было  не более  километра. Судя  по рогам,  которые
хорошо  были  видны  в бинокль,  и по росту, можно  было предположить, что в
стаде две  взрослые самки и  три  прошлогодних оленя. Шестым был старый бык.
Его выдавали толстые, но короткие и сильно разветвленные рога, какие  бывают
у старых сокжоев. Он  выделялся  среди  остальных  и ростом. Это был крупный
бык. За ним стоило поохотиться.
     Пока  Прокопий соображал, с  какой стороны лучше  подкрасться  к  быку,
стадо  несколько  отдалилось  и  разбрелось  по  склону,  но  крупный  зверь
оставался все там же. Он часто поднимал настороженную голову и осматривался.
С  пригорка, где  он кормился,  хорошо были  видны  и распадок и лощина,  по
которым можно было подкрасться к нему.
     Мы спустились  по  отрогу, обогнули скалистый мыс и подобрались к устью
лощины. Солнце уже склонилось  к горизонту, и тени прикрывали второстепенные
вершины гор. Нужно было  торопиться, иначе темнота  опередит и нас постигнет
горькое разочарование.
     Прокопий осторожно шел впереди, нащупывая ногами  твердую  опору,  и не
сводил  глаз  с пригорка.  Скоро мы поднялись к одинокому кедру, замеченному
нами  еще  с  соседнего  отрога, и выглянули  из-за  него. Стадо  паслось за
пригорком, но бык спустился ниже. Он находился метрах в  двухстах от нас. Мы
видели только его спину да изредка рога, когда  он поднимал голову.  А  тут,
как на грех, солнце спряталось за горизонтом. Стало темнеть.
     Прокопий снял ичиги, проверил  бердану и, предложив  мне тоже разуться,
пополз  дальше.  Под его ногами бесшумно  крошился сухой  ягель, не ломались
веточки,  не  трещал  валежник.  Охотник  то выглядывал  из-за  камней,  то,
пригибаясь  до земли, прятался  за ерником.  Потом лег на  живот и осторожно
пополз к кустам карликовой ивы.
     Вдруг Прокопий замер, припав к земле. Я последовал его примеру.
     -- Видишь? -- тихо спросил он, показывая глазами под куст ивы.
     В двух метрах от  себя я увидел небольшое животное светлорыжей масти, с
длинными  ушами,   плотно  прижатыми  к  шее.   Оно  затаилось  под  кустом,
вытянувшись  и  плотно  прижавшись  к земле. Ни единым движением животное не
выдавало себя. Только черные глаза смотрели на нас с  детским  испугом.  Так
продолжалось с минуту.
     Прокопий, улыбаясь, протянул руку, как бы пытаясь поймать его,  но одно
мгновенье, и тот вырвался из-под куста.
     -- Бек... Бек... -- прокричал он и, разбрасывая ноги, помчался наверх.
     Это был теленок-сокжой. Мы  поспешили  за ним на  пригорок. Но там было
пусто. Далеко  впереди  мы  заметили  серую полоску -- перегоняя друг друга,
удалялись звери. Первым мчался старый бык, а рядом с ним бежал  теленок. Они
выскочили на верх отрога и, не ослабляя бега, скрылись с глаз.
     -- Дьяволенок, угнал зверей! -- с досадой сказал Прокопий.
     У каждого зверя свои повадки. Самка снежного  барана, например, никогда
не покидает своего теленка. Уже в раннем возрасте он  неотступно  следует за
ней  по скалам,  смело прыгает  по уступам,  преодолевает  снежные перевалы.
Детеныш кабарги видит свою мать днем только во время кормежки и ночью. Иначе
складывается жизнь маленького сокжоя.
     Обычно   в  первой  половине  мая  самка  дикого  оленя  уже  находится
поблизости от того места, где намерена телиться. Она выбирает вершины глухих
ключей  с  пологими  террасами,   густо   заросшими  рододендронами,  ивами,
ольховником. Появившись на свет, теленок в первые дни плохо  владеет ногами:
уж  больно  они у  него длинные  и  несуразные. Но  природа,  чтобы оградить
беспомощного малыша от неприятности попасться на глаза хищнику, наделила его
поразительной способностью  прятаться. Теленку  от рождения всего  несколько
часов.  Услышав  посторонний  звук,  он  мгновенно  припадает  к  земле,  и,
вытянувшись, положит головку на крошечные копытца передних ног, подберет под
себя задние и прижмет  уши. Такова неизменная поза  спрятавшегося телка. При
приближении опасности  он мгновенно срывается с места и спасается бегством в
чаще.
     Теленок-сокжой первые дни жизни проводит в одиночестве. Чтобы не выдать
своим присутствием малыша, мать обычно днем не бегает с ним. Он забирается в
кусты  или залегает  в  мох и  терпеливо  коротает день. Вы  не услышите его
крика, а если он  и встанет, то всего на минуту и снова прячется. Редко кому
приходится видеть в это время самку с теленком.
     Когда же  на горы ляжет вечерняя прохлада, невидимой тропою мать придет
к малышу и  пробудет с  ним  до утра. Ночные прогулки  зверей очень коротки:
будто самка боится оставить на траве след малыша.
     Интересна еще одна особенность. Ни один из зверей  так не боится гнуса,
как  дикий олень.  Сокжои спасаются  от паута бегством. Несколько километров
они  бегут по  воде  или тайге,  затем  бросаются на  белогорье, носятся  по
отрогам или ложатся в  снег.  Так проходит весь день, пока  не стихнет паут.
Природа не зря  наградила  телят-сокжоев  способностью  прятаться. Малыши не
смогли бы поспевать за матерью, когда она спасается от гнуса.
     Еще  до  темноты  спустились  в  ключ  поближе к воде. После тяжелого и
длительного перехода усталость взяла свое, и мы уснули, прикрывшись плащами.
Жаркий костер сторожил наш сон.
     А на следующий день с восходом  солнца ушли  снова к той разложине, где
видели сокжоев.
     На  крутом  увале,  обросшем  густой  травой,  нам  попались две  самки
изюбров.  Животные спокойно паслись,  мы  обошли их  сторонкой и скрылись за
узкой полоской  кедрачей. Убивать  их было жаль, потому что в это время года
все самки уже имеют малышей.
     На обратном пути, отбиваясь от назойливых комаров, мы поднялись на одну
из  вершин Фигуристых. Громадные  непроницаемые серые  облака ползли  низко,
задевая вершины гор. Какой-то  хищник,  видимо  беркут,  спокойно  парил над
горами. Облака были под ним и закрывали привычную горную панораму, но это не
смущало  его. Несколько позже мы, видели, как он, описывая  в воздухе круги,
медленно спустился и исчез в непроницаемом тумане. Это поразило нас. Неужели
зрение позволяет беркуту видеть предметы сквозь гущу облаков?!
     Доказательством поразительной зоркости этого  хищника  служит тот факт,
что  птица не приземлилась к скалам, когда  они были обнажены, и  не села на
один из торчащих поверх тумана пиков, а спустилась именно в туман.
     Мы дождались, когда рассеется туман, и ушли к своим. Это и выручило нас
тогда.  Спустившись  на дно  седловины,  туман совсем неожиданно  поредел, и
перед  нами, словно  выросший  из земли,  появился  изюбр. Я  еще  не  успел
рассмотреть его, как раздался выстрел Прокопия. Зверь упал на землю. Это был
молодой самец. Мы его освежевали и захватили по стегну.
     Нас встретили  радостно,  и Алексей,  уже  давно не занимавшийся  своим
прямым делом, повеселел. Кто-то раздул огонь, появилась  посуда,  и скоро на
огне забушевал котел, доверху наполненный мясом.
     За время  нашего отсутствия товарищи подняли на белок весь груз,  кроме
леса. На месте постройки лежали: куча битой  щебенки,  цемент, груды плоских
камней и  стояла форма для литья  тура.  Словом  --  все  было готово, чтобы
украсить гордую вершину Фигуристого белка геодезическим знаком.
     Пользуясь хорошей  видимостью,  я наметил ряд вершин  для  посещения  в
ближайшие дни. С  Фигуристых  мы  впервые увидели так близко Грандиозный. Он
возвышался над всей горной панорамой и поражал взор своей мощностью, ребрами
синеющих  скал,  да  снежной  белизною.  Этим гольцом  заканчивается  хребет
Крыжина   у  истоков  Кизира.   Левее  внимание  привлекал  Двухглавый  пик,
расположенный в восточной  оконечности  Кинзимонского  хребта.  Его  вершина
напоминает приподнятые два  пальца, чем он и  приметен среди  окружающих его
многочисленных гольцов и мог послужить нам  хорошим ориентиром для работы  в
центральной  части  Саяна. На стыке Пезинского и  Канского  белогорий хорошо
виден Зарод,  тот, что мы наблюдали с Мраморных гор. К нему-то  и лежит  наш
очередной путь. Мне казалось, что с этого гольца откроются, пока что скрытые
от  нас, северные  склоны белогорья, с  долинами Пезо и Кана.  Правее Зарода
виднелась приплюснутая вершина Кальты,  а за ней,  еще  правее, Пирамида  --
наивысшая точка  Канского белогорья. Таким  образом, у Фигуристого белка  мы
увидели все нужные нам вершины.
     На второй день к вечеру мы закончили работу  на белке. Куда-то на запад
умчались  тучи. Солнце прощальными лучами освещало макушки гор. Еще полчаса,
и на нашей пирамиде, что украшает и по сей день суровую вершину Фигуристого,
погас последний луч заката.
     Пришлось еще провести  одну холодную ночь среди скал  и утром  покинуть
белок. В три часа дня мы уже были  в  лагере. Наша надежда встретиться там с
Пугачевым не сбылась, хотя его отряд должен был быть на устье Паркиной речки
уже несколько дней назад.
     -- А  у  Гнедушки жеребенок родился,  со звездочкой, --  встречая  нас,
сообщил Самбуев.
     Сколько  радости  было  на  лице  табунщика!  Мы всегда  удивлялись его
заботливости  и привязанности  к  лошадям. Самбуев мог  отдать  свою лепешку
любимому Горбачу  и остаться на день голодным: из-за  лошадей  он был  готов
поссориться с каждым из нас.
 

У ЛАБАЗА

 
 
 
     Схватка с медведем. На тропе мучная пыль. Наши запасы уничтожены. Идти
вперед или отступить? Павел Назарович обиделся. Проводы товарищей.
 
