Бесплатный звонок из регионов: 8 (800) 250-09-53 Красноярск: 8 (391) 987-62-31 Екатеринбург: 8 (343) 272-80-69 Новосибирск: 8 (383) 239-32-45 Иркутск: 8 (3952) 96-16-81

Худ. книга "Друзьям охотничьих скитаний" И. Касаткин

11 октября 2013 - RomaRio
Худ. книга "Друзьям охотничьих скитаний" И. Касаткин Худ. книга "Друзьям охотничьих скитаний" И. Касаткин

От автора

Наверное, дорогой читатель, вы сразу и поняли, что повествовать я намерен о своих друзьях. О тех, с кем исколесил немало дорог. О тех, с кем сиживал у приветливого костра, и как они, был искренне убежден, что время, проведенное на охоте, Господь не исчисляет в срок бренной жизни.

Ведь и вам знакомо это удивительное состояние легкости, когда вы, уподобившись бабочке, сбросившей опостылевший кокон, в одночасье, отринув тяготы повседневных забот, окунаетесь в лоно природы. И живете совсем иной жизнью. Искренней и неподдельной. Радуетесь вдруг произошедшей в вас перемене. Делаетесь много добрее, отзывчивее, будто коснулось вас нечто, чего вы прежде и не ведали.

Это она, матушка - природа возвращает нас к истокам. Она шлет умиротворение и покой.

А если от щедрот своих одаривает ещё и трофеем, мы становимся совсем, как дети, получившие заветный подарок. И долго-долго помним об этом. Всю жизнь.

Как помню и я о времени, проведенном с друзьями на охоте. На утиной ли, заячьей, или иной. Неважно, была ли она успешной, в смысле добычи. Но всякий раз я уносил с собой «дубликатом бесценного груза» наше общение.

Теперь же хочу рассказать о самих охотах, прежде всего – кабаньих, ну, и о других, конечно. Всё, как было, ничего не приукрашивая. Разве, чуть-чуть. Ибо, где это видано, чтоб охотники, да не фантазировали?

Даже если я иногда и меняю имена, друзья мои, всё равно, себя узнают. Вот и выходит: особо-то врать мне, не резон.

Ведь на кабаньих охотах - всякое бывает. Порой такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Одним словом – страсти, адреналин…

 

 

Got mit uns

 

…Там силушка на мощь, а воля на злобу,
Как в поле бранном алчут перевеса.
И если  испытать вам выпало, судьбу,
Так вы уже не слабого замеса…
(Авт.” Охотничий экстрим”)

 

- Выбирай, па-алковник…Тут всякие. На вкус, вес и рост, - широким жестом руки пригласил Силыч гостя поближе к столу. На нем, как на витрине оружейного магазина, поблескивали лезвиями ножи и кинжалы.

- Хош черкесский, а этот, подлиннее – штык итальянский, им колоть хорошо, но хряка домашнего, когда стоит смирно. А кабана – нет. Там все быстро, с наскока. Вжик по горлу и…в сторону. И чтоб лезвие волос брошенный секло.

Кабанья щетина все одно, что пук соломы – добрый булат нужен. Вот еще русский охотничий палаш. Справное оружие. Но всем больше других, почему-то, этот нравится, - хозяин взял, повертаючи сторонами, средних размеров обоюдоострый кинжал.

- Силыч, не полковник я, да и не на службе уже.

- Ты, Николаич, не серчай, мне так проще. Капитан первого ранга, когда выговоришь. Звезд одинаково, а полковник все ж привычней звучит, мы люди сухопутные.

«- Зачем это ему, - думал Андрей, - полковник, полковник»…

Видно Силычу перед своими хотелось подчеркнуть важность гостя и дружеское к нему расположение, хотя полковников этих, тем более в запасе, в Беларуси нынче, что грязи в Полесских болотах. Сам он в свои 43 года на пенсионера никак не тянул. И вообще, обращение предпочитал демократичное, без отчеств. Этот типично европейский стиль Андрей принял в Латвии, где вырос и затем служил на кораблях. Даже флотский регламент отношений не помешал ему его сохранить.

Так сложилось, что уволился он не по сроку рано, с развалом страны, флоту которой отдал, как и многие его сверстники, молодость и лучшие годы жизни. Вопрос идеалов не мучил. Но чашу «белого офицерства» испить пришлось. Не стало Большой Родины, а Малая, приклеив ярлык оккупанта, отринула. А человек без Отечества, что «вечный жид», проклятый и гонимый судьбою. И тут, и там – ненужность и унижение.

…Давно, давно уж время собирать камни…

- Раз ты воевал, то толк в них знать должон,- подал Силыч клинок Андрею.