     Записка Пугачеву, оставленная  нами на устье Паркиной речки,  сообщала,
что мы уходим к лабазу, в восточном направлении вдоль реки Кизира.
     На лабазе хранилась одежда,  обувь, мука,  сахар, консервы. Это  теперь
для  нас  представляло необычайную ценность.  Там  предстояла  и заслуженная
передышка,  обед с горячей лепешкой  -- ведь о хлебе  мы давно мечтали, а те
крохи, что давал нам изредка повар Алексей, они, пожалуй,  только раздражали
аппетит.  Курильщики еще на белке  вытрусили  остатки табака  из  карманов и
кисетов,  мечтая сегодня  вечером наполнить их свежей махоркой. Только Павла
Назаровича  не покидала  бережливость,  и  он, пожалуй,  был  самым  богатым
человеком. Его  сумка  с крепким  домашним  самосадом,  правда, уже  заметно
отощавшая, выглядела еще очень соблазнительно,  а  трубка просто  раздражала
курящих. Часто к ней тянулась строго соблюдаемая всеми страдальцами очередь.
Не успел старик докурить; как из трубки кто-нибудь уже тщательно вытряхивает
пепел.
     Курильщики  меня заверяли, что  пепел, перемешанный  с  сухими листьями
бадана, придает им запах  табака. И только позже, когда у Павла Назаровича в
сумке  почти ничего  не осталось, выяснилось, что  он, сочувствуя товарищам,
нарочно недокуривал трубку.
     Между тем наше продвижение продолжалось. Шли по залесенной долине вдали
от  Кизира. Стучали топоры, расчищая  проход, далеко позади слышались  крики
погонщиков. Все с нетерпением ждали, что  вот-вот  появятся ведущие к лабазу
затесы  на   деревьях,  сделанные  Кудрявцевым.  Неожиданно  слева   у  реки
послышался отчаянный лай собак. Только теперь мы заметили отсутствие Левки и
Черни. Спустя несколько минут ко мне подбежал Прокопий.
     -- Зверя держат!.. -- крикнул он и бросился на лай.
     Его длинные,  словно ходули,  ноги перелетали через  колодник  и ямы, а
поляны  он  пересекал с быстротой козла, огромными  прыжками. Я старался  не
отставать.
     У  толстого кедра  Прокопий  задержался,  сорвал  с ветки  черный  мох,
выдернул  одну  нитку  и, приподняв ее, стал наблюдать. Нитка,  покачиваясь,
заметно  отклонялась вправо, показывая, в каком направлении движется воздух.
Подбираться нужно было  с противоположной стороны, чтобы зверь не мог учуять
человека.
     Сдерживая  все  нарастающее волнение мы  приближались к Кизиру. Наконец
сквозь поредевшие кусты тальника показался  берег  реки.  Собаки  продолжали
неистовствовать. Глухо, злобно ревел зверь.
     Прокопий остановился и, повернув ко мне голову, шепнул:
     -- Медведя держат...
     А в это время послышались шум и грохот камней на косе. Мы приподнялись.
Зверь, вырвавшись из-под наносника, бросился  по гальке. Не успел он сделать
два-три прыжка, как Левка, изловчившись, схватил его за правую заднюю ногу и
отскочил. Зверь бросился за собакой, тогда вступил Черня. Медведь устремился
за  ним, но Левка, описав круг, снова оказался возле зверя. И так все время.
Собаки поочередно  хватали  его,  один справа, другой слева. Напрасно  зверь
ревел, метался из стороны в сторону, пытаясь отбиться от преследователей.
     Схватка происходила в ста метрах  от  нас. Мы с Прокопием несколько раз
прикладывали  к  плечу  ружья, но  не стреляли. Собаки и  медведь  кружились
клубком. Летели камни, шерсть. Все же медведь сдался. Он присел на гальку и,
пряча под себя  искусанный собаками зад,  стал отбиваться передними  лапами.
Это  получилось так  смешно,  что мы невольно улыбнулись,  а  Левка и  Черня
продолжали наседать.  Еще несколько неудачных  попыток отпугнуть собак  -- и
медведь, сорвавшись с места, бросился напролом к заливу.
     Прокопий  уловил  момент, выстрелил. Зверь  упал, но сейчас же вскочил.
Волоча  перебитую  пулей  заднюю  ногу,  он  бросился  в  воду,  намереваясь
добраться  до  противоположного  берега,  но  Левка и Черня  опередили  его.
Завязалась борьба.  Зверь безнадежно шлепал передними лапами по воде,  мотал
головой и ревел от боли.
     Я  попросил Прокопия  не стрелять, а сам  обежал  залив  и  подкрался с
фотоаппаратом  к  дерущимся.  Медведь,  в   отчаянной   попытке   вырваться,
набрасывался то на Черню, то на Левку, не  выпускавших его из воды. Напрасно
он  пугал их  своей огромной пастью и окатывал  водою.  Собаки не отступали.
Наоборот, с каждой минутой ими овладевал все больший азарт.
     Левка, пренебрегая  опасностью,  добрался до морды  зверя. Нельзя  было
медлить.  Я вскинул штуцер,  но  тут медведь  поймал  Левку  и вместе с  ним
погрузился в воду. На выручку подоспел Черня. Один отчаянный прыжок  -- и он
на  спине  всплывшего   зверя.  Медведь   вздыбил,  но  выстрел  предупредил
последующие события. Пуля пробила ему череп, и он затонул.
     На  поверхности  показался  Левка с  разорванной  шеей. Ища  зверя,  он
глубоко запускал морду в воду, вертелся и от невероятной злобы лаял каким-то
не своим, диким голосом. Припадок гнева у него продолжался несколько минут.
     Не успели мы поднять медведя со дна  залива, как подошел караван.  Пока
товарищи укладывали медвежье мясо во вьюки, я осмотрел желудок зверя (так мы
делали всегда), чтобы составить представление, чем питается медведь.  Каково
же было общее  удивление, когда в желудке, кроме муравьев,  почек тальника и
различной травы, мы нашли лоскут кожи от ботинка.
     Прокопий долго рассматривал загадочную находку.
     -- Может, еще какая экспедиция тут бродит? -- спросил он.
     Вряд ли  кто мог быть тогда в той части Восточного Саяна, кроме нас. Во
всяком  случае, признаков присутствия  людей на Кизире  мы  не встречали. Но
этот вывод почему-то расстроил Прокопия. Он стал торопить нас идти к лабазу,
ни слова не говоря о своей догадке.
     Прокопий  шел  впереди,  часто  останавливался  и  осматривался.  После
крутого  поворота  к горе мы вышли  к  долгожданным  затесам. Значит,  лабаз
близко!
     Неожиданно я заметил, что мы идем по  тропе,  уже кем-то проторенной, а
листья, трава и стволы деревьев покрыты белой пылью.
     "Ведь  это мука",  --  с ужасом подумал я и тут же вспомнил  о  кожаном
лоскуте, найденным в желудке медведя.
     На тропе попалась консервная банка, затем клочок пергаментной бумаги от
масла.
     Еще несколько шагов -- и мы остановились у  разграбленного лабаза. Все,
что  хранилось здесь и  долгое  время  было нашей надеждой, теперь лежало на
земле затоптанным  и раскиданным.  Мука, цемент, масло, соль, махорка -- все
было перемешано,  обильно смочено дождями  и утоптано  лапами зверей. Одежда
почти сгнила, всюду валялась изгрызанная обувь.
     -- Надо расседлать лошадей, -- напомнил Мошков.
     Товарищи молча провели караван к реке и там разбили лагерь. Я остался у
лабаза.
     Что  же  случилось? Лабаз был сделан прочно.  Столбы, на которых  стоял
сруб, ошкурены и достаточно высоки, чтобы по ним могли забраться хищники. От
мелких грызунов столбы спасали  обивки  из железа. Медведь вообще не трогает
высокие лабазы, да ему  и на метр не подняться по ошкуренному столбу. Но тем
не менее сохранившиеся следы служили явным доказательством, что  виновниками
все же были медведи. Как же они могли попасть на лабаз и разорить его?
     Доискиваясь причины, я увидел  старую ель,  сваленную бурей на сруб. По
ней,  видимо,  поднялся  первый  смельчак;  в  этот  же раз или позже он был
захвачен другим медведем. Произошла драка. Вот тогда-то они и сломали лабаз.
Все  продукты  оказались  на  земле в  виде полусгнивших,  никому не  нужных
остатков. Так  погибли наши запасы, а ведь они  в какой-то  мере должны были
обеспечить продвижение отряда в глубину гор.
     Я присел  на пень. Все  это случилось совершенно неожиданно, будто упал
занавес, преградив  путь экспедиции.  Мысли,  самые невероятные нарождались,
гасли, вытесняя одна другую.  Горько стало вдруг --  и огромный Кинзимонский
голец, что  стоит в клину слияния рек и  как бы заслоняет вход во внутреннюю
часть Саяна, показался  мне  совсем далеким и недоступным. Перед нами  с еще
большей остротою вновь встал  мучительный вопрос: идти ли дальше, не имея ни
одежды, ни  продовольствия, или повернуть обратно? Страшно  было подумать  о
возвращении.  Ведь  мы  были  у ворот самой интересной и малодоступной части
Восточного  Саяна.  Вернуться,  чтобы  на следующий  год  снова пережить все
трудности пройденного пути?! Это было почти сверх сил.
     Продолжать путешествие -- значит рисковать, и прежде всего людьми. Я не
мог   подвергнуть  еще   большим  испытаниям  своих   товарищей.  Ничего  не
оставалось, как вернуться, и чем скорее, тем лучше.
     С таким решением я пришел в лагерь/Ворохом лежали неразобранные  вьюки.
На стоянке  не было  обычной  суеты,  не горел  костер,  никто не  собирался
ставить  палатки, будто  все  это стало  ненужным для  людей. Действительно,
тяжело было всем  сознавать, что бесцельно пропало столько усилий, бессонных
ночей, голодовок.
     -- Алексей,  скоро ночь, надо ужин варить,  --  сказал Павел Назарович,
доставая из вьюка топор и направляясь к сушине.
     Неохотно люди принялись устраивать ночлег.
     Стемнело. В синеве неба сиротливо и ненужно мерцали тусклые  звезды. На
каменном перекате злобился седой Кизир. Слабо пахло влажной землею и молодой
травою. Лагерь окружала  сомкнутой стеною тайга.  Никогда  не забыть мне той
ночи тяжелых раздумий и угрюмые лица спутников, озаренные пламенем костра.
     Говорили откровенно, долго, обо всем. Одни предлагали срубить избушку и
сложить  в  ней  снаряжение,  инструменты  для  следующего  года,  а   самим
разделиться на два  отряда. Одному увести  лошадей к населенному  пункту,  а
другому на лодках подняться  насколько возможно по Кизиру с  целью разведать
проход  к  пику  Грандиозный. Кто-то  советовал  пройти кратчайшим маршрутом
через Саяны, отказавшись от  геодезических работ и ограничившись лишь только
обследованием  для  того,  чтобы   яснее  представить   эти  горы   и  лучше
организовать экспедицию в 1939 году.
     Я молча прислушивался к разговору, стараясь определить настроение своих
товарищей.  Люди не хотели сдаться,  мысли  о возвращении на них действовали
гнетуще,  и   я   почувствовал,  что   во   мне  ломается   лед,   появилась
профессиональная,  гордость.  Позорно  было  отступить,  сознаться  в  своем
бессилии.
     --   А  я  вот  думаю,  --  заговорил  Алексей,  --  как  наши  великие
землепроходцы  ходили? Неужели они на годы запасались  пельменями,  молоком,
сухарями?  А ведь  уходили далеко,  край земли  искали,  боролись  с вечными
льдами и,  может  быть,  не  верили в  свое  возвращение. Вот  это  люди  --
позавидуешь!  И  кто это выдумал  слова  "не  дойдем", "не сделаем", или еще
хуже: "вернемся"? -- продолжал Алексей. -- Нужно идти вперед. Ну, подумайте,
приедем в  Новосибирск --  как будем выглядеть? Как  мне  отчитываться перед
комсомолом? Стыдно.
     Все  подняли головы.  Кто-то подошел к  костру,  поправил огонь. Где-то
высоко  над  нами  метеорит  огненной  чертой  пробороздил небо.  Шумел,  не
смолкая. Кизир.
     -- Никто еще не  собирается  бросать работу.  Не так уж безнадежно наше
положение,  -- вдруг обратился ко всем Мошков. -- У других, наверное, и хуже
бывает. Как ты думаешь, Павел Назарович?
     -- Кто его знает! Только без продуктов плохо будет, а с мясом что-то  у
нас не получается, -- ответил старик.
     -- Да ведь мы же  не охотимся, -- вмешался в разговор Прокопий. --  Все
мимоходом  только. Если заняться  как следует, почему не добудем мяса? Зверя
тут много...
     -- Дело  еще не в. том, что зверя много, а  как  сохранить мясо в такую
жару? -- возражал Павел Назарович.
     -- А  помните, --  обратился  ко мне  Мошков, --  как  нас  на Охотском
побережье эвенки кормили  мясными сухарями и вяленой  рыбой? А какой вкусный
суп мы ели  из  сушеной крови!  Ведь это было летом, значит можно  сохранить
продукты.
     -- Конечно, дело тут добровольное, чего уговаривать, -- сказал Алексей.
--  Кто  не верит  в  свои силы  -- пусть возвращается, а  я... -- он окинул
взглядом  товарищей,  --  Степан,  Кирилл,  Тимофей  Александрович, Самбуев,
Прокопий, Кудрявцев...
     Я встал, обнял Алексея.
     -- Довольно,  друг!  Ты, кажется, всех уже перечислил, но  возвращаться
кому-то придется...
     Все взглянули на меня удивленно.
     --  Если вы  решаетесь идти дальше,  --  сказал  я,  -- то  не  следует
подвергать всех тем  испытаниям,  которые неизбежно ждут нас  впереди. Мы не
можем ни в какой мере сравнить себя с великими землепроходцами, но и в нашей
работе есть  немалая доля  того  риска,  какими  прославили себя  эти  люди.
Кому-то   придется  все  же  вернуться,  чтобы  организовать   заброску  нам
продовольствия  самолетами. Мы  же  пойдем дальше  и  будем продолжать  свою
работу.  Следует еще  серьезно подумать,  как просуществовать  до  получения
этого продовольствия, а самое главное -- предугадать, сможем ли мы выбраться
из этих гор, если  почему-либо  самолеты  не обеспечат нас всем тем,  на что
сейчас рассчитываем, решаясь на такой шаг. Придется изменить весь распорядок
нашей жизни и работы. А тебе,  Алексей, предоставляется возможность показать
свои способности.  От тебя  зависит многое. Подумай, чем заменить хлеб,  как
приготовить удобоваримую пищу без соли. Пользоваться поварским  справочником
не  придется  --  там нет  таких блюд.  Сам  подыщешь и  названия  кушаньям,
которыми будешь нас кормить.
     -- Насчет приготовления не сомневайтесь, -- улыбался  Алексей, -- а вот
ежели затруднения будут с названиями, неужели не поможете?!
     Все дружно рассмеялись. Было уже поздно, и  товарищи стали укладываться
спать.
     Мы с Мошковым еще долго сидели у костра.
     -- Тебе, Пантелеймон Алексеевич, придется возвращаться, -- сказал я, --
и как  можно скорее добраться  до Новосибирска, доложить обо всем начальнику
управления   и,   не   задерживаясь,   сразу    же   организовать   заброску
продовольствия, нужна и  обувь и одежда,  видишь, люди совсем обносились. Мы
будем ждать тебя в вершине Кинзилюка. Посадить там самолет, думаю, нельзя --
все придется, сбрасывать.
     -- Я готов. Когда и с кем выезжать?
     --  Возьми Павла  Назаровича, боюсь  за  старика  -- не  выдержит и еще
кого-нибудь. Поплывете на двух лодках. Мало ли  какие случаи бывают, с водой
шутить нельзя...
     -- Нужно торопиться,  -- сказал Мошков, пытливо заглядывая мне в  лицо,
-- положение  отряда незавидное. Сейчас  вы рассчитываете,  что там где-то в
горах  будет вам сброшено продовольствие,  а если случится так, что не будет
летной погоды или  по другим причинам нам  не удастся осуществить свой план,
тогда  что? Вы идете по меньшей мере на  безумный риск. Если  и  на этот раз
надежда  обманет людей,  тогда не выбраться  вам  отсюда. Вот  об этом нужно
хорошо подумать. Семь раз отмерь, а один раз отрежь -- народная поговорка.
     --  Откровенно  говоря,  я  не  рассчитываю  на  помощь.  Трудно  будет
разыскать  нас в  этих щелях, без предварительной связи, но  надежда в людях
должна  жить.  Есть  другое,  к  чему  нельзя оставаться  равнодушным. Перед
разговором, здесь у костра, я полагал, что многие  проявят желание вернуться
домой, и тогда мы  ушли бы с теми, для кого отступление было бы невозможным.
Но, как видишь, разногласий не  получилось,  -- это замечательно. А ведь они
понимают,  что ожидает их впереди. Тут  и голод, и неудачи, и опасность  для
жизни.  Но люди  идут, и  с этим нельзя не считаться.  Беззаветная  любовь к
родине  и  глубокая вера в ее дела  -- вот какое чувство руководит  ими, это
можно  назвать шестым чувством  советского человека. Это оно делает  слабого
сильным. Никто не хочет оставаться безучастным к делам своей страны. Поэтому
мы и  пойдем дальше.  Я верю в искреннее  желание своих товарищей преодолеть
трудности. Ты только не забывай, Пантелеймон Алексеевич, с каким нетерпением
мы будем ждать твоей помощи, и не обмани наших надежд.
     -- Все ясно... Но если что случится, где искать? Куда пойдете с вершины
Кинзилюка,  если не получите  продовольствия  -- спросил он вкрадчиво, и его
нависшие брови сомкнулись в раздумье.
     -- Будем пробиваться на север к Кану или Агулу.
     Над горами поднималось солнце. В  лагере  все еще спали. Но  вот пришел
табун и с ним тысяча  комаров. Они набросились на спящих. Так начался первый
день того тяжелого периода,  который  пережила экспедиция в центральном узле
Восточного Саяна.
     Все, что осталось от наших запасов, мы собрали, провеяли и сложили, как
драгоценность. Ни  комочек, ни зернышко  не  осталось  без  внимания. Видно,
лабаз  был  разграблен  давно.  Все  попрело, зацвело,  и только мешок овса,
оставленный  для лошадей,  случайно сохранился между бревнами.  Ни обуви, ни
одежды не осталось.
     Ниже  лагеря  с утра застучали  топоры, тесла, --  это  долбили  лодки,
вытесывали  набои,  упруги  (*Упруга  -  деревянная  полудуга  к  лодке).  Я
составлял докладную записку, чертил схему.
     --  За что  же  вы меня  отправляете?  -- раздался  вдруг  голос  Павла
Назаровича.
     Я  взглянул на старика. Он стоял рядом, безнадежно опустив руки, крайне
встревоженный.
     -- За ненадобностью, что ли? -- продолжал он допытываться.
     -- Нет, Павел Назарович, только жалея вас.  Ничего  хорошего впереди не
предвидится.   Все   труднее  будет  выдерживать  испытания,  которые   ждут
экспедицию. Возвращайтесь... Спасибо, большое спасибо,  Павел  Назарович, за
все. -- Я протянул ему руку. Но она так и повисла в воздухе.
     -- Уж лучше бы не брали меня сюда. Зачем мне жалость? -- и кольчики его
бороды заметно  вздрогнули.  -- Правда, я немолод,  но еще  и не стар, чтобы
стать  бесполезным  человеком,--  продолжал он. --  Алексей говорит: "Как он
отчитываться перед комсомолом  будет?" Совестно, значит. А разве во мне  нет
сознания? Ну, подумайте,  если  что случится  с  экспедицией,  люди  скажут:
"Зудов  хитрый, во-время  убрался"...  А  я  как раз  и  не  хочу убираться,
останусь  с  вами, может быть, и  пригожусь,  а пропаду...  что  ж дело наше
общее.
     --  Ну, простите,  если обидел. Мне  казалось, что  так  лучше будет...
Оставайтесь! -- отвечал я ему.
     Много упреков я выслушал и от других товарищей, сопровождающих Мошкова.
     Отплывали  они 12  июня.  Утро  было серое,  неприветливое. Черные тучи
медленно ползли, касаясь  волнистой поверхности хребтов. Где-то  на востоке,
откуда надвигалась непогода, послышались раскаты грома. От ветра, что с утра
гулял  по низине, ощетинился Кизир и  мутные  волны непрерывно  плескались о
берег. Качаясь, шумела тайга.
     Мы  все  собрались  у   реки.  Две  новенькие  долбленки  готовы   были
отправиться в далекий путь. Вьючный непромокаемый ящик с письмами, деньгами,
и документами наглухо  прибит к  лодке, все остальные вещи хорошо  уложены и
привязаны  к  упругам.  Сами долбленки покрыты  корьем  на тот  случай, если
захлеснет волною. Тогда вода не попадет в лодку, а скатится в реку.
     В  одну  долбленку  поместились  Мошков  и  Околешников,  в  другую  --
Богодухов и Берестов.
     --  Помни,  Пантелеймон Алексеевич, --  сказал я Мошкову, прощаясь.  --
Самое большое через восемнадцать дней  мы ждем тебя в вершине Кинзилюка, как
условились на последней поляне, где ты и сбросишь  нам продукты. Не забывай,
что экспедиция  будет находиться  в  таком районе  Восточного  Саяна, откуда
непросто выйти... Ты знаешь обстановку, поэтому торопись.
     -- Я коммунист,  -- сказал он, отплывая.  -- Клянусь --  сделаем все, и
экспедиция  получит  продовольствие  даже раньше, если  будет летная погода.
Разве что нас задержит река.
     -- Письмо-то мое не забудь,  передай старушке,  --  говорил,  волнуясь,
Павел Назарович. -- Да узнай,  что  там  с Цеппелином,  не заездили  бы  его
сорванцы. Передай деду Степану, пусть близко не подпускает их к жеребцу.
     -- Сам зайду на конюшню, Павел Назарович, и слова твои дословно передам
деду  Степану,  а  на счет сорванцов  --  такие  уж  они  у нас,  ничего  не
поделаешь.
     Мы расстались. Лодки, подхваченные течением, быстро удалялись.
     -- Не забудь письма сбросить! -- кричали в один голос Алексей и Козлов.
     -- Непременно! -- донесся издалека голос Мошкова.
 

ЗВЕРИНОЙ ТРОПОЙ НА ПЕЗИНСКОЕ БЕЛОГОРЬЕ

        Ночью с ряжевкой в Кизирских шиверах. Черня летит в пропасть. Дорожныемастера. Старый марал проводит  стадо зверей. Павла Назаровича уносит поток.Воспоминания о дедушке Садире. Мы на Зароде. Гибель Звездочки. Кукушонок.      Жизнь экспедиции снова  вошла в свое русло. Люди, кажется,  смирились струдностями  и  проявляли ко всему удивительную бережливость: одежда и обувьпокрылись  свежими латками, высушили и починили снаряжение. Только курящие впоисках  заменителя  табака  ходили  мрачными,  вызывая  у  всех сочувствие.Дальнейшая судьба экспедиции зависела от наших охотников,  от Черни  и Левкида  от  щедрости  природы.  Мясо,  рыба  и   черемша  должны  были  заменитьнедостающие продукты. Мы договорились не двигаться дальше и не предприниматьникаких экскурсий, не имея во вьюках и котомках трехдневного запаса пищи.     Нам предстояло  очередное путешествие по Березовой  речке  на Пезинскоебелогорье. Всем идти  не было смысла,  -- ведь переходы  даже от  привычногочеловека  требуют   больших  физических  затрат,  а   мы  берегли  силы  дляпредстоящих более трудных  маршрутов.  К  походу  стали готовиться  Лебедев,Козлов,  Днепровский,  Павел  Назарович и я. Патрикеев и  Лазарев оставалисьзаготовлять мясо и рыбу.     Весь день прошел в  суете. Я занимался техническими делами. Днепровскийс  Козловым ушли поохотиться за оленями на один  из отрогов хребта  Крыжина.Лебедев чинил сети. Остальные делали коптилку -- вешала.     С  каким нетерпением все мы  ждали отряд Пугачева. Уже прошло несколькодней  назначенного срока, а его все нет. Мысли одна мрачнее другой тревожилии не покидали меня.  Путь  у  отряда  далекий и не легкий, много переправ, ареки все еще продолжают дурить. Живы ли люди, может быть, нуждаются  в нашейпомощи?   Порой   обманчивый  слух   улавливал  знакомые   голоса,  невольнонастораживался, да напрасно -- никого там не было.     Оказавшись  в тяжелом положении с продовольствием, мы научились  хорошокоптить мясо и  рыбу. Причем делали все так быстро,  что убитый  утром зверьчерез сутки лежал во вьюках в копченом виде. Это в основном  и выручало нас,ведь летом в тайге очень сложно, а порой совсем  невозможно сохранить мясо всвежем  виде. Думаю,  будет не лишне сказать несколько слов  о  том, как  мыкоптили, может быть,  исследователям и юным путешественникам пригодится этотспособ сохранения продуктов.     Коптилка делалась  очень просто: навес  на  четырех  столбах, размером,примерно, 1 : 2 метра, высотою 1,5, накрывали корьем или хвоей. Добытое мясомы  резали на  тонкие ленточки и  складывали на  сырую  кожу убитого  зверя,солили,  если  была соль,  и  завертывали.  За  4  -- 5  часов  оно успевалопросолиться.  Затем  куски  развешивали на тонкие палочки,  уложенные  междуперекладин под  крышей  коптилки  и  разжигали  под  ними  костер. Дрова длякоптилки должны быть не смолистые, полусгнившие, преимущественно  тополевые,которые не горели бы жарко, а дымно тлели. Таким же способом коптили и рыбу,предварительно выпотрошив ее и просолив. Подвешивали ее  за хвосты.  В такойнесложной коптилке,  под дымом, мясу и рыбе достаточно  провисеть пятнадцатьчасов, чтобы получилась  хорошая копченка, способная сохранять СБОИ вкусовыекачества более десяти дней  даже  в  жаркие дни  июля. Нужно  только  почащепроветривать запасы.     К нашему счастью, уровень  воды в Кизире  к  вечеру  спал  и мы  решилипорыбачить.  Кажется,  из  всех  способов  ловли  рыб в  горных реках  самаяинтересная  и захватывающая, несомненно, -- ночная ловля ряжевкой. Лебедев унас   считался   лучшим  рыбаком   и  обладал   поразительной   способностьюориентироваться  по  темну  на  реке. Когда  он  заметил,  что  я  готовлюсьрыбачить, серьезно сказал:     -- Зря собираетесь, что у вас дела нет? Мы сплаваем с Курсиновым.     -- Нет,  не  лишай  меня  такого  удовольствия,  поплаваем  вдвоем,  --запротестовал я. С ним-то мы и провели на Кизире ту памятную для меня ночь.     Еще  до  заката  солнца  мы  поднялись  километра три вверх по  Кизиру,стараясь запомнить: плеса, повороты и камни, торчащие  из воды на перекатах.У  скалы   задержались.  Мокрец  (*Мокрец  -   мелкое  ядовитое   насекомое)немилосердно  жалил лицо  и  руки, пришлось  развести  дымокур. Расстилаласьвечерняя мгла. В истоме угасающего дня  тухла лиловая зорька. На листьях, натраве появились жемчужины холодной росы.     У слива, колыхая речную гладь, плескалась рыба.     -- Лора? -- спросил я рыбака.     -- Не  торопитесь, подождем, -- ответил спокойно тот. -- Вот как совсемстемнеет, рыба перестанет кормиться, тогда и начнем ряжевить.     Лебедев достал  кисет и стал закуривать.  Он  медленно крутил папиросу,будто именно в этом процессе заключается наибольшее удовольствие.     --  Ряжевку пускать будем вдоль струи. К ночи хариус  поближе к  берегупробивается,  любит он отдохнуть на  мели.  Как стукнем шестом, он спросоньябросится вглубь и попадет  в сетку. Вот почему вдоль и  пускается ряжевка. Авы когда-нибудь ряжевали, не боитесь?     -- С тобою же на Олекме, не помнишь разве?     -- А-а это когда тонули! Помню, --  и он заулыбался. --  Тут,  пожалуй,попроворнее нужно, река быстрая,  свалимся, досыта нахлебаешься,  -- добавилон, с упреком посмотрев на меня.     С востока  давила туча.  В  темноту  уплывали  безымянные  вершины гор,перестали плескаться рыбы. Встречая недобрую ночь, тревожно кричали кулички.Мы  сели в лодку, бесшумно выплыли на середину реки. Несколько ниже в черномпровале шумел, захлебываясь  пеной, перекат. Лебедев стоял  в  корме, широкорасставив слегка согнутые ноги и упираясь  шестом о каменистое дно,  еле-елесдерживал на струе лодку.     -- Бросай, -- крикнул он.     С  рук  в  темноту   скользнула   сеть.  Замелькали  бусинки  березовыхпоплавков.   Запела  натянутая  тетива.  Кирилл   Родионович,  горбя  спину,навалился грудью на шест, кряхтел от невероятного напряжения.     Лодка, вспахивая волну, дрожала.     -- Все, -- крикнул я, выпуская из рук конец сети и хватаясь за веревку.     Нас  подхватило  течение и  бросило  в  безграничную  тьму ночи. Ничеговокруг не  видно. Навстречу вырывался предупреждающий рокот переката.  Вдругпод  нами беззвучно  распахнулась  речная зыбь. Лодка  вздыбила и, зачерпнувкормой  воды, скользнула  по  черным  горбам  волн. Справа,  слева  мелькалигрозные силуэты  камней. Лебедев, изгибаясь в натуге, бросал то вперед, то всторону шест, направлял невзнузданного "коня" по узкому проходу.     Но вот  шум  оторвался от  нас и  лодка замедлила бег. Слетело минутноеоцепенение.  А вокруг еще  больше потемнело от  наседающих с востока  туч. Яподтянул  к себе конец сети,  и мы, доверившись  течению, поплыли  вниз близберега.  Ряжевка шла, вытянувшись по струе,  и только конец ее у лодки делалнебольшую петлю.  От легкого удара  шеста  о камни  рыба в  испуге бросаласьвглубь --  и  там у сети  вдруг всплеск,  второй,  третий, сердце забилось вприятной тревоге. Лодка  чиркнула дном о  камни,  остановилась. Мы  вытащилисеть, густо посеребренную  трепещущими  хариусами, и  стали  выбирать их. Непросто  в  темноте  выпутать  рыбу  из  глубоких  кошелей  ряжевки.  Пока  явспоминал, как это делать, от Кирилла Родионовича беспрерывно летели в лодкуупруго-холодные хариусы.     К  реке прорвался сильный ветер  и настолько холодный,  что пробирал докостей. Позади во мраке вспыхивала далекая молния. На противоположном берегувсполошились гуси, и до слуха донеслись мерные шаги зверя по гальке.     -- Видно где-то ниже брод есть, туда идет, -- прошептал Лебедев.     Мы снова в лодке на струе. Опять скользнула из рук отяжелевшая ряжевка.Нас бросило в черное жерло  переката. Смешались ночь, рев, ужас. От ощущениябыстроты захватывало дыхание, что-то колючее  подкатывалось  к  сердцу.  Всевмиг забыто, -- остались где-то позади жизнь, хлопоты, я не слышал даже, какхлестали  по  лицу  холодные   брызги  волн.  И  жутко,  и  хорошо,  но  такпродолжалось недолго, иначе не выдержали бы нервы.     За  перекатом  нас  ждала   передышка,  ленивая   зыбь   и  все  та  женепроницаемая  темнота. Вдруг  по  тучам  хлестнула молния,  на миг  осветиввершины стрельчатых  елей, нос лодки и  каменистое дно  реки.  Оглушительныеразряды грома потрясли землю и будто чья-то невидимая рука пронизала остриемножа все тело. Стало не по себе от наступившей тишины. Но вот снова огненныйпунктир взрыл тучи. Над  головами с грохотом  ломался невидимый свод неба  исловно из образовавшихся прорезей хлынули потоки холодного дождя. Нам ничегоне оставалось, как подставить  ему сгорбленные спины. А в ряжевке все гуще исильнее плескались хариусы.     Дождь скоро  поредел, но тучи набирали силы. Стало так темно, что я  невидел  самого  себя  и, если  бы  не  шум надвигающейся  шиверы,  можно былоповерить, что нас несет в бездонное пространство.     -- Ишь  ревет, как  бы не захлестнуло, держитесь, --  крикнул тревожнымголосом Лебедев.     Лодка вздрогнула, нырнула и тяжело подняла нос. Позади затяжно блеснуламолния,  распахнув мрак  ночи и столкнув нас в пасть  шиверы.  От  мигающегосвета кипела пучина раскаленным серебром. Вдруг веревка  от плывущей впередисети натянулась  струной,  я упал,  но  не выпустил  конца.  Лодка мгновенноповернулась носом навстречу волнам и замерла. В лицо ударило колючей струей.     -- Задев! -- вырвалось из моих уст.     Ряжевка  зацепилась  тетивой за камень и,  чтобы удержаться  на  волне,нужна  была  геркулесовская сила. От  напряжения у  меня онемели  руки. Водахлынула  через борт.  Небо  рушило  на реку  чудовищные  раскаты  грома. "Неудержать" -- мелькнуло в голове.     -- Крепи конец  за лодку,  выскакивай, -- прорвался голос Лебедева, и яуслышал  всплески волны, стук шеста о  каменистое дно и  увидел  исчезнувшуютень его.     Невероятными усилиями подтягиваю нос уже на половину затопленной лодки,привязываю  конец веревки и,  не задумываясь, бросаюсь  в объятье волн. Менясбила струя и отбросила вниз. Под ногами путались скользкие валуны. Мигающийсвет молнии чертил пологий край берега. Скачу по волнам, падаю, захлебываюсьи все же выбираюсь на мель.     -- Ниже спускайся, ниже,-- кричит кормовщик брошенной лодки.     Наконец-то  выхожу  из воды.  Выжимаю штаны, телогрейку. Слышу,  как  уЛебедева стучат челюсти и вырывается протяжный стон.     -- Мешок-то с рыбой  захватил, волоком по воде  вытащил,  -- сказал он,взваливая мешок на плечи.     А дождь редкий, холодный барабанил по  мокрой одежде. Ветер с воем гнулвысоченные ели, трещал в чаще, ломая сухостой. Ночную тьму просверлил огонек--  то наши,  встревоженные  непогодой, развели костер.  Мы  шли к  нему.  Апозади,  словно  ради  шутки,  прорезалось  звездное  небо   и  из  просветанасмешливо глядела на нас полная луна. Опять стало легко и просторно.     Товарищи помогли переодеться. На западе в тучах  постукивал гром. Теплокостра  вернуло  нам  бодрость.  Кирилл  Родионович,  распахнув  грудь передпламенем, лукаво косился на меня, но вдруг разразился безудержным смехом.     -- Чего это ты вспомнил?     --  Вот вам и удовольствие, -- сказал  он и новый  взрыв смеха разбудилтайгу.     -- Ей-богу хорошо!  -- возразил я. -- Ну, что из  того, что мы вымокли,искупались, померзли. Человеку необходима  такая встряска, когда и  мышцы, инервы,  и слух, словом  все, из чего сложен он, работают предельно, в единойсвязи. Тут-то и вырабатывается умение владеть  собою. Хорошо и то, что мы небросили  лодку,  не забыли про рыбу и  выбрались из  шиверы. Чем чаще  будетпроходить  такая встряска, тем больше у нас будет  сопротивляемости.  Говорюхорошо! А посмеяться можно -- и я присоединяюсь к общему смеху.     -- А что случилось? -- послышались голоса.     -- Ничего  особенного, -- ответил,  успокоившись, Лебедев. --  В шивереряжевка задела  за камень, пришлось  привязать к ней лодку  и бросить ее,  асамим брести.     -- А с чего же смеялся? -- допытывался кто-то.     -- Это уж дело наше, -- и Лебедев, взглянув на меня, словно растерялся.     Утром в лагере  суета -- готовились выступать на Пезинское белогорье. Снами шло под вьюком шесть лошадей и Черня. Пугачева все еще не было. С собоймы уносили недоброе предчувствие и тревогу за судьбу его отряда.     Перебравшись  через Кизир и распрощавшись со своими, направились искатьущелье, по  которому Березовая речка вырывается из теснины. Километра четырекараван  петлял  по правобережной  равнине, затянутой  чащей высокоствольнойтайги,  пока  не   показался  просвет   между  раздвинувшихся   отрогов.  Мыостановились и в поисках прохода разбрелись.     Река, миновав теснину, вдруг  прекращает свой бешеный бег, течет усталов густой тени нависших крон берегового хвойного  леса. И,  как бы  не  желаяслиться с Кизиром, поворачивает на запад вдоль крутых склонов гор.     Издали послышался голос Павла Назаровича, к нему мы все и направились.     -- Тропу  нашел, ею пойдем, -- сказал он,  показывая под ноги.  На чутьзаметной  опытному  глазу стрежне мы  увидели  глубоко  вдавленные отпечаткикопыт маралов. Совсем  недавно два зверя пришли  нашим направлением. Караванпоследовал за нами.     Вот и  ворота  --  узкий  проход, по  которому Березовая  вырывается изтисков  скал к  Кизиру. Тропа  немного  пробежала  по руслу  и  стала  крутовзбираться по правому  берегу  на  верх  отрога.  Я  задержался,  пораженныйграндиозными  водопадами,  чередующимися  почти  беспрерывно  на  протяженииболее,  чем километр. Река, пропилив себе проход, бешеными скачками летит подну  узкой  щели.  Она то  резко  вздымается на  скалы, то с  жутким  стономнизвергается на дно глубоких воронок. Проходы завалены валунами,  вода междуними бушует, кипит.     Тропа подвела нас к вторым воротам и затерялась по россыпи.     -- Не может быть, чтобы она совсем пропала, -- сказал Павел  Назарович.-- Тут где-то в лощинах попадется.     Лошади, преодолевая крупную россыпь и крутизну гор, били спины, крошилиподковами камни, падали, но выбрались наверх. Там, за россыпью, тропа, сновапопалась на  глаза. Обходя препятствия,  она  проделывала  сложные петли, топодводила нас к реке, то тянулась зигзагами по травянистым мысам.     Чем дальше  мы  продвигались, тем шире становилась долина. Все открытыеместа там занимают таежные елани, которые, поистине, не имеют себе равных покрасоте.  Бесчисленное  множество  цветов,  самых  разнообразных  по форме иокраске, покрывало эти  елани. Травостой на них достигает метровой высоты, аотдельные  растения  и до двух  метров. На более увлажненной  почве растенияпревратились в настоящие заросли, в них с головой прячется конь.     В  красочном наряде еланей чаще  встречались широколиственные растения,больше из семейств зонтичных, они-то  и  определяют  густоту  луга.  Дягель,дудник,  борщевник,  горная  сныть  в это время уже расцвели  и,  поднимаясьвысоко  над  общим   травяным   покровом,   украшают   его  своими  крупнымизубцеобразными листьями и  зонтиками белых и зеленоватых цветов. Местами  поеланям  растут  группами кустарники: ольха, малина,  смородина  и, почти  невозвышающаяся  над  мощным травостоем,  альпийская жимолость.  В кругу  этихтемнозеленых  кустов раскинулись  березовые  рощи, ласкающие  взор  белизнойсвоих стволов.     Мы продолжали идти  вверх по Березовой. Все  чаще елани стали  уступатьместо тайге, но совсем не исчезли. Перемежаясь с лесом, они распространяютсявсюду  по  открытым  пространствам  и  за  границей  леса приобретают  чертычрезвычайно красочного субальпийского луга.     Тропа,  по которой мы  шли, не затерялась. От нижних  Березовых пороговона проложена глубокой бороздою  до вершины реки. Какое удивительное  знаниеместности  обнаружили дорожные  мастера,  так  удачно  проложившие ее  средикаменных  нагромождений,  глубоких лощин  и  безошибочно  определившие бродычерез бурные потоки рек. Но странно, на тропе нет следов топора, лома, мы невидели   остатков  костров,   биваков,  вообще  признаков   пребывания   тамкогда-нибудь человека. И все же чем дальше  мы проникали в  глубину  долины,тем больше восхищались  тропою.  Кто же  эти удивительно  способные дорожныемастера?