- Не-ет, Силыч. На флоте холодным оружием морская пехота да боевые пловцы орудуют. У корабельных офицеров кортик нынче, скорее дань традиции, принадлежность формы одежды. Но им, как и тельняшкой, моряки особенно дорожат. Однажды маршалу Жукову вздумалось подцепить кортики армейским офицерам. В протест, флотские отказались носить свои. Не любил бывший кавалерист моряков. Ему лошади были милее. А что до войны, то на море она совсем не похожа на сухопутную. Моряки, Силыч, редко вступают в непосредственное боевое столкновение с живой силой противника. Он для них чаще географическими координатами да отметкой на экране радара обозначается. На «вжик» пираты мастера были. Теперь на флоте больше мозгами и кнопками работают. Не знаю, как и отнестись к вашей затее с поножовщиной.

-Отличаются умом и сообразительностью, умом и сообразительностью, - съехидничал Борис Петрович, своею профессией художника еще меньше друга подходивший на роль экстремала.

- Шутишь,…а представь себе историю этого клинка. Думаю, она много тайн скрывает. Ведь это эсэсовский кинжал. Такие только у них имелись.

- Да, ну?..

- Вот, те, ну. Смотри, здесь все особенное. В каждом элементе тайный смысл эзотерики и оккультизма.

Прекрасное состояние кинжала говорило о том, что он не откапывался «черными археологами» в местах давних жестоких боев в Белорусских лесах. Обоюдоострое идеальной шлифовки лезвие, исполненное в форме древнегерманского меча, не имело ни единой раковины. В торце деревянной ручки из полированного красного дерева поблескивала серебряная свастика. Почти не потускнели, лишь слегка потерлись на щеках клинка червленые надписи: «Alles fur Deutschland» с одной стороны и « Got mit uns» - с другой.

« Все для Германии», « Бог с нами» - перевел Андрей.

На полированных деревянных ножнах тоже было тиснение – эсэсовский знак и еще какие-то вензеля. Наверное, деревянные ножны и позволили, кроме всего прочего, так хорошо сохраниться клинку. В кожаных ножнах присутствуют дубильные вещества, вызывающие окисление металла, что дерево исключает.

Ясно, что оружие принадлежало не рядовому солдату, а офицеру, какой - нибудь из дивизий SS: «Мертвая голова», «Эдельвейс», «Бранденбург», «Нахтигаль»…Кто теперь скажет.

- Надо же, «Соловей», при такой-то жестокости, - удивился поэтическому названию «Нахтигаль», художник.

- Любили утонченность эстетствующие убийцы. Сама организация «SS» многим напоминала Орден тамплиеров. Всё восходит к руководству гитлеровской Германии. Ещё молодого Адольфа Шикльгрубера (Гитлера) увлек оккультизмом приверженец мадам Блаватской мастер Эккерт. Потом будущий фюрер попал в поле зрения профессора эзотерики и оккультных наук Карла Хаусхофера и стал членом тайного оккультного товарищества «Туле». Состояли в нем и Г. Гесс, и Г. Гиммлер и многие другие из правящей верхушки Германии. Это и обусловило слияние государственной идеологии и власти с эзотерикой, магией, оккультизмом и астрологией. Весь этот бред был обращен на поиск формулы господства…

- Вот, уж, действительно, бесовщина. К вам-то кинжал как попал?

- Старый Вертай, покойничек, подарил. Лесником он при жизни трудился. А как к нему – не ведаю. Должно с партизанских времен…Колдовством, говоришь, интересовались? Вот и Вертай сказывал, что эсэсовцы все знахарей да темных шептунов выискивали. Наверно ж не просто так, от нечего делать. Какая-то цель да была.

- Гиммлер, у которого, как считалось, была медиуматическая связь с Гитлером, основал университет тайных наук, где готовили молодых эсэсовцев и учили их той самой бесовщине. По всему, видать, в Христа-то они мало верили, хоть много об этом говорили, больше с темными силами якшались. Превозносили Одина – бога войны Северных народов, внушали членам своего клана, что бессмертие придет через героическую смерть. Где-то здесь, в Белорусских болотах, команда любимца Гитлера, Отто Скорцени, в скрытых бункерах проводила эксперименты над людьми по программе создания суперсолдата и, будто бы, даже получила некий препарат, умножающий силы человека, легко способного принести себя в жертву.

- Чем, не ваххабиты - смертники?..

- Очень похоже. Люцифера они считали не князем тьмы, а принцем света. На Востоке искали инструменты эзотерического могущества. Гитлер все время стремился овладеть святыми реликвиями: копьем, которым был убит Иисус на распятии, священным Граалем – деревянной чашей, из которой он пил на тайной вечери, мечом святого Маврикия и другими. То, что эсэсовцы стаскивали со всего мира, хранилось в Нюрнберге. Кстати, американцы, вступив в Германию, тоже охотились за этими реликвиями, и Сталин не стоял в стороне….