x x x

      В 1939  году, продолжая гео-топографические работы  на Восточном Саяне,мне посчастливилось,  при необычных  обстоятельствах,  встретиться  с  этими"мастерами".     Я  должен  был попасть на  Пезинское  белогорье  со  стороны Кольты  --верхний  приток  Кана.  Моим  спутником  был  известный  саянский соболятникВасилий Мищенко из поселка  Агинск. Ехали мы по живописному Канскому ущелью.Торопились.     --  Вон, видишь, сопочка, -- сказал Василий, показывая рукой вперед. --Там  река раздвигается: влево идет  Дикий Кан, а вправо -- Прямой. Мы поедемпо Прямому. -- И он стал поторапливать свою лошадь.     Тропа скоро подвела  нас к  сопке,  словно  из земли выросшей посрединедолины.  Там мы остановились ночевать.  Пока  Василий  возился  у  костра  сприготовлением ужина, я поднялся на вершину сопки.     День  заканчивался;  тени  гор  спустились  в  долину.  Мрачный  хребетпреграждал нам  путь. Его опоясывали  стены  непрерывных скал, полосы вечныхснегов да темные цирки,  врезанные длинными коридорами  в глубину хребта. Наего  крутых склонах  всюду виднелись обломки  пород, россыпи да следы зимнихобвалов. На картах этот хребет называется Канским белогорьем.     Хребет казался совершенно недоступным не только для  лошадей, но  и длячеловека.     -- Проедем, -- спокойно сказал Василий.     -- Но ведь ты же здесь никогда не ездил?     --  Это неважно, главное  -- тропу не потерять, она сама приведет нас кперевалу.     Тропа  виляла по кедровой тайге,  разукрашенной березовыми перелесками.Она обходила  крупные россыпи,  опасные места, подводила нас к мелкому бродучерез реку и  шла на  подъем. Но чем ближе  мы подбирались к величественномуКанскому  белогорью,  перерезавшему   нам  путь,  тем  больше  закрадывалосьсомнений   в.  успехе   нашего  путешествия.   Проходы   были   загроможденынедоступными скалами. Я иногда поглядывал на Василия, но, к моему удивлению,лицо его было спокойно.  Поторапливая коня, он беспечно покачивался в седле,равнодушным взглядом осматривал горы.     А тропа будто на удивление становилась все торнее и торнее. Она подвеланас  к  хребту  и  раздвоилась.  Мы повернули  на запад вдоль  левобережногоотрога.     Верховья Прямого  Кана в это время года еще  были  завалены снегом, подкоторым пряталась тропа. Но Василий  ехал все также спокойно.  На снегу былахорошо заметна  глубокая  стежка, протоптанная  маралами, и мы по  лей легкоподвигались к  Канско-Кальтинскому  водораздельному  хребту.  Но  подъем  Наперевал  оказался  очень  крутым и  каменистым.  Взбираясь  по  нему, лошадисрывались, падали, с трудом карабкались, пока не оказались на седловине.     Тропа,  спускаясь  в  долину   Кальты,  не  изменила  своего  западногонаправления,  --  это  окончательно  убедило  нас  в  недоступности Канскогобелогорья, в той его части, где оно обнимает  вершину  Кана. К вечеру мы ужебыли в долине  Кальты и совершенно  неожиданно  вышли на более торную тропу.Василий задержался. Он слез с лошади и стал осматривать следы, которыми былаутоптана тропа.     --  Ну, теперь  можно  быть уверенным,  что  завтра  будем  за  Канскимбелогорьем, -- сказал он, обращаясь ко мне. -- Посмотрите, какая масса зверяпрошла впереди нас!     Он сел на  лошадь, и мы поехали дальше. Теперь  под  нами  была широкаятропа,  словно  проложенная по  снегу  дорога. Она круто  повернула на юг. Взубчатом горизонте белогорья чуть заметно обозначалась седловина. К ней-то итянулась звериная тропа.     Только   мы  выехали   на  первую  возвышенность,  как   Василий  сноваостановился и,  приложив  к глазам  ладонь правой руки, долго всматривался взаснеженный склон седловины.     -- Вот-те  и попали за перевал!  -- промолвил он удивленно. -- Придетсяобождать...     Я  подъехал ближе  к  нему и тоже посмотрел в сторону теперь уже хорошовидневшейся седловины. Это был перевал. Под ним  я заметил множество  черныхточек. Они двигались, то смешиваясь в одно пятно, то рассеиваясь по склону.     --  Звери, -- продолжал Василий,  -- не  могут одолеть  перевал, а мы слошадями --  и подавно!  Значит,  рановато  поехали,  нужно было  дней черездесяток трогаться...     А я  все продолжал осматривать седловину. Какая же масса  скопилась тамзверя!     --  Не пойму, что гонит их туда за хребет,  что за спешка, что им нужнотам, -- говорил Василий, удивленный поведением зверей.     Мы спустились к реке и лагерем расположились на берегу.     Мне очень  хотелось увидеть,  как  маралы, пробиваясь  через седловину,преодолеют  десятиметровую  толщу снега,  обрывающегося  стеной к  Кальте. АВасилия  мучил  другой  вопрос:  зачем спешат  они  туда,  на  южные  склоныбелогорья, в такую раннюю пору?     Два  дня  мы  с   утра  до  вечера   сидели  с  биноклем  на  одной  извозвышенностей,  откуда открывался вид  за  перевал. Маралы пришли  сюда  изразличных долин, расположенных севернее Канского белогорья. Молодняк и самкибродили  по  снегу  или  лежали, греясь на солнце.  Быки топтались под самымперевалом  и, пытаясь взобраться на верх отвесного надува, мяли ногами снег,прыгали,  обрывались. Иногда  все звери  вдруг, словно встревоженные чем-то,сбивались в одно  стадо и, повернув головы на юг, в сторону перевала,  долгостояли неподвижно, будто прислушиваясь.     На третий день рано утром Василий, собиравший  дрова для  костра, вдругпозвал меня к себе.     -- Смотри,  старый  зверь  прошел, -- сказал он, показывая на большой инеобычно  тупой след  марала.  -- Этот  бык наверняка  проведет  стадо черезперевал, ишь как торопился! -- и следопыт показал на длинный размах шага.     После завтрака я вышел на свой наблюдательный пост и был удивлен -- подперевалом не было зверей.     -- Поехали, -- сказал уверенно Василий. И мы стали седлать лошадей.     Тропа,  по которой  пришлось  продвигаться  дальше,  была проложена  поглубокому снегу. Какая поразительная  память у зверей! На проталинах снежнаястежка маралов точно  совпадала с  материковой тропою. Следовательно, маралышли строго над летней  тропой,  хотя ее и не было видно.  Оказывается, стоиттолько  один раз  зверю  пройти по новому  месту, пусть это будет хотя бы  враннем его возрасте, он  на всю жизнь запомнит этот  проход. Даже больше: онне забудет, где перебродил  реку, с какой стороны обходил колодник,  скалы игде по пути кормился.     Хотя тропа  была широкая и хорошо  утоптанная, все же  лошади  грузли вснегу и часто заваливались. Мы были благодарны  зверям, иначе нам ни за  чтоне пробиться за перевал. Пришлось бы с неделю ждать, пока тепло сгонит снег.     Добравшись  до  надува,  мы были  поражены, с  каким  упорством  маралыпробивали  себе  проход. Все там  было  утоптано, взбито;  словно на скотномдворе лежали кучи помета. Но перевал был взят совсем с другой стороны, левеетого места, где топтались звери.     -- Старый  бык  выручил...  не иначе.  Видно  не  все  звери знают этотпереход, -- сказал Василий.     Действительно, от надува, который так упорно осаждался  зверями, шла поснегу  вправо  глубокая  борозда. Она  была проложена  по крутому  откосу  иобходила боковую сопку.     После  больших  усилий  наши  лошади оказались на верху надува. На  днеперевальной седловины  мы пересекли  небольшое озеро, еще покрытое  льдом, ичерез несколько минут перед  нами развернулась  во  всей своей  красе долинаБерезовой речки. В глубину ее  сбегала извилистой  бороздой тропа. Ее, как имногие другие,  проложили звери. Нет иных переходов через Манское,  Канское,Агульское  белогорья,  через   дикие  ущелья  и  могучую  первобытную  тайгуВосточного  Саяна  кроме  тех, которые  проложены  необыкновенными дорожнымимастерами   --  маралами,  сокжоями,   медведями.  Даже  центральная,  болеенедоступная  часть  гор  пересекается  их  тропами и  существуют  они  там снезапамятных  времен.  Не бойся, выйдя на такую тропу, доверься ей, если онаидет в нужном для тебя  направлении. Трудно представить, каких усилий стоилобы человеку проникнуть в центр этих гор, если бы не было звериных троп.     Мы продвигались по седловине.     Поразительное различие существует  в  это время в  растительном покровепротивоположных  склонов  белогорий.  Северная  долина  освещается   солнцемгораздо  слабее, поэтому снеготаяние  значительно  задерживается,  тогда какюжная, наоборот, находится под сильным влиянием  солнечных лучей. Там отрогиуже пестрят цветами,  и ветер, налетающий  из  этих долин, несет с  собою насеверные  склоны  запах свежей зелени. Он-то  и будоражит  зверей, делая  ихнетерпеливыми.  Вот  почему, с  таким упорством они  рвутся  в это  время  ксолнечным долинам.     --  Весна  манит  зверя, чует  он зеленый  корм,  --  говорит  Василий,всматриваясь в позеленевшие склоны.     Мы спустились немного ниже  и, действительно, увидели лужайку, покрытуюнедавно  пробившейся  зеленью.  Мы  услышали  весеннюю  песню   проснувшихсяручейков.  Вдруг  кони все разом шарахнулись в сторону и стали вырываться. Яприготовил штуцер.     --  Медведь что ли близко,  -- сказал Василий, успокаивая похрапывающихживотных.     Он остался  с лошадьми,  а я пошел вперед. У  самого  спуска в распадоклежал мертвый  зверь. Подошел Василий  и по  следу,  отпечатанному на мягкойтраве, узнал  в нем  того  быка,  что  прошел в последнюю ночь  левее  нашейстоянки. Это  действительно  был  старый-престарый  зверь.  О  его  возрастесвидетельствовали,  прежде  всего  рога,  которые  в  глубокой  старости  несменяются,  то   есть  не  отпадают.  В  этом  возрасте   они  теряют   своюсимметричность и форму. У того мертвого быка были прошлогодние рога. Они  неимели разветвлений и торчали как обрубки. Шуба на нем тоже, уже больше года,не сменялась.     --  Вот  она,  звериная  старость, на ходу  умер... --  грустно  сказалВасилий.     А я  думал  о  другом.  Наверное, жизнь этого марала  прошла  в  долинеБерезовой речки,  что  лежала перед его потухшими глазами. Видимо, и родилсяон в  одном  из многочисленных цирков и  под тенью  душистой  кашкары прошлипервые дни его жизни. Там, на  альпийских лугах,  что украшают вершины  этихсказочных  гор,  он проводил  весну, лето и осень,  питаясь сочной  зеленью,нежась  солнцем  и прохладой.  Но  холодные  зимы  заставляли  его  ежегоднопредпринимать длительные путешествия на север, в низовья  реки Кан или Пезо,чтобы с наступлением тепла снова вернуться в родные места.     Так  прошла его жизнь.  И вот уже  старый,  возвращаясь последний раз сзимовки,  он  торопился,  предчувствуя  скорую смерть.  Но  желание еще  развзглянуть на те сказочные горы, что окружают любимую долину, вдохнуть теплыйвоздух  и   отведать  свежей  травы  было  превыше  всего.  Может  быть,  ондействительно был тем нетерпеливым смельчаком, кто первым преодолел перевал.У  него еще  хватило сил добраться  до  зеленого  пригорка, и,  умирая,  он,вероятно, видел перед собою родную долину и вдохнул аромат альпийских лугов.     Я  склонился  к  голове марала  и приоткрыл  тощие губы. Между  старых,расшатанных зубов торчала щепотка свежей травы.     Мы обвели  стороной все еще  похрапывающих лошадей  и  стали спускатьсявниз к  серебристой  реке, что  змейкой  тянулась  по  темному фону кедровойтайги.

x x x

      Поднимаясь  к  Березовой  речке,  наш  караван   к  концу  дня   достигправобережного  притока,  сбегающего   белоснежными   скачками  по   крутомукаменистому руслу. Тропа разбилась на множество  мелких тропок и затерялась,и мы, не найдя брода, решили заночевать. Выбрали поляну, расседлали уставшихлошадей, развели костер. Появилось полчище комаров, люди отбивались от гнусаруками, натягивали на  головы сетки, но все  это не избавляло  от  мучений итолько ветерок, изредка забегавший в лагерь, приносил минутную передышку.     Из  нашего  меню  совсем  выпали хлеб,  сахар, каши  и консервированныепродукты. Ужин состоял  из копченого мяса и  черемши, которую  мы  поедали вогромном количестве. Черемшу ели в  походе,  на временных остановках, словомпри  всяком удобном случав. Она  должна  была  заполнять пустоту  желудка  иобманывать голод.     После ужина еще оставалось много времени.     Кто  мог воздержаться,  не выйти в  такой  чудесный  вечер  на  ближнюювозвышенность, чтобы  с высоты не взглянуть вперед на предстоящий путь. Ведьс тропы мы видели только  окружающую  нас лесную чащу, изредка дно долины дабоковые отроги гор  --  все это не давало представления о местности, которуюотряд пересекал.     Со  мною на вершину увязался Черня. Добравшись до первой  разложины, мыстали  подниматься  по гребню, заваленному  крупными обломками и  прикрытомузеленым покровом из мясистых  листьев бадана.  Воздух до того был прозрачен,что  терялось  понятие  о   расстоянии.  Недосягаемая  глазу   дневная  дальприближалась вплотную, казалось, можно до  нее дотронуться протянутой рукою.Прекрасен вечерний пейзаж. К  сожалению, он  еще не  изучен  художником,  невоспет  поэтом, хотя  и  хранит в  себе много  своеобразия, могущества дикойприроды,  несравнимый  по  изяществу  этюд. В  вечернем ландшафте  нет яркихцветов, все завуалировано  прозрачно-сиреневой дымкой надвигающихся сумерек.Но разве  можно  представить себе  что-либо  более  привлекательное,  нежелибеспрерывные  пространства  кедровой тайги  с  латками  цветистых еланей  и,выглядывающими из глубины  леса зазубренными  утесами, со  снежными  пиками,нависшими  над  мрачными  провалами.  Кажется,  задержал  бы  вечер и  вечнолюбовался пейзажем Восточного Саяна, до того он прекрасен в непосредственнойблизости.     По вершинам  гор  уже  расстилался  нежнолиловый  отсвет заката.  Снизуподкрадывалась   тихая  безмятежная  ночь.  Пернатые  музыканты  заканчивалихвалебный гимн убегающему дню. Все засыпало в  приятной истоме, и только дымкостра лениво клубился  далеко внизу над стоянкой, да крепко тянуло душистойсмолою, прелью скал и дуплом.     Мое внимание неожиданно привлек лай Черни. Я прислушался и удивился: накого  это  он, разве соболя  загнал в  россыпь, больше  некому  быть  тут накаменистом  гребне? А лай  скоро перешел  в  яростную  схватку. Слух  уловилвозню, рычанье и  взвизгивание  от боли. От звонкого эха пробудилась долина,откликнулись  угрюмые  громады гор  и, словно  в  испуге,  начала  торопливогаснуть  заря. Я в нерешительности стоял на возвышенности, напрасно  пытаясьразгадать, с кем связался Черня. Теперь было ясно, что это не соболь.     Лай  вдруг  сорвался  с места, стал удаляться к видневшимся на косогорескалам  и  там  замер низкой нотой. Но скоро возобновился.  Казалось,  будтокто-то размеренно  бил  молотком  по  пустой  бочке. Это  озадачило меня.  Ябросился вниз к скалам на помощь Черне.  На ходу привел в готовность штуцер.Ноги  скользили  по  листьям  бадана, руки то  и дело  хватались  за  кусты,удерживая  тело на крутизне. А в воображении уже выплывало то медвежья пастьс ржавыми клыками, то силуэт затаившейся рыси. По пути показалась альпийскаялужайка,  истоптанная  следами.  Стал  рассматривать  их  и удивился: совсемнедавно здесь паслись самка марала с  теленком. Тут же я увидел  и отпечаткилап кобеля.     Не было сомнения -- Черня угнал  маралов и, вероятно, уже расправился стеленком,  в этом возрасте  он  еще  не  способен  защищаться  или  спастисьбегством.  И как бы  в  доказательство  моей догадки лай стих. Бегу  дальше,тороплюсь,  еще  надеюсь  спасти  малыша и  ругаю  себя  за оплошность,  чтоотпустил со шкворни  кобеля. Вот уж и скалы вырвались неясным контуром из-залохматых  вершин деревьев. До  слуха  долетает возня,  треск,  хруст, грохотскатывающихся камней в  пропасть. На ходу выламываю  хворостину, хочется  отвсей души  отстегать кобеля,  чтобы и впредь  не повадно было связываться  стелятами. Спотыкаюсь по обломкам, кричу не своим голосом угрожая собаке  и стревогой  посматриваю  на  потемневшее  небо.  В  объятиях ночи уже  затухлаобманутая  заря.  Вот  и  край  скалы.  Вижу  Черню   под  толстым   кедром,оглядываюсь,  вокруг  никого нет,  а собака  с яростью грызет ствол  дерева,прыгает на него и,  падая, сталкивает обломки со скалы. Перевожу  взгляд  навершину  кедра и от  неожиданности замираю. "Кто  это там над сводом  темныхкрон?" --  мелькнуло в голове, и я поймал на себе две зеленоватых фары глаз.Они стали медленно сужаться, но  не потухли, и  до  слуха донеслось  гневноеворчание. Только внимательно присмотревшись,  я увидел.  черный  комок и  порыжим пятнам на шерсти узнал крупную росомаху. Она животом повисла на сучке,опустив низко косматые лапы и пестрый хвост. Одно мгновение,  я еще не успелсбросить  с  плеча  штуцер,  как хищник  легким  движением  отбросил упругоетуловище на край толстой ветки и с решительностью, свойственной только этомузверю, покатился по кронам  вниз. Черня ловким прыжком поймал его на лету, ипошла  потасовка.  Оба противника  обладали достаточной ловкостью, чтобы  несдаться друг другу. Схватка была смертельной. Замелькали  разъяренные пасти,хвосты, лапы. Все  же кобелю  удалось свалить росомаху и стиснуть клыкастымичелюстями  горло.  Послышался предсмертный  хрип,  сопение.  Но не  успел  яподскочить к дерущимся, как росомаха,  изловчившись, сильным  рывком  заднихног  перебросила  собаку  через  голову и,  не  удержавшись,  вместе  с  нейсорвалась  со скалы. Грохот камней, сбитых падающим" телами, был мне ответомв темноте.     Я подошел к обрыву  и ужаснулся, увидев пустоту. Из: ее глубины все ещедоносился  шорох, непонятные  вздохи,  будто кто-то  устраивал  себе  ночнойпокой. Затем все стихло. "Неужели погиб Черня?" -- как молния поразила: меняэта  мысль. Потерять  так глупо  собаку было непростительно. Кругом ночь, нигоризонта, ни  дыма  костра, только силуэты ближних кедров  да темень.  Кудаидти? Решил  выбираться к гребню  -- все равно не  найти собаки. Шел ощупью,заслоняя руками лицо, а  в голове  боль, неразбериха от всего  случившегося.Внизу  у  табора  послышался   выстрел   --  это  наши   обеспокоились  моимотсутствием,  подавали  сигналы.  И  я,  разрядив в  воздух штуцер,  зашагалбодрее.     В лагере никто не спал. Легкий ветерок трепал пo темноте багровое пламякостра.  Я  рассказал  подробно  о  случившемся  и  пережил молчаливый упректоварищей за гибель любимой собаки. Решили рано  утром сходить под скалу. Наэтом мы закончили первый день путешествия по Березовой речке.     Я долго не мог уснуть -- к лицу липли комары, мешали мысли. Вспомниласьальпийская  лужайка в кедрачах, где  паслись маралы. Трудно было  ошибиться,увидев  там  следы их и собаки, однако только теперь можно было представить,что произошло там. Возможно Черня: учуял зверей и бросился на запах, а в этовремя  росомаха  скрадывала  телка и  попалась Черне прежде,  чем  он достиглужайки, иначе он не бросил бы  маралов. В наших собаках  живет непримиримаязлоба  ко всем  хищникам,  будь то медведь,  рысь,  соболь, вот почему  он исвязался с росомахой.     Ночью нас разбудил тревожный голос Павла Назаровича.     -- Встаньте, собака воет, слышите!     Все вскочили. Из шума речного потока доносился затяжной  вой Черни. Вылон тяжело, нутром обрывая звук на низкой ноте.     -- Не иначе заблудился, -- сказал кто-то.     Мы  с Прокопием  быстро оделись и бросились вверх по реке.  Лунный светполосами голубого дыма  прорезал просветы между деревьев. Тускло серебриласьроса на травах, в цветах, под ногами. Мы бежали долго, изредка задерживаясь,чтобы уточнить направление, а вой  слышался реже, тише. Вот и  разложина, покоторой  вечером  я свернул на гребень. Постояли,  послушали,  не зная, кудабежать. Робкий рассвет золотил вершины гор. В чашу проникало  утро с запахомцветущего  луга,  с  песнями  пробудившихся птиц, с  затухающими звездами  вголубом просторе неба.     --  Где же  он может  быть? --  произнес шепотом  Прокопий,  напряженновсматриваясь в сумрак леса.     Вдруг,  совсем рядом, коротко взвыл кобель и на противоположной сторонелуга, раздвигаясь, зашевелилась трава  -- это Черня  волоком тащил  по землесвой  отбитый зад.  Мы  подбежали  к  нему.  Собака, будто  не  замечая нас,взвизгивала от ужасной боли.  Из открытого рта свисал сухой язык. Дышала онатяжело, как в. жаркий день после утомительного бега. Нагрудная белая манишкапестрела засохшей кровью. Я склонился, и в его мутном  взгляде уловил мольбуо помощи...     Совсем  рассвело, когда  мы принесли Черню  в  лагерь.  К  счастью,  онотделался только ушибами, это радовало  всех. Нам не удалось узнать,  что жепроизошло  с  дерущимися  под  скалою.  Да  мы  и  не  старались  разгадать,обрадовавшись,  что собака  осталась  жива. На  ее  груди мы  не  нашли ран,следовательно, кровь на манишке была росомахи, которую он, видимо,  так и невыпустил из мертвой схватки челюстей.     С выступлением пришлось задержаться. Сплели корзину для больного Черни,и он продолжал путешествовать на вьюке.     Я ушел  вперед, чтобы без  шума каравана  созерцать окружающий нас мир,переполненный загадочностью, ароматом лугов, обилием красок. Когда остаешьсяодин   среди   природы,   да  еще  такой  чудесной  как   Саянская,  --  всевоспринимается легко, ярко запоминается. Загрубевшая в походах жизнь кажетсябессмертной, легкой,  ласковой. В этом одиноком  свидании с  природой  она иоткрывается человеку  более  доверчиво. Шаг  за  шагом тропа уводила  меня кзазубренным вершинам.     ... Долина Березовой речки, пожалуй, одна из самых светлых и просторныхдолин, какие  мы встречали в этой части Восточного  Саяна. Наши лошади моглибеспрепятственно  передвигаться в необходимом  направлении.  Не  нужно  былопрокладывать себе путь топором  даже через могучий  лес, местами покрывающийложе долины в нижней ее части. Глазам открывалось необычное сочетание полян,леса и  скал. Обширные  елани  были украшены рощицами  белоснежных  берез  иполосками угрюмых  кедров. Они прорезались  с  боков искрящимися  ручейками,сбегающими  вниз  по  скалам.  Лучи  поднявшегося  солнца,  проникая  сквозьразреженную крону деревьев, отбрасывали на ковер из диких цветов причудливыеузоры теней.     К концу второго дня  мы увидели перед собою верхнюю развилину Березовойречки.  Одна  тропа шла  прямо через Кальтинский  перевал, куда  тянулась  исветлая долина, перехваченная перелесками  и  цветастыми еланями. Вторая же,по которой нам нужно было идти, свернула влево и затерялась в узком ущелье.     -- Торопитесь,  -- сказал Павел  Назарович, с  тревогой посматривая  назатянутое облаками небо. -- Дождь будет, вода придет -- тогда не перебродитьнам реку.     Он непременно хотел  в этот же  день  попасть  на противоположный берегБерезовой. Караван  тронулся  и  скоро скрылся в лесу,  прикрывающем вход  вущелье.     Не  прошли мы  и  пяти километров, как из-за  поворота  послышался  шумпорога. Слева надвинулись крутые горы и скалами оборвались у реки. Тропа, неизменяя  направления, подвела  нас  к  этим  скалам  и поползла  наверх.  Мыостановились. Слишком крут был  подъем. Попытка  перебродить  реку ниже скалуспеха  не имела.  Даже без  дождя воды было  много. Это свидетельствовало оналичии  снега по лощинам южного склона Пезинского белогорья. Пришлось сновавернуться к тропе  и осмотреть ее. Она обходит  скалы верхом  и метров черездвести спускается  к  реке. Но  в  том  месте,  где начинается  спуск, зверипробираются  узким  карнизом,  по которому  лошадям,  да еще  с вьюками,  непройти. Кроме того, чтобы попасть на карниз, нужно сделать примерно метровыйпрыжок  вниз.  Мы  соорудили помост из бревен, расширили  настилом карниз  итолько  тогда, с  большой  осторожностью, провели  расседланных  лошадей. Нокаково было наше разочарование,  когда тропа за спуском оборвалась  у самогоберега реки, а  выше виднелись совершенно недоступные скалы. Место оказалосьнастолько узким, что негде даже поставить палатку.     -- Эко досада, промазал, надо бы ниже поискать брод, а тут, пожалуй, неперейдешь, в порог затянет, -- сокрушался Павел Назарович.     Надо  бы вернуться, но уже было поздно, не  успеть до  темноты провестилошадей  по  карнизу. Оставалось  одно:  "ощупать"  брод и  в  случае  удачиперебраться с лошадьми на противоположный  берег, а  вьюки оставить до  утраздесь.     -- Я ошибся, мне и исправлять, -- сказал Павел Назарович.     -- В чем же ваша ошибка? -- спросил я его.     -- Видишь, место какое неладное, надо бы разведать, а затем идти.     -- Может  еще переберемся. Степан, садись на Карьку и пробуй, -- сказаля, обращаясь к Козлову.     Тот снял с ног ичиги, сбросил фуфайку и взял в руки повод.     -- Стой, -- подошел к нему Зудов, -- поеду я.     Тон старика не допускал возражений.     Он отобрал  у  Козлова  Карьку, подвел  к  берегу  и  стал  разуваться.Содержимое карманов -- табак, спички,  трубку и всякую мелочь -- он сложил вшапку-ушанку, глубоко  натянул ее на  голову  и подвязал  крепким узлом  подподбородком, рубаху вобрал в засученные до колен штаны.     Мы с тревогой посматривали  на бурлящий порог,  обрывающийся  ниже" насотвесной стеною в  глубокую воронку. Упаси бог затянет... Хорошо, что ширинарусла составляла не более двадцати пяти метров, но вода скатывалась  валом согромной быстротой.     -- Будьте осторожны, -- сказал я.     -- Ничего,  перебродим,  -- отвечал Павел Назарович,  укладывая  поверхседла полушубок.     Подтянув Карьке подпруги и водрузившись на коня,  он спустился  в воду.Река яростно  набросилась на коня, стала жать его книзу. Карька заупрямился,полез на вал и, повинуясь седоку, рванулся  к  противоположному  берегу.  Насередине реки  конь вдруг заспотыкался, упал, вода  накрыла его. Еще секунда--  и на поверхность  всплыли  вначале  полушубок,  затем Павел Назарович. АКарька, делая попытки найти опору, дважды прыгнул и повернул  назад к нашемуберегу, но поток снова отбросил его к  скалам. Мы видели, как  конь, пытаясьзадержаться, бился о каменные глыбы, сопротивлялся течению, пока  не попал вжерло порога и не был безжалостно сброшен в омут. Больше мы его не видели.     А в это время  Павел Назарович с  ичигами  и брюками на  шее, в фуфайкеловил  полушубок. Мы  подняли крик,  пытаясь  предупредить его о смертельнойопасности, -- ведь порог уже был близок, но наши голоса глохли в  узкой щелискал, нависших над  рекою.  Я выстрелил  из штуцера  --  и это  не  помогло.Наконец,  старик  поймал  полушубок и, видно,  только тогда понял весь  ужассвоего положения.  Собрав все силы, он  стал прибиваться к левому берегу, новода тащила его вниз. Вот он уже у  самого водопада, мелькнул  полушубок, норука успела схватиться за ветку черемухи, нагнувшейся над рекою.     Старик повис над водопадом, но полушубка не выпустил, зажав его ногами.     Кто-то побежал по тропе на верх скалы, остальные растерялись, и  толькоКозлов в одно мгновение оказался в реке. Разрезая сильными руками волны,  ондобрался до противоположного берега  и скоро был возле Павла Назаровича, всееще державшегося за ветку.     Мы видели, как Козлов вытащил старика на берег, и только тогда пришли всебя от волнения.     Заморосил  дождь. На той стороне, где теперь  находились наши товарищи,рос молодой лес. В нем нельзя было ни укрыться от дождя, ни развести костра.Пришлось браться за топоры и валить кедры, чтобы сделать кладки через русло.Деревья  ломались, не доставали вершинами противоположного берега или падалинаискось в реку, и их уносила вода. Только шестой кедр  лег удачно, упершисьв  берега. Мы перетащили по нему вещи  и,  прежде чем  пошел сильный  дождь,успели поставить палатку. Лошади остались на ночь привязанными к деревьям надругом берегу.     Павел  Назарович  лежал  голый  в  моем  спальном  мешке  и,  постоянновздрагивая, что-то бурчал. Когда ужин был готов и в палатке  зажгли свет, онпробудился, отбросил  капюшон  и  долго  смотрел на  нас  каким-то  страннымсвинцовым взглядом, точно не понимая, где он находится. Кружка  горячего чаясогрела старика. Он вылез из мешка, оделся и, не сказав ни  слова,  разыскалсвой  кисет.  Все  чувствовали  себя  виноватыми  перед  ним,   а  молчание,воцарившееся в палатке, только усугубляло напряженность. И действительно, мыбыли  гораздо  моложе,  сильнее и  не  должны  были  разрешать  ему  первомупереходить реку Но теперь поздно исправлять ошибку.     -- Это, Степа,  тебе,  -- сказал Павел Назарович, подавая  Козлову тугонабитую  чистым  самосадом  трубку. --  Спасибо. Видно, суждено старику  ещеповидаться со старухой. Нынче ведь уже второй раз тону...     Лебедев с завистью смотрел на Степана. Даже мне, некурящему человеку, ито  вдруг  захотелось  покурить  из  этой, казавшейся  символической трубки.Последняя  щепотка  табаку   была  искренне   преподнесена  Козлову  в  знакблагодарности.     -- Зачем  вам понадобилось ловить полушубок? Павел  Назарович удивленнопосмотрел на меня.     -- Да ведь он же казенный, как же...     -- А если бы погибли и вы вместе с полушубком, тогда что?     -- Раз взялся, так уж нечего рассуждать: если бы да кабы. Что мог, то испас. А то сказали бы  -- коня утопил, да еще полушубок казенный... А насчетутонуть, -- добавил он: -- смерти бояться -- в тайгу нечего ходить.     Нам  трудно  было убедить Павла Назаровича,  что такой  риск из-за вещиникому  не нужен. Но в то  же время мы  понимали, что дело  тут  не только влошади  и в  казенном полушубке. Зудов не хотел  терять авторитета  бывалоготаежника, боялся показаться старым и бессильным.     Думая о нем, я вспомнил историю о старом таежнике дедушке Сидоре.

x x x

      В 1936 году,  возвращаясь  с Охотского побережья, я заехал  с ПрокопиемДнепровским  на  станцию Харагун,  недалеко  от  Читы.  Было  это осенью,  всередине  октября.  Мимо  дома,  где   мы  остановились,   каждое  утро  шлипромышленники  с  лошадьми,  завьюченными туго набитыми мешками,  с ружьями,собаками. И  вот как-то утром я стоял  за воротами и с завистью  смотрел  набольшой караван охотников, пересекавший поселок.     -- Чьи будете? -- спросил хриплый голос.     На завалинке сидел старик с приподнятой рукой.     -- Калашниковы, -- ответил кто-то из охотников.     -- За Онон?     -- За Онон, дедушка, собирайся, догоняй!     Но у старика вдруг упала рука, низко опустилась голова.     Когда лошади прошли и пыль рассеялась, я подошел к нему и присел рядом.Старик плакал, но без слез, тихо всхлипывая. Невыносимо стало жаль его.     На  нем  была  поношенная  однорядка,  подвязанная  ветхим  кушаком, накотором  висели  ножны от  охотничьего ножа,  а  на ногах  валенки, покрытыебесчисленными латками.     Глубокие морщины  избороздили  его лицо.  Глаза,  маленькие,  затянутыемолочной мутью, были безжизненны, но  в чертах лица  сохранилось еще  что-топриятное, то, что оставляет природа  на  лицах у людей, которые долго  или втечение всей жизни соприкасаются с нею.     -- О чем, дедушка, плачешь? -- спросил я наконец.     -- А зачем это тебе, ради забавы? -- ответил тихий старческий голос.     -- Я, дедушка, сейчас  видел,  как проходили белковщики,  и слышал  вашразговор с  ними, вот и  подошел узнать, какое же горе связывает вас с этимиохотниками.     -- Ты чей же будешь?     -- Нездешний, -- ответил я.     -- Нездешний... значит, издалека... Мое горе никому не нужное, паря, даи  никому  не  понять  его. Был  Сидор  охотником, тайгу  ломал, медведя  нарогатину брал,  конские вьюки  в поняжке носил,  и не  стало его  -- сотлел,высох... -- И он задумался.     А в это время  из  переулка показались три человека  и две  завьюченныелошади; они еще не поравнялись с нами, а уж старик насторожился.     -- Охотники? -- спросил он меня.     -- Да, -- ответил я.     --  Здравствуй,   дедушка  Сидор,   --   произнес  подошедший   к   нампромышленник, -- Мы Сахалтуевы, в хребет идем.     -- Это Степана-то парни?     -- Степана. Разреши нам нынче в твоем зимовье на Усмуне поселиться.     Старик  вдруг спохватился, словно что-то вспомнив, закачал головою, какбы в знак согласия, и добавил.     -- Смотрите, только не  сожгите  его.  Огня  зря не  бросайте  в тайге,берегите ее от пожара, да не растащите мои капканы-снасти, что на лабазе.     Охотник  поблагодарил и  скрылся  за  поворотом  улицы. А я смотрел  настарика и думал: "Неужели он еще собирается промышлять?"     --  Раньше  меня,  бывало,  никто  на Усмун  не попадал,  --  продолжалрассказывать  все так же  тихо  дедушка Сидор. --  Лучших  соболей никто  неловил. На своих солонцах я бил  таких пантачей  --  другим и не снилось. Вотэтими  ногами не одну тропу проложил по Усмунским хребтам, -- и он, отбросивполы однорядки, показал на тонкие, как плети, ноги. -- Ты спрашиваешь, какоеу меня горе? Силу потерял, ослеп, ноги отказали, а тайгу все не могу забыть.Стоит она  передо мною, как живая: с  полянами, зимовьями, ловушками -- и неосвободиться мне от нее никогда. Люди идут в тайгу на промысел, а я сижу тутна завалинке, словно пришитый. И за что такие муки?..     -- А сколько вам лет, дедушка? -- спросил я после короткого молчания.     -- Кажется, недавно, паря, минуло сто.