- Да что в той бесовщине? Не помогла ж она немцам.

- Если войну выиграть, так вряд ли, а вот людей оболванивать – вполне. В 1939 году Гиммлер посылал экспедицию эсэсовцев в Тибет с задачей отыскать следы сникшей расы арийцев, наследниками которой гитлеровцы себя провозгласили. Экспедицию возглавлял Отто Ран Майер. Главное, чего они стремились достичь – установить связь с Шамбалой. Оттуда была доставлена Гитлеру Тантра, впоследствии хранившаяся у него. Лишь только уверовав, что тайные силы Шамбалы на его стороне, он начал войну за мировое господство.

Кроме реликвий, якобы дающих оккультистам силу, искали эсэсовцы разного рода галлюциногены, наркотические средства, яды и колдовские смеси, способствующие контролю сознания, манипуляции им. Посылали с этой целью людей в Южную Америку, Африку. Очень желали овладеть тайнами колдовства Вуду, верили, что на полюсах есть порталы в иные измерения.

- С кинжалом это, вроде, никак и не связано, - прервал увлекшегося Андрея художник, внимательно изучавший завитушки вензеля, орнамент которого вызвал у него чисто профессиональный интерес.

- Прямо, нет, но это все звенья одной цепи: и работы над летающими тарелками, и ракетами, и ядерной бомбой, и поиском технологий внеземных цивилизаций…А начиналось с таких вот кинжалов. Кстати, все массовые убийства эсэсовцев носили ритуальный, жертвенный характер. В том числе холокост, начавшийся после Ванзейской конференции, решавшей, как уничтожить 12 млн. евреев, приговоренных в жертву темным силам.

Кинжал этот тоже своеобразный инструмент жертвоприношения, только персонифицированный. У него своя жизнь. Считалось, что чем больше эсэсовец убьет им врагов, особенно если перережет жертве горло, тем больше впитает в себя тайных сил, тем достойнее станет его кандидатура занять место в Новой Германии, если не удастся достичь целей той самой войны.

- Новой Германии? – удивлённо переспросил Титыч. - Это что же, снова оттуда гидра поползет?..

- Имелась в виду другая, та, что после разгрома эсэсовцы создавали в джунглях Аргентины, они жаждали реванша, считая, что великий Вельзевул украсит знамя новых победителей.

- Хватит чертовщины, пошли-ка лучше в баньку, парок дошел. У нас свой ритуал – перед охотой «на булат» обязательное омовение, веничек березовый, чай с медком…

- Говоришь – чертовщина, а у самого тоже ритуал, - и тут вставил Борис Петрович свои «пять копеек» …- Ты лучше расскажи, скольких кабанов этим самым «Гот мит унсом» в жертву принес? - потом добавил: - Ножичком пусть «па-алковник» орудует. Мне поглазеть любопытно. Я все же анималист.

- Таксидермист, вот кто ты! – засмеялся Андрей. Мою шкуру подставляешь, а свою бережешь.

- Ох, ух... охо-хо, - доносилось уже из парилки под аккомпонемент отомлевшего веника. Силыч брал первый парок.

- Ну, вот, малость размякнем, глядишь, и кабану будет легче нас пороть, - не унимался художник.

- Это еще бабушка надвое сказала. Так я перед ним и раскардашился. Да и с чего ты взял, что я «на булат» согласился?..

- О-о, Андрюха, уж как ты смотрел на кинжал. Заворожил он тебя. У меня глаз – ватерпас, наметанный. И не в том дело, что эсэсовский…Магия в нем какая-то есть, нам не понятная. Сам ведь сказал: своей жизнью клинок живет.

 

Уже употев после баньки, горячим чаем и липовым медом, Андрей вдруг ощутил жгучее желание еще раз подержать в руках невероятно противоречивый предмет.

Чего в нем больше-то: ритуальности или боевого предназначения? Он вышел в заиндевевшие к ночи сени. Стылый клинок словно обжег его пальцы. «Got mit uns», - снова прочитал его взгляд. Теперь, в свете тусклой «сороковки», лезвие не отбрасывало искрящиеся блики солнца; прихваченная холодом сталь мерцала таинственным голубоватым пламенем, будто в нем совершалось неведомое превращение, как если бы некая сила пробуждалась от соприкосновения с жаркой человеческой ладонью. Странно, ему казалось, что от вещи с такими знаками для души хоть и не истово набожной, но крещеной, должно исходить отторжение. Но его не было.

- На «булат», на «булат», - бормотал Андрей, уткнув острие кинжала в старый верстак и, пальцами, вращая рукоять.

- А давно ли забавушка «булатная» у вас завелась, - спросил он вдруг вышедшего следом за ним Силыча.