x x x

      И  вот  теперь  Павел  Назарович  напомнил  мне  дедушку  Сидора  своеюпривязанностью к тайге, никогда не гаснущей к ней любовью.     А дождь мелкий, надоедливый шел  и шел. По-над рекою медленно проползалв  темноту туман.  Время от времени в разрывах  облаков появлялись ненадолгозвезды. В природе приглушенный покой, только порог неуемно ревел  в щели, даизредка из недр промокшего леса доносился неодобрительный гул.     Козлов  терпеливо  дождался конца ужина и  только  тогда зажег  трубку.Курил он жадно, а Лебедев умоляющим взглядом следил за ним.     -- Ну, хватит, Степа, нас ведь двое, -- просил он.     -- Не приставай, сам знаю, когда дать, -- и раз за разом затянулся.     Утром  прорвалось солнце.  Береговые скалы  покрылись  полосками ржавыхподтеков. Земля, камни парились, и тучи снова грозились дождем.  Мы с ПавломНазаровичем  сразу же ушли вниз по реке  искать Карьку, живого или мертвого.Уровень  воды в реке поднялся за  ночь почти  на  метр. Русло переполнилось,порог  бушевал,  страшно  было  смотреть.  Конь, видимо, погиб, и его снеслодалеко вниз. Вернулись ни с чем.     Товарищи уже перетащили груз к палатке, перевели на веревках через рекулошадей. Накормив животных,  мы свернули лагерь и сопровождаемые дождем ушлик вершине  Березовой  речки.  Трава, кустарник,  хвоя  гнулись  под тяжестьювлаги,  почва до отказа  напиталась водою. Лошади грузли. Редела тайга,  всебольше  уступая  место  луговинам.  В  невысоком  травостое  много  черемши,красовалась алтайская фиалка, белые цветы троечника,  душистый майник. Тропанеизменно сохраняла  северное направление и вечером  подвела нас к  подножьюПезинского белогорья. Там проходит  и граница леса, обозначенная толстеннымикедрами-одиночками.  Мы  достигли  зоны  альпийских  лугов,   которые  здесьперемежаются с полосами карликовой березки, ив, рододендронов.     Пезинское  белогорье  представляет  собою  небольшой  довольно  плоскийгорный  барьер и  служит  продолжением  Манского белогорья.  На  востоке оноупирается в Канские пикообразные  гряды. В складках Пезинского белогорья и возерах  берет  начало  множестве речек,  в  том  числе Пезо,  правые  истокиБерезовой, Тумановка. Главная  вершина Пезинского белогорья Зарод, к котороймы стремились,  расположена  в  восточной части белогорья.  Под  вершиной, сюжной  стороны, имеется слабо  выраженный  цирк. В глубине этого цирка лежитпродолговатое озеро, из которого вытекает шумливый ключик -- исток Березовойречки. На берегу его отряд и разбил свой последний лагерь.     Отпустив лошадей,  мы наскоро  поставили палатку и. укрывшись под  ней,молча  прислушивались,  как  по крыше  барабанил дождь.  Длительная непогодапринесла сильное похолодание. Пошел снег. Бедные альпийцы, зима их застала вполном цвету, в благоухании. И что  же случилось? Не осталось на поверхностифиалок, безнадежно склонили  свои головки оранжевые огоньки,  повяли зеленыеростки лука,  осечки,  окружавшие  берега озера.  А  снег  все шел,  пока неупрятал под собою красочный покров полян.     Ночью я проснулся  от  стука  топора --  это Павел Назарович суетился узатухшего огнища.  Ни туч, ни тумана не осталось. Над нами светился звездныйкупол неба.     -- Не могу уснуть без костра, -- проклятая привычка. И дома мучаюсь, --сказал старик, вздрагивая всем телом.     От  лета  не осталось  и следа. Снег  покрыл  свинцовой белизною склоныбелогорья,  распадки  и  пушистыми  гирляндами  украсил  кедры.  Лишь  озерооставалось  попрежнему  темнобирюзового  цвета и  от чуть заметного волненияпереливалось  лунным  блеском.  Против  палатки  скучились, понурив  головы,лошади.  Казалось, только  один ручеек, вытекающий из озера, продолжал жить.Пробиваясь по узкому руслу, он, не смолкая, тянет свою однотонную песню.     Восход солнца застал меня с Лебедевым поднимающимся на  вершину гольца.Ноги мерзли,  было  холодно,  и мы еле согревались ходом.  Снежное покрывалосглаживало шероховатую поверхность белогорья. Ни тумана на горах, ни облаковв  небе!  Впереди нас ждало горькое разочарование -- высота гольца оказаласьнезначительной.  Ее  перекрывали близко расположенные  второстепенные  грядыКанского белогорья и закрывали собою видимость на восток. Все старания найтихотя бы узкую щель между гольцами, в просвете которых, можно было бы увидетьдалекий  горизонт,  оказались  тщетными.  Пришлось  ограничиться   изучениемрельефа  только  Пезинского белогорья и зарисовками горизонтов. Так неудачнокончился наш поход.     К  полдню  снег согнало и снова запестрели лужайки. Расплылась теплынь.Появился комар. На Пезинском белогорье мы встретили довольно большие площадиальпийской лишайниковой тундры. Отсутствие тундры на  второстепенных отрогахобусловливается,  видимо, наличием россыпей.  Пятна  тундры прикрыты  мелкойщебенкой  --  это остатки  валунов, разрушенных  действием  внешних агентов.Растительный покров тундры бедный. В  основном здесь  лишайники, местами ониобразуют пушистый  ковер  из  нежно-бледного ягеля.  Кустарник  приземистый,корявый, чаще не смешанный друг с  другом, и растет группами с преобладаниемто  одного, то  другого  вида. Наибольшее  распространение имеет:  брусника,кашкара,  различные  ивы,  иногда крошечных  размеров, березка круглолистая.Встречались синие  колокольчики,  горечавка,  патриния  с  желтыми  цветами,собранными  в  плотном  щитковидном  соцветии, смолевка,  образующая  густойдерновник,  зубровка алтайская и душистый колосок. Все эти растения  селятсяразрозненно на влажных местах и не составляют сплошного покрова.     На  одной из  седловин  мы впервые,  за  все время нашего  путешествия,начиная от поселка Черемшанка,  увидели лиственницы Маленькие,  исхлестанныеветрами,  изувеченные стужей, они пришли сюда по северным склонам  белогорьяиз  глубокой долины  Пезо.  Выбравшись  наверх, деревья  как  бы  замерли  вугрожающих позах. С противоположной  стороны  седловины лиственниц встречаютгорбами старые кедры, не  пропускающие  их на жительство в солнечные долины.Именно там по северным граням  Пезинского, Канского, Агульского  белогорий ипроходят южные границы распространения лиственницы (по отношению Центральнойчасти Восточного Саяна). Отсутствие ее на  Кизире  и по  всем многочисленнымпритокам, вероятно, объясняется только особенностями  почвы. Ибо в борьбе  склиматическими  условиями это  дерево  более  выносливое и  имеет по  Сибиринаибольшее распространение.     В одиннадцать  часов мы уже спускались вниз. Торопились, чтобы в тот жедень переправиться на  правый берег Березовой речки. Черня повеселел, но ещене мог ходить, ехал на вьюке. После снегопада уровень воды снизился и лошадиблагополучно   миновали  опасный  брод.  Но   нас   продолжали  преследоватьнеприятности.     Оставалось  перевести караван по карнизу. Дальше  путь был  свободен отпрепятствий. Лошадей расседлали, кроме кобылицы  Звездочки,  на которой былипочти пустые сумы  из-под  продуктов да кухонная посуда, привязанная на верхседла. Вначале мы перетащили груз,  затем перевели передового коня Соломона.Очередь дошла до Звездочки.     За  карнизом,  в том  самом месте, где ей  нужно было сделать небольшойпрыжок на верх  скалы, лошадь оступилась и повисла на карнизе. Она  забиласьпередними  ногами,  пытаясь  уцепиться  за  кромку  скалы,  но  сорвалась  впропасть,  сделала  в  воздухе  сальто и  у самой  воды ударилась  головою осливной камень. Поток  мгновенно подхватил  лошадь и кинул в порог. Вместе снею чуть не слетел туда и Козлов, пытавшийся удержать ее за повод.     Мы замешкались, затем бросились вниз по тропе с надеждой перехватить наперекате  труп Звездочки. Оставшийся на  скале  Соломон, не видя возле  себялошадей, громко заржал.     Люди находились метрах в трехстах за порогом.     -- Слышишь, сдается мне, конь кричит? -- сказал остановившийся Лебедев.     -- Да это наши на скале, -- ответил я.     -- Нет, прислушайтесь.     Действительно, из-под порога доносился какой-то странный  крик, похожийна ржание.     По  тропе,  догоняя  нас,  бежал  Павел  Назарович.  Полы  его  кафтанаразвевались по ветру, он махал руками и о чем-то предупреждал.     -- Звездочка-то жива, под порогом, -- услышали мы.     -- Не может быть.     -- Кричит, ей-богу, кричит! -- убеждал нас старик.     Мы  повернули. Я не верил, чтобы кобылица могла остаться живой, падая стридцатиметровой  скалы,  да   еще   на   каменную  площадку.   И   что  же?Действительно,  под  самым  порогом ржала лошадь,  как  бы  отвечая  на крикСоломона. Но попасть к ней было не так просто.     Порог проходит  в  узкой  щели, и  вода, падая  с трехметровой  высоты,образует  широкий омут.  Справа,  где мы находились,  в скале  было  большоеуглубление,  охраняемое  снизу и  сверху неприступными  скалами. Оттуда-то идоносился  крик лошади.  Попасть  к ней  можно было  только  вплавь,  снизу,пользуясь   обратным  течением  омута.  Снова  связали   вьючки,  и  Козлов,раздевшись, поплыл с концом веревки. Мы очень волновались.     Через несколько минут из-за скалы показалась голова  Козлова. Мы дружнопотянули веревку.     -- Да ведь это Карька! -- крикнул Павел Назарович, и все остолбенели.     Действительно, следом  за Козловым плыл Карька, а не Звездочка,  как мыожидали. Теперь все стало понятным.     Карька, сбитый водою, как оказалось,  не погиб в пороге, а был выброшенна  берег в углубление скалы. Оттуда ему никогда  бы не выбраться без помощичеловека. Не подними крика Соломон, на который откликнулся Карька, мы прошлибы с караваном мимо, а конь остался бы, обреченный на голодную смерть. Послеосмотра оказалось,  что у  коня  не  было ни  царапины, ни единого ушиба, ноголод основательно подтянул ему бока.     Товарищи с лошадьми ушли  вниз и должны были остановиться на  ночь нижеразвилины, а я с Прокопием направился вдоль реки искать Звездочку.     Вода умеет прятать свою добычу, но на одном из перекатов,  в несколькихкилометрах ниже  порога, мы  нашли свои  сумы. Лошади  не  было.  Жаль  былоЗвездочку, самую молодую нашу кобылицу.     Возвращались на  стоянку  береговой  чащей,  по  чуть  заметной  тропе.Прокопий  шел сзади. Оставалось метров пятьсот до палаток.  Вдруг послышалсяего окрик. Я оглянулся. Нагнувшись к  земле, он что-то рассматривал. Когда яподошел,  он показал рукой на скорлупку  от яиц и  только  что вылупившегосямертвого птенчика.  А я ничего  этого  не видел, хотя  проходил там же.  Дляследопыта найти мертвого  птенца на тропе уже явление необычное,  вызывающеежелание разгадать, что за несчастье случилось с этим малышом.     --  А  вот и  гнездо,  --  сказал  я,  показывая  на  круглый  комочек,прилепившийся  к  развилине ветки  над  нашими  головами. -- Видно,  упал...Пошли, -- предложил я Прокопию.     Он отрицательно покачал головой.     --  Птенец  ведь только  что  вылупился  ему  не  упасть  самому...  --рассуждал следопыт.  -- Ежели гнездо хищник разграбил, то как же он этого неподобрал? -- Прокопий, не торопясь, снял котомку, приставил  к  березке своюбердану и стал взбираться на дерево.     Я наблюдал.  Он  добрался до гнезда,  заглянул в него и вдруг  округлилглаза и лицо вытянулось от удивления.     -- Что там такое? -- не выдержал я.     -- Тут только один птенчик,  но,  он совсем не похож на" этот: какой-тосмешной, большеротый, пузатый.     Над нами закружилась пара юрков. Они  подняли панический крик, будто мысобирались отобрать их единственного птенца.     Прокопий походил по траве, осмотрел кусты, но  второго гнезда не нашел,и мы отправились на стоянку.     Утром меня неожиданно разбудил Прокопий.     -- Ты не спишь?     Я приподнялся и увидел в его руках гнездо с птенцом.     --  Зачем  же  ты  разорил  его?  --  спросил  я,  вспомнив,  как  былиобеспокоены родители.     --  Принес только показать,  ведь это  он  выбросил из  гнезда  другогоптенчика.     Не понимая, в чем дело, я рассматривал малыша.     Ему нельзя  было  дать больше  трех  дней,  и,  несмотря на такой малыйвозраст,  его уже  обвиняли  в братоубийстве.  Гнездо  было  маленькое, одинптенец занимал более половины всей площади, и поместиться здесь другому былотрудно, не говоря уже о четырех или пяти, как  это бывает у юрков. Бросаласьв глаза необычно большая голова малыша, нехарактерная для этого вида птиц, иогромный шарообразный живот.     -- Наверное, кукушонок, -- сказал Прокопий.     Мы  знали, что  кукушка  бездомница,  своего  гнезда  не имеет  и  яйцаоткладывает  в гнезда других птиц,  поручая им же высиживать и  выкармливатьсвоих детей.     Мы задумались  над тем, как кукушонок  мог выбросить птенцов  из такогоглубокого  гнезда, и  решили попытаться  определить, обладает ли только  чтонародившийся подкидыш способностью вытолкнуть из гнезда птенцов или яйцо.     Мы скатали из лепешки шарик  величиною с воробьиное  яйцо, отполировалиего и подложили под малыша. Опыт увенчался успехом.     Вначале птенец не  реагировал  на посторонний предмет. Но вот  он началжаться  к одной  стороне гнезда  и одновременно выпихивал из-под себя мнимоеяйцо.  Потом  бочком подлез  под  него.  Еще одно  движение  -- и, к  нашемуудивлению, шарик оказался у него  на спине. Тогда птенец приподнял крылышки,казавшиеся  беспомощными, и,  удерживая ими на  пологой спине  жертву,  сталзадом пятиться к  кромке гнезда. Наконец,  "убийца" приподнял высоко спину ивыбросил наружу груз.     Все это он делал уверенно и довольно быстро.     Таким инстинктом обладает кукушка с первых же дней рождения.     Описанный  случай  является  ярким  примером  того,  как  хорошо   бытьчеловеком любознательным.  Не  будь у нас  стремления к  познанию  различныхявлений в природе, отнесись мы равнодушно ко всему, что встречалось по пути,мы многого  не  узнали  бы,  не  научились бы  отличать обычные  явления  отнеобычных. 

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ НА КИЗИРЕ

        Встреча с Пугачевым. Ночь на солонцах. Алексей бежит от марала. Панты.Разведка прохода на леднике Стальнова. Голод подтачивает силы.      В тот же день вечером  в лагере на Кизире нас ожидала приятная новость:прибыл  Трофим Васильевич  с товарищами. Они закончили работу на Чебулаке, итеперь мы снова вместе.     За  костром  при  вечерней прохладе Трофим Васильевич долго рассказывалпро  свое путешествие. Его путь, как и  наш, лежал через многие препятствия,как правило, возникающие  неожиданно и для  преодоления  которых требовалисьсмелость, упорство  и  вера в  свои силы.  Большой опыт, неутомимая  энергияпозволили этому человеку вывести отряд  из тяжелого положения и догнать нас.Теперь все мы вместе, и наше будущее не казалось совсем безнадежным.     Мы, в свою очередь, вспомнили  про росомаху, "казенный" полушубок и прото,  что  Павлу  Назаровичу неохота  умирать, не  повидавшись  со старушкой.Слушатели смеялись от души, смеялся и старик.     Ночью из-за гор надвинулась  непогода. Товарищи легли спать в палатках,а я решил переночевать у Павла Назаровича под елью. У него как всегда ночлегобставлен уютно, вещи прибраны, для одежды и обуви сделаны вешала, всю ночь,как  в  сказке,  горит  костер.  В  такой обстановке  отдыхаешь  с  истиннымнаслаждением. Так вот,  сидя у огня, обхватишь сцепленными  руками коленки исмотришь,  как  пламя пожирает  головешки, а мысли  бегут  тихими ритмичнымиволнами  как  шелест травы, ласкаемой  неслышным ветерком. Почему-то  всегдатакая  ночь  у костра,  под  сводами  гигантских  деревьев,  мне  напоминалаестественную колыбель человека, от которой он давно бежал, но не освободилсяот ее притягательной  прелести. Какое поистине неизъяснимое наслаждение бытьсреди природы, с  ней засыпать, дышать спокойным ритмом ночи, пробуждаться сптицами  и  жить  в полный размах  сил.  Тут свои театры,  свои  песни, свойзамкнутый мир, невиданные полотнища картин.     Старик вскипятил чай. К нам подсел Кудрявцев, остававшийся на Кизире.     -- Сегодня  ходил вверх  по реке, смотрел проход, -- рассказывал он. --Недалеко  с  той  стороны  впадает  большая  речка.  Не Кинзилюк  ли,  ПавелНазарович?     -- За Березовой, помнится мне, других речек  нет. Наверно, Кинзилюк, --ответил старик.     --  Пошел   я   берегом   и  наткнулся  на  звериную  тропу,  что  твояскотопрогонная дорога, -- продолжал Кудрявцев. --  Дай, думаю, проверю, кудаже  она  ведет. Оказалось,  к  солонцам.  Посмотрели бы, сколько туда  зверяходит... Все объели, все вытоптали.     -- А что же они там едят? -- спросил я его.     -- Тухлую грязь, вроде серный источник там.     Сообщение Кудрявцева  было как  нельзя  кстати. На  солонцах можно былолегко  добыть мясо,  а главное  --  воспользоваться  звериной  тропой, чтобыпройти в глубь Восточного Саяна.     Солонцами  обычно называются места в  горах  или  тайге, куда  приходятзвери полакомиться солью. Они бывают природные  и искусственные. К природнымсолонцам  относятся  места выхода мягкой породы, содержащей  в своем составесоль, которую  и едят  звери. Искусственные солонцы  устраивают  охотники запантами, специально насыщая землю соленым раствором. Сибирские промышленникисолонцами  называют  минеральные  источники, охотно  посещаемые изюбрами.  Вхорошую погоду на солонцах легко добыть зверя.     Утром  мы еще раз посоветовались, каким  маршрутом  проникнуть  к  пикуГрандиозный. Павел Назарович не советовал идти по Кизиру.     -- Не то что нам с лошадьми пройти,  там черт голову сломит, -- говорилон. --  Место узкое,  щеки, берега завалены  камнями,  а река, как змея,  неподступись  ни вброд, ни вплавь. Промышленнику зимою какая  забота -- сам данарта,  куда  хошь пролезешь и то  не хаживали. Бывало  соболь уйдет туда, втрубу,  ну и все, поворачивай восвояси, там  его  дом... Веретеном зовем этоместо.     -- Может свернем по Кинзилюку? -- спросил я старика.     Он   долго   молчал,  теребя  загрубевшими  пальцами  кончик  бороды  ивопросительно посматривая на меня.     -- Что же молчите, Павел Назарович?     -- Не  хаживал по этой речке, врать не  буду,  но слышал  от бывалых --пройти можно. Решайте сами, куда  все, туда и я. Может по Кизиру проберемся,разведать надо.     Так и  решили,  задержаться на два-три дня, пощупать  проходы по той  идругой речке.  К  тому же  нам нужно  было  и  заготовить  продовольствия нанесколько  Дней, чтобы в походе не отвлекаться  и не задерживаться, пока  недостигнем цели.     Лебедев готовился рыбачить, Пугачев  строил  коптилку, а я с  Прокопиемрешили провести ночь  на  солонцах и поохотиться. У нас с  ним все уже  былоготово, чтобы покинуть лагерь.     -- И я с вами на солонцы, -- подбежал Алексей.     --  Ку-уда?!  --  переспросил  Прокопий,  недоуменным  взглядом измеряяповара.     -- Ты же давеча сам обещал  взять меня, я и собрался, погляди,  -- и онповернулся на одной ноге.     Прокопий заулыбался. В руках  у  Алексея было ружье, сошки,  сбоку, надпатронташем, туго перехватывавшим живот, висел  поварской нож,  через  плечоперекинут плащ, скатанный по-солдатски. В глазах нескрытая мольба.     -- Ты бы, Алеша, белья захватил на всякий случай, ночь  длинная  будет,-- кто-то язвительно посоветовал:     -- Ей-богу не  струшу и  не  просплю,  даже  не закашляю  на  солонцах.Возьмите! -- настаивал он.     Пришлось  задержаться  и привести  третью  лошадь.  Ехали  левобережнойстороною Кизира. Узкая звериная тропа,  словно пунктир, то  исчезала с глаз,то снова появлялась под ногами лошадей. Местами наш путь пересекал  песчаныйгрунт, на котором нередко  мы  видели следы медведей  и сокжоев, спасающихсяздесь от гнуса.  Иногда  попадались полоски предательских болот, где  лошадитонули до колен, с трудом вытаскивая ноги из  вязкой грязи. А вдали в  узкомлесном  коридоре  нет-нет  да  и  выткнется  Кинзилюкский  голец, грудастый,испещренный скалами да пятнами вечных снегов. Он стоит, как грозный страж нараспутье в  заветную часть Саяна. С  его полуразвалившихся  башен видно все:глубокие  долины, серебристые  реки, дно  цирков  и вершины далеких хребтов,отдыхающие  в синеве неба. Справа за нами строго  следили Фигуристые  белки,пугающие человека своею недоступностью.     Снова   показался   широкий  просвет   --   это  Кинзилюкская   долина,гостеприимно  распахнувшая  перед нами вход. На левом берегу Кизира  увиделитруппу могучих лиственниц, перекрывавших своей высотою плотно обступавшие ихкедры. Лиственниц немного, они  растут  всего на двух-трех гектарах земли и,пожалуй, больше нигде не встречаются в этой части Саян.     Перебравшись на правый берег Кизира мы остановились на крошечной полянениже устья Кинзилюка. Солнце опускалось в море лесов,  подкрадывался  мирныйвечер,  куковали кукушки. В тени дуплистого кедра, насупившись, дожидал ночьфилин. Заметив нас, он нырнул в  сумрак  и,  шарахаясь по просветам, исчез сглаз.     Мы договорились -- Прокопий останется ночью с лошадьми, а мы с Алексеемуйдем   караулить  маралов.  Пока  мой  спутники  готовили   ужин,  я  пошелосматривать солонцы.     В  лесу попалась торная тропа. Она шла в нужном  для  меня направлении,присоединяя  по пути боковые тропки  и все глубже зарываясь в землю. Ею я  ипришел  к  солонцам.  Это обычный серный  источник, отравляющий своим  едкимзапахом воздух. Вода,  просачиваясь  сквозь  щели плоской скалы,  залегающейнедалеко от берега Кинзилюка, образует  небольшое болотце. Оно сильно взбитокопытами  зверей, в выемках, залитых водою,  свежая  муть. Со  всех сторон кисточнику проложены глубокие тропы. Значит маралы охотно посещают это место,земля  черная, голая,  как на  скотном  дворе, а окружающие деревья  низкие,объеденные, изломанные и напоминают карликов, собирающих что-то на болоте.     Чтобы убить зверя, нужно  было сделать скрадок. Марал -- пугливый зверьи при  посещении  солонцов  проявляет удивительную осторожность, видимо, тамего нередко  подкарауливают  хищники.  Приходит он туда потемну, а  взрослыебыки чаще в  полночь. Но  прежде  чем появиться  на солонцах, он  непременнозадержится поблизости, послушает, присмотрится, жадно обнюхает воздух и чутьчто  --  шорох  или подозрительная тень, исчезнет так  же  бесшумно,  как  ипоявится.  Моей  задачей  являлось  выбрать  такое  место для скрадка  и такзамаскировать его, чтобы зверь не мог обнаружить присутствие в нем человека.     Учитывая,  что в ясную  ночь течение воздуха,  как  правило, направленовниз  по долине или распадку, я  нашел валежину на возвышенности,  метрах  втридцати пониже  болотца,  огородил  ее  ветками и, чтобы мои движения  былибесшумными,  все под собою выстлал мохом.  Но  скрадок  получился  маленькимтолько  на  одного человека, поэтому Алексея я решил  посадить  на ближайшейтропинке, иначе от него не избавишься.     Над горами тускнел кровавый закат. Все  засыпало убаюканное  прохладой.Мы с  Алексеем  выпили по  кружке чая и  торопливо  зашагали к солонцам. Я ссобою  взял Левку на тот случай, если придется ранить  зверя, да и веселее сним будет в скрадке.     Ночь обгоняла  охотников. В глубокой тишине  леса четко и  настороженноотдавались торопливые шаги. Слышно было дыхание соседа. У тропы задержались.     --  Оставайся здесь,  Алексей,  караулить, -- и я  показал  ему толстуювалежину.     Он молча покосился на нее и почесал затылок.     -- Что боязно? -- Это от непривычки.     -- Не то что боязно, а как-то неловко одному.     -- За  ночь привыкнешь. А  если  спать  захочешь, тихонько  свистни.  Яотзовусь, и ты придешь ко мне.     -- Что вы, неужто усну! -- запротестовал он.     Мы расстались.  Еще больше потемнело  под сводами  старого леса. Остреепочувствовалось  одиночество.  Я  уже  подходил к  солонцам, как  послышалсясдержанный свист. Через несколько минут он  повторился  громче. Потом тишинупрорезал человеческий крик, в нем уже было отчаяние.     "Что же  делать?" -- подумал  я  и  решил не отвечать. Алексею ничто неугрожало,  кроме  собственного воображения,  пусть  испытает  до  конца  всюпрелесть ночной охоты -- может раскается.     Добравшись  до  скрадка,  я привязал  Левку,  примостившись  поудобнее,замер.  Кому приходилось проводить  ночи на  солонцах,  тот  знает,  сколькотревожных минут вызывает  малейший шорох или  внезапный  писк  пробудившейсяптицы. Охотнику кажется,  что  идет зверь,  что слышны его шаги и даже виденсилуэт. А зверь чаще всего появляется на солонцах вдруг, совершенно бесшумнои нередко уходит незамеченным. Нужно иметь большой навык, чтобы не уснуть насолонцах и сквозь мрак ночи увидеть пришельца.     Левка улегся рядом. Собака беспрерывно пряла острыми ушами, контролируялесное пространство.  Тишина  подчеркивала  малейший шорох,  казалось,  дажеслышно  было,  как  дышит  свежестью  хвоя,  как плещется в болоте  одинокаязвезда, как копошатся в  голове  мысли, и звук  налетевшего комара показалсямне протяжным взрывом. Ожидание затянулось. Терялась связь событий.     Вдруг Левка заволновался. Он  поднял  морду  и стал глубокими  глоткамивтягивать  воздух.  Я  взглянул  на  солонцы  и  руки  сжали  штуцер  -- тамнеизвестно  откуда  появилось темное пятно. Оно  шевелилось и  бесшумно, какпривидение, подвигалось влево. "Какая удивительная осторожность" --  подумаля. А в это время до  слуха долетел всплеск, и кто-то раздавил отображенную вводе  звезду.  Это  зверь  выходил  на   середину  болотца.  Сердце,  словновырвавшись  из плена, забилось в приятной тревоге. Присматриваюсь и не  могузаметить  рогов "наверное матка" -- мелькнуло в голове,  и я осторожно подалвперед штуцер на тот случай,  если это  не матка,  а  бык. Вдруг  позади,  усамого скрадка, испуганно рявкнул теленок. Случилось это так неожиданно, чтоя  не помню, как  вскочил, а  Левка  даже взвизгнул. От  солонцов послышалсятревожный крик самки, треск, шум, и все стихло.     Это  действительно  была самка. Она оставила своего теленка  поодаль отисточника, а тот  случайно  набрел  на  скрадок.  Не знаю только, кто из насбольше испугался при неожиданной встрече.     Из-за ближайших гор появилась луна. Совсем посветлело. Алмазным блескомзаиграла роса. Яснее обозначилось болотце и  окружавшие  его предметы. Снованадвинулась тишина.     Прошло  более часа.  Не  выпуская из поля зрения источник,  я продолжаллюбоваться игрой серебристых лучей. Все ожило,  затрепетало в лунном блеске,и ночная  сова, внезапно появившаяся над солонцами, показалась мне видением.В глубокой тишине четко и  безудержно отдавался  шум реки  и ночь освежиласьнежным туманом. Горько пахло  серной водою, болотом и похолодавшим лесом. Новот от реки долетел всплеск  воды, я бы  и  не обратил внимания на  него, ноЛевка  вдруг насторожился, торчком подняв уши. Смутно вижу, как из-за  скалыпоявился  зверь. За  ним  второй. Молодые  изюбры, самка  и самец,  постоялинемного,  осмотрелись, подошли к болотцу и стали пить. Я не стрелял -- решилдождаться крупного пантача.     А в  это время  набежали  тучи. За ними  спряталась  луна, и сейчас  жепогасли  причудливые  огоньки  в  каплях  росы.  В   надвинувшейся   темнотерастворилось болотце, исчезли силуэты деревьев и контуры скал. Вдруг один изизюбров испуганно рявкнул, и звери разом бросились по лесу.     "Наверное, изменилось течение воздуха в связи с надвигающейся непогодойи звери учуяли нас", -- думал я.     Прошло  две, три минуты  ожиданий. Собака, не успокоившись,  продолжаламолчаливыми   движениями   предупреждать  меня  о   близости   зверя.  Вдругнеосторожная поступь и на  болоте появилось огромное пятно,  на  этот  раз срогами. "Вот кто спугнул  зверей", и  я осторожно прижал к плечу штуцер. Всезабыто, приглушено мгновенной вспышкой охотничьей страсти. Как на грех сталоеще  темнее  и  светящаяся мушка  на  штуцере не  могла  нащупать  пятно  насолонцах. Какая  досада!  Без  ружья вижу, а  как взгляну по  планке  -- всесливается в темноте. А зверь, не торопясь, словно понимал, что находится внеопасности, шлепает ногами по болотцу и громко  сосет  тухлую воду.  "Неужелиуйдет?" -- мелькнуло в голове. Снова прижимаю щеку к ложе, но  предательскаятемнота прячет цель. От сознания того, что уходит  от меня добыча, стало  непо себе.  Слышу зверь  уже миновал болотце, вышел на тропу  и его осторожныешаги затихли в ночи.     Вдруг оттуда, где сидел  Алексей,  раздался  оглушительный  выстрел,  азатем и душераздирающий крик. "Что могло случиться?" -- подумал я, и тревогауже не покидала меня.     Между  тем  на востоке появилась бледная полоска  пробудившегося  утра.Предвещая дождь,  черные  тучи затянули небо, зашумела, покачивая вершинами,тайга. Пришлось покинуть солонцы и ни с чем идти на стоянку.     Каково же  было мое удивление, когда я  подошел к тому месту, где сиделАлексей.   На  тропе   лежал,   распластавшись,  убитый   марал.   Роскошныевосьмиконцовые  рога  --  панты --  свисли  вместе  с головою  через колоду.Передние  ноги до  колен  завязли в земле. На  спине зверя еще  лежали пятназимней шерсти. Это и был тот бык, что ушел не стреляным с солонцов. Охотниканигде  не оказалось, валялся только дробовик да шапка, отброшенная  далеко всторону. Вещи и  убитый  зверь подтверждали,  что здесь  что-то произошло  сАлексеем, но что именно, я не смог разгадать.     Я быстро  вспорол живот  зверя  и  выпустил внутренности.  Это делаетсявсегда немедленно, иначе брюшина вспучится и мясо испортится. Затем  отрезалголову с пантами и, нагрузившись, пошел на стоянку.     Прокопий не спал.  У затухшего костра, свернувшись, лежал Алексей, весьв грязи, с исцарапанным лицом и руками.     Прокопий, заметив мой недоуменный взгляд, рассмеялся.     -- Ночью блудил, -- кивнул он головой на  спящего  и  стал  осматриватьпанты.     -- Алексей рассказывал подробности? -- спросил я.     -- Нет.     -- Ведь это он убил быка.     Прокопий вдруг выпрямился и вопросительно посмотрел на меня.     -- Он ничего не знает.     -- Убил? -- спросил Алексей, просыпаясь и протирая глаза. Затем,  будточто-то вспомнив, добавил: -- Вечером-то, только вы отошли  от меня, какая-топтичка начала свистеть, прямо как человек! Свистит и свистит!..     -- А потом филин прокричал, тоже как человек, слышал? -- засмеялся я.     Алексей безнадежно махнул рукой.     -- Видно, не выйдет из меня  охотника -- врать не умею, --  произнес онвиновато и, довольный признанием, заулыбался.     --  А  ты  помнишь,  в кого  стрелял?  --  спросил  я. Он с  недовериемпокосился на  голову  изюбра и только  теперь  заметил  в  моих  руках  свойдробовик.     -- Узнаешь? -- допытывался я, показывая на голову.     --  Неужели?!  -- просиял Алексей. -- Ей-богу, я убил, все помню,  -- истал  рассказывать: -- Когда  вы ушли,  какая-то робость навалилась. Страшноодному показалось  в лесу,  ну, я, как условились, потихоньку свистнул, а выне отозвались. Вот, думаю, попал Алеша! Куда идти? Кругом темно...  Прижалсяя к колоде, ни живой, ни мертвый. Букашка какая зашуршит или сам пошевелюсь,кажется  -- медведь подкрадывается,  вот-вот  схватит, хотя  бы насмерть  незадрал, думаю, а сердце тюк... тюк... тюк...     Сдерживая смех, мы слушали молодого охотника.     -- Кое-как до полуночи  досидел, -- продолжал Алексей. --  Луна взошла,попривыкнул маленько, да ненадолго. Как  потемнело, опять зашуршали букашки,всякая чепуха, полезла  в голову, и вижу  -- что-то черное надвигается прямона меня. Ну, думаю, конец! Из ружья-то пальнул и  давай ходу. А дальше -- непомню. И где костюм свой испачкал, не знаю.     -- Видно, не в ту сторону бежал... -- заметил Прокопий.     Мы   заседлали  лошадей  и  пошли   к  убитому  зверю.   Алексей  долгорассматривал его и, увидев на траве свой след, рассмеялся.     -- Вот это да... прыжок! Посмотри, Прокопий! --  Он отмерил  от  колодытри крупных шага и показал на глубокий  отпечаток ботинка. -- Позавидовал бычемпион!     -- Это хорошо, Алексей,  что зверь за тобою не погнался, вторым прыжкомты перекрыл бы свой рекорд раз в десять, -- ответил Прокопий.     Сложив  на лошадей мясо, мы ушли в лагерь.  Алексей вел переднего коня,на котором поверх вьюка привязали голову с пантами.  И откуда  только у неговзялась такая: важная  походка!  От тревоги  и  страха,  пережитых ночью, неосталось и признака;  наоборот,  охотник, казалось, был всем доволен. Такомутрофею  позавидовал  бы  любой  промышленник.  Даже  Прокопий,  не выдержав,заметил:     -- Посмотрела бы твоя Труня, какого ты пантача свалил.     Алексей  заулыбался,  выпрямился и  быстрее  зашагал.  Как-то  особеннокстати теперь болтался  у него за поясом  поварской нож,  а пятна  грязи  наодежде свидетельствовали о совершенном подвиге.     -- А ведь у меня охотничья сноровка есть, -- сказал он несколько позже,обращаясь к Прокопию. -- С первого выстрела попал.     Прокопий улыбнулся и ничего не ответил.     Скоро мы оказались в лагере, и Алексей сразу же объявил:     -- Вот посмотрите, на что способен ваш повар!     Нас  окружили. Одни  осматривали  панты, другие  развьючивали  лошадей.Начались расспросы. Прокопий сразу приступил к обработке пантов.

x x x

      Панты  -- это  молодые рога у маралов и пятнистых  оленей.  Интенсивныйрост их происходит в  период  с апреля по июнь. В это время панты -- будущиерога  -- бывают мягкие,  нежные, а кожа на них покрыта мелкими,  но  густымиволосками темносерого  цвета. Панты  представляют хрящевидную массу,  внутрикоторой проходит сеть кровеносных сосудов. В период роста много беспокойстваприносят рога самцам.  Малейшее  прикосновение  веточки,  капли дождя,  дажехолодная  струя  воздуха вызывают у зверя  болезненные ощущения.  Мы  всегдаудивлялись, с какой поразительной ловкостью пантач проносит свои рога сквозьчащу леса, когда удирает от врага...     Позже,  во  второй половине июля, панты  под действием солей костенеют,все  меньше  поступает  в  них  кровь, отваливается  кожа.  В  первых числахсентября,  во время гона  у оленей, голова самца бывает  украшена настоящимирогами,  крепкими, способными к  защите и  нападению.  После гона начинаетсяпоследний процесс: в середине  зимы эти красивые, порой  огромных  размеров,рога отпадают. Ежегодная смена рогов происходит у всех видов оленей, лосей иу некоторых других парнокопытных животных.     В  лечебной   практике   китайской   медицины  с  давнишних  лет  пантыприменяются для  лечения  самых  различных заболеваний  и  считаются  лучшимсредством,  освежающим организм  человека.  В  Советском Союзе давно ведутсяисследования  целебных  свойств  пантов,  в  результате   чего   и  появилсяобщеизвестный препарат "пантокрин".     Чтобы сохранить панты убитого  изюбра на долгое время, их заваривают. Унас имелся  для  этой  цели  лист железа,  из  которого  мы  сделали  ванну.Установили  ее  на  камнях,  а  под  ней  развели  костер,  причем  начинализаваривать панты  с оснований, постепенно доходя до отростков.  Тогда  кровьсвертывается у выходных сосудов и не вытекает.     Опуская  на  какую-то  долю минуты то одну сторону пантов, то другую  вкипяток, Прокопий хорошо прогрел их. Потом он  сдул с  рогов пар и осторожноуложил их на толстый слой мха, приготовленного заранее. Минут через двадцатьпять он проделал с  пантами то же самое и  до  следующего дня подвесил  их втени  под  елью. Эта процедура  повторялась дней  десять.  Панты  постепеннотеряли вес, уменьшались в объеме и так  с шерстью засохли. В таком  виде онимогли сохраняться много лет.

x x x

      Появившиеся  ночью  облака не рассеялись, спустились ниже, а в  полденьснова разразились дождем. Кизир, выйдя из берегов, вынудил  нас снять лагерьи отойти к горам.     Прежде  чем тронуться дальше, мы  решили проявить осторожность в выборемаршрута, ибо для исправления ошибок  у людей уже не было сил.  Отсутствие внашем рационе  хлеба,  соли, сахара  с  каждым  днем  становилось все  болееощутительным для  организма.  Теперь  нужно  было  идти наверняка,  избегатьстолкновения  с  природой, меньше рисковать,  чтобы  неудачами не поколебатьверу в  успех дела. Я с  Павлом  Назаровичем  и Козловым  направился верхамиобследовать проход по Кизиру, а Пугачев  с Бурмакиным уехали по  Кинзилюку стой же  целью. Затем решим, каким путем будем  продвигаться дальше в глубинуих.     Устьем Кинзилюка заканчивается широкое  ложе долины  Кизира. Дальше онапостепенно переходит в ущелье. Реку сжимают горы. Справа, по  ходу, где-то воблаках  прятались вершины Фигуристых  белков,  а  слева,  теснясь  к  реке,виднелся все тот же грозный Кинзилюкский голец.  Как только мы сравнялись  сним,  почувствовали,  что вступаем  в  преддверье  суровой  и  малоизвестнойстраны, и  были захвачены особым,  может быть,  даже торжественным чувством,которое так хорошо понятно исследователям. Нас сопровождал беспрерывный  ревперекатов  да мелких порогов. Местами  из  воды торчали  скатанные камни,  имутная вода, наваливаясь на них, разбивалась в брызги и пену.     Плохо  проторенная звериная тропа идет левым берегом Кизира по тайге, издесь в просветах леса  нас поджидали топи  да ключи,  сбегающие  со склоновшумными потоками.  Скалистые отроги отвесными уступами подходят все ближе  иближе  к реке, местами они нависают над  буйным Кизиром. За каждым поворотомстановилось все теснее, безнадежнее.     На  второй день  добрались до реки  Белой.  Это  название соответствуетмолочному цвету воды в  ней. Я не  мог устоять перед соблазном,  не посетитьистоки  Белой,  где  еще сохранились остатки грандиозного  ледника,  некогдапокрывавшего  хребет  Крыжина.  Ему-то  и  обязан  рельеф  этих  гор  своимикурчавыми  вершинами,  цирками, выпаханными в коренных  породах, и глубокимитроговыми  ущельями. Со мною  идет  Козлов, а Павел Назарович решил проехатьдальше, чтобы дополнить  наши впечатления о Кизире, кстати сказать, не оченьлестные.     Через  час по  выходе со стана  мы вступили  в полосу совершенно  дикойприроды,  в  царство  хаоса.  Какому  дьявольскому  разрушению  подвергалисьсеверные склоны Фигуристых белков! Что-то из них сохранилось и торчит высоков  виде  зазубрин  со  срезанными  боками, другое  провалилось,  измялось  иповисло.  Нашему желанию двигаться вперед мешала  растительность  как живая,так и отмершая, беснующиеся ручьи, тенистые скалы,  расписанные лишайниками.То  мы, карабкаясь  по россыпи, взбирались  на  уступы  и по узким карнизам,нависшим   над  провалами,  проползали  вперед,  то  неожиданно  под  ногамипоявлялась звериная  тропа, она  уводила нас в сторону  и  обычно  терялась.Послав проклятье ей, мы  сворачивали и искали  проход среди нагромождений  изарослей.     Наконец,  мы  достигли  первой  террасы  главного  истока  Белой.   Тутпросторно,  сыро,  россыпи  затянуты  карликовой  березкой,  ольхой и  ивой.Зеленые  полянки  пестрели  альпийцами.  Река,  будто  притомившись,  ленивоплескалась  между   крупных  валунов,  но  у  края  площадки,  словно  вдругпробудившись, начала  свой  бешеный бег  в пропасть.  По  берегам  холодногоистока трава выше, пышнее. Всюду толпятся разноцветные лютики,  желтые маки.Сухие склоны убраны нежным цветом фиалок, голубыми бокалами горечавки, тут имелкий папоротник и бадан.     За  террасой  подъем  стал  круче.  Под  ногами  неустойчивая  россыпь,пустота.     Мы взобрались на широкий  прилавок  и на минуту задержались. С востока,толкая  друг друга,  бежали тучи.  На противоположной стороне четко,  грозновысились стены Кинзилюкского хребта, усеянные измятыми вершинами.  На скалахвиднелись ржавые  подтеки и следы  недавних обвалов.  Хребет  тянется  вдольправого берега реки Кизира  широким  разметом вздыбленных вершин, но у устьяКинзилюка выклинивается,  внезапно обрываясь  туполобым  гольцом, по  высотемало  или вовсе  не  уступающим  другим вершинам. В его суровом облике, естьчто-то манящее, неразгаданное, оберегаемое недоступностью скал.     Солнце уже перевалило за полдень, а мы еще только подбирались к  истокуБелой.  Нарастала крутизна, путь  казался невероятно  тяжелым.  Мяса  уже нехотелось.  Тогда  я  впервые  почувствовал  физическую   расслабленность  --результат  длительного  недоедания.  Козлов  отставал,  шел  тише  меня.  Напоследней остановке, а они неизменно  учащались, я  видел, как он  безвольноопустился  на камень,  по привычке достал кисет, но скрутить цыгарку не смог-- Дрожали руки. "Неужели Степан сдался?" -- мелькнуло в голове. Ведь он быллучшим ходоком  у  нас.  Присмотревшись,  я заметил  бледность на его  лице,что-то  печальное  в  глазах, а  неравномерное  дыхание  выдавало  слабость.Штанина на Козлове была разорвана, из прорехи выглядывали исцарапанные ноги,вдоль  правой щеки  лежал багровый ушиб. Эта картина вдруг породила  во  мнестрашные мысли: дойдем ли мы до вершины Кинзилюка, не переоценили ли мы своисилы?  С этого дня тревога  за  судьбу людей  экспедиции не покидала меня доконца событий.     Идем дальше. Теряя  последние силы, почти на  четвереньках выбрались накрай верхней террасы и здесь отдохнули. Из глубины цирка нет-нет да и дыхнетледяной  сыростью.  Далеко   позади  остался  лес.  С  нами  карабкались  покаменистому  склону   рододендроны  да  крошечные   ивы,  влачившие   жалкоесуществование  по прилавкам.  При  выходе на  террасу мы  увидели  крошечнуюполянку,  окруженную  с  трех сторон  снежным полем  и покрытую низкорослымиальпийскими  цветами.  Какое поразительное  впечатление от этого  сказочногоконтраста!  Колокольцы  водосборов,  карликовые маки,  разноцветные  лютики,фиалки праздновали свою  весну среди снегов, и  хотелось спросить: кто занесвас в этот,  еще  совсем неустроенный мир,  в  область  постоянных  туманов,сырости и зачем? Эти отважные пионеры  растительного  царства поднялись сюдатайными  тропами,  чтобы  поселить жизнь по бесплодным скалам вблизи  вечныхснегов. Какими  малютками кажутся они  среди обломков и стен,  нависших  надними. И все же цветы полны гордости за то, что отвоевали у мертвой  природы,как бы для опытов, клочок земли и своим присутствием освежали ее.     На  террасе,   куда  мы  вышли,  лежит  большое  озеро,  вправленное  вкаменистое  дно  молочно-зеленоватого   оттенка.  Такой  цвет  воде  придаетледниковая  муть,  приносимая   ручьем,  вытекающим   из  обширного   цирка,нависающего  над террасой с  запада. С боковых полуразрушенных  стен озернойвпадины непрерывными водопадами  сбегают ручьи из  верхних карровых озер.  Ввосточной  стороне  террасы  имеется  ясно   выраженный   "бараний  лоб",  схарактерными  царапинами и  шлифовкой.  Под ним мы нашли давно сложенный  изкамней тур высотою  в рост человека. Его, видимо,  выложил геолог  Стальнов,первым посетивший этот ледник и давший его описание.     Еще небольшое  усилие, и  мы,  преодолев  ступеньки, вышли  на  вал  --древние моренные  отложения цирка. Высоченные стены из сланцевых скал хранятследы грандиозных  разрушении. Было сыро и мертво  в  этой  замкнутой с трехсторон чаще.  Всюду развалины,  обломки, "свежие" галечные  отложения.  Циркврезается глубоким коридором в одну из мощных вершин Фигуристых  белков. Онаимеет  абсолютную  отметку 2591 метр. В верхней части он  заполнен  снегом иледником,  стекающими крутым  потоком с  белка  и  разделенными  ниже на двасамостоятельных языка. Лед слоистый синий, а в тенистых местах почти черный.     Козлов остался  в цирке починить  штаны, а я, сбросив с плечей котомку,штуцер  и собрав остатки  сил,  ушел  наверх. Редкие  облака  сомкнулись надгорами плотным сводом. Дождь опередил меня, но он шел недолго, оставив послесебя сгусток тумана на дне цирка. Видимость была хорошая,  я присел на снег,достал бусоль, записную книжку, долго любовался горной панорамой.     От  ледника,  где  я  находился,  на  восток,  захватывая  все  большеепространство, убегают  изорванные гребни холодных скал с угрюмыми вершинами,горделиво поднятыми в синь неба.     Водораздельная линия хребта отмечена наибольшими разрушениями, на юг отэтой линии виднелось большое  приподнятое  пространство, изрезанное ущельямирек  Базыбая Китата и Прорвы.  Там все  загромождено гольцами,  соединеннымимежду  собою  извилистыми  гребнями,  и  украшено  величественными  скалами,образующими  зубчатый  горизонт.  Отдельные   высоты  белков  в  этой  частидостигают 2500 метров. Под их тенистыми откосами лежат пятна вечных  снегов.Другую картину представляют северные склоны Фигуристых белков. Они то падаютвниз, теряясь в провалах, то длинными языками тянутся к Кизиру и поднимаютсянад  ним черными  пугающими стенами.  Всюду, как  истуканы, торчат  каменныестолбы.  В   верхних   обрывах   ютятся  глубокие   цирки,   словно   гнездадоисторических птиц. Нужно немного  воображения, чтобы в  контурах  торчащихскал увидеть и самих птиц, они тут же над  цирками, одни сидят у самого краяс приподнятыми в небо разлохмаченными  головами, другие, растопырив  крылья,вот-вот  взлетят. Местами виднелись пятна  снега -- это, вероятно,  фирновыеполя, заполняющие цирки и прикрывающие седловины.     Кажется,  нигде  на   Саяне  ледники  не   подвергли   такому  поистинеграндиозному  разрушению  горы  как именно  здесь,  в  восточной оконечностихребта  Крыжина.  Вряд  ли кто  из  пытливых  разведчиков  проникал  в  гущунагромождений Фигуристых белков.  Трудно поверить, чтобы туда могли пройти извери.  С  болью  и сожалением  пройдем мимо и  мы, зная заранее, что  этогоникогда не простишь себе. Не случись с нами продовольственной беды и не будьмы связаны  с Мошковым местом  и временем встречи,  непременно попытались быподняться  в те цирки,  куда  стекают языки снежных полей, чтобы  узнать, неостатки ли  это ледников,  взобрались бы и на грозные вершины. Еще много летФигуристые   белки   будут  дразнить   пытливых  натуралистов,  разведчиков,туристов, а  те, кто  проберется  туда,  унесут  неизгладимое  впечатление оСаянской природе.     Надвинувшийся из щелей туман  прикрыл  горы. Заморосил дождь,  пришлосьспуститься в цирк. Вечер  сырой и прохладный застал нас  на нижней  террасе.Вернуться к Павлу Назаровичу нам  не удалось.  Заночевали  v верхней границылеса, которая здесь проходит на высоте примерно 1500 метров.     Мы здорово  устали,  голод  продолжал  строить  козни. Воспользовавшисьсветом небольшого костра, я решил записать свои впечатления.     --  Вы  слышите  запах, откуда  это его  набрасывает? -- сказал Козлов,вставая  и  с любопытством  вытягивая  голову навстречу  вечернему  ветерку,набегавшему случайно снизу.     Я  тоже встал.  Прохладный  воздух  был  переполнен  ароматом  каких-тоцветов, поглотивших в окружающей  среде запахи  сырости,  мхов,  обветшавшихскал.  В нем мешалась  ванильная  пряность  с гвоздичной свежестью и  еще  счем-то незнакомым, но очень приятным.     -- И  родится же этакий  пахучий цветок, что духи, --  заключил Степан,усаживаясь к костру  и принимаясь  за сушку листьев бадана...  Их  он курил,примешивая  крошки  тополевой  коры, но,  накурившись, долго  отплевывался ичертыхался в адрес медведя, разорившего наш лабаз.     Рано утром мы спускались в глубину ущелья Белой. Опять набросило тот жезапах. Мы стали присматриваться и увидели мелкие  кустики  высотою  30 -- 40сантиметров с  мелкими листьями и  светло- и темнорозовыми цветами. Они-то ибыли  наделены тем  самым  ароматом,  которым  мы  вечером  восхищались. Этодушистый  рододендрон  из  вечнозеленых.  Растет  он  в  подгольцовой  зоне,преимущественно по  крупным россыпям, и  местами образует  сплошные заросли,вытесняя  другие  виды растений.  В  солнечные  дни  запах цветов  душистогорододендрона распространяется далеко за пределы зарослей.     Мы наломали прутиков с цветами и принесли Павлу Назаровичу.     -- Да ведь это белогорский чай,  куда лучше лавочного. Чего же так малопринесли! -- сокрушался старик.     Действительно, заваренный кипятком  прутик передавал свой запах воде. Сэтого  дня  "белогорский  чай" прочно  занял  место в  нашем меню и люди  неупускали случая собирать его.     На четвертый день мы пришли в лагерь. Пугачев уже вернулся с Кинзилюка.     У   Трофима   Васильевича   после   разведки   создалось  благоприятноевпечатление  о  Кинзилюкском  ущелье, чего  не  привезли мы о Кизире.  Посленедолгих раздумий  решили утром  выступать.  Наши  продовольственные  запасыпополнились копченым мясом и рыбой Путь лежал на восток  по Кинзилюку  до еевершины, где мы должны были дождаться самолета.     -- Неужели Мошков не догадается  банку спирту прихватить, ну и устроилибы пир! -- говорил Алексей, а в голосе сомненье.     Прошло  уже  много дней  с  тех пор,  как были доедены крошки последнейгалеты, давно нет  соли Какой-то незначительный запас муки и сахара хранилсяво вьюке Алексея, но это на тот случай, если кто заболеет. Трудно привыкнутьк несоленой пище, тем более если она однообразна.     Теперь не было необходимости собираться нам за трапезой:  мясо висело вкоптилке,  и каждый мог  подойти,  взять сколько ему нужно  и когда захочет.Черемша же свежая  и  вареная вызывала отвращение.  Но самое страшное, что язаметил,  возвратясь с Белой, -- в лагере не  стало обычного оживления. Людизамкнулись.  К этому  привели голод, угрюмая  природа  и неизвестность,  чтоподжидала нас впереди.     Над горами  сгущался сизый сумрак  вечера.  Побагровели тучи. По Кизирурасползался туман, щедро разливал прохладу.     Костер давно догорел и, распавшись на  у