- Скажу тебе – года три, а то, и поболе того. Приехали как-то «залетные»: то ли с Москвы, то ли с Питера. А с ними наш «дядька» важный, с Минска. – «Давай, - говорят,- охоту на кабана». А у самих на четверых один карабин, да и тот «дядькин». Я в ответ: как же вы охотиться-то собираетесь…не с кольями же?..

Ружьишки ваши где, небось, «умаялись», да и забыли о них? Тогда я баньку вам сварганю, а кабанятинки на стол подам. Те смеются: - «Что ж, банька дело хоошее, с нее, пожалуй, и начнем».

Попарились, повечерили. Вот и ладно, думаю, отоспятся и утром… скатертью дорожка, откуда взялись. Не тут-то было. Опять про охоту. Люди добрые, - толкую им, - ружей ведь у меня для вас нет. Встает самый маленький, но, видать, жилистый и ласково так: - «Да ты, батя, не переживай, мы, ведь, и, впрямь, с кольями можем. Но для этого у нас ножички имеются, а у тебя собачки вязкие да злобные, чего ж еще надо?! – и вытаскивает из рюкзака этакую …загогулину: нож - не нож, а штось таке… ничего подобного видеть не доводилось.

Смотрю на «дядьку». Тот кивает, мол, все нормально…

Так-то оно так, да не очень. Веришь, сам я, будто, не робкого десятка, а тут колбасить начало. Влип, думаю, по самое «не хочу». До пенсии не дотяну – снимут, если вдогонку не посадят за грубое нарушение техники безопасности на охоте. Ведь правила организации и проведения охоты на кабана такого способа не предусматривают. Но разве возразить этому «шишке». Э-э, чешу лысину, была - не была, а выкручиваться надо. Звоню Стусю Вериничу, - есть тут у нас хлопчик, - что там белку в глаз, - муху на лету с карабина, будто плевком, сшибает. Так, мол, и так, чтоб был с ранку на хозяйстве. Страховать треба, ядрёна Матрёна...

Ночью глаз не сомкнул. Чего только в голову не темяшилось. Приперла ж, нечистая. И впрямь – незваный гость… «Клуб самоубийц» пожаловал во главе с «Клетчатым», только принца Флоризеля не хватает.

Настало мое утро «стрелецкой казни». Едем в угодья, а я все смекаю, где бы это стадо перехватить, чтоб молодняка при свинье поболе, а крупняка – чуть. Не дай бог секачи… Веринича наставляю: по пятам за «самоубийцами» ходить, и, ежели чего…

Возил их, возил по лесам и болотам, в надежде: день до вечера. «Клуб» зароптал, дескать, за кабанов заплачено, так и подавай зверье…

У Малкинской елани объехали стадо. Да только молодняка в нем, по следам, вижу, почти - что и нет. Четырех лаек пустили и скоренько они сели на гачи, ладно бы свинье, там, или подсвинку, так нет же, самого, что ни есть, засивелого выбрали. Приехали, только и подумал, а гостей моих и след простыл. Ничегошеньки и не сказал, как ни хотелось инструктаж на полчаса закатить. Обозлился до жути, иду и сам не знаю отчего, злорадствую: - «Щас, я вас, как чучела тетеревиные, с дерев сымать буду». И все Стуськиного выстрела жду.

Не выдержал. Бегу на лай. Все одно не поспел. Без меня управились.

Стусь после всего, рассказал, что лайки секача знатно вертели: две сзади, Чита в шею вонзилась, четвертая – Дора, у пятака юлила. Ему удержать кабана на прицеле никак не удавалось. Клубок. Настоящий клубок, когда зверь мощный и опытный. Читу он стряхнул легко, как шквал спелую грушу, распоров лопатку.

Людей наш «снайпер» не видел и не слышал. Они выросли за кабаном, словно тени. Тот самый, что орудие свое хитрое показывал, в умопомрачительном прыжке вдруг оказался на кабаньей холке, аж собаки отпрянули. Левая его рука впилась в пятак и рванула за ноздри кабанье рыло, а правая «вжикнула» по открывшейся горлянке. Кровь хлынула на грудь зверя, захлюпала и запенилась в разьятой пасти.

Секач упал на колени и, прежде чем сумел, агонизируя, мотнуть рылом, порываясь достать невидимого и невесть откуда явившегося врага, собаки снова сидели на нем.

Так по очереди охотилась эта троица. Кем были странные гости, Силыч мог лишь догадываться, но кто и откуда, вопросов не задавал. Еще два раза они приезжали на такие тренировки, именуемые «охотой», непременно начиная с баньки, вот ритуал и сложился.

- Дальше слухи да сплетни, что поземка по кустам, зашуршали. От наших же и пошло: как, какие-нидь, «наемники» кабанов ножами шкворили.

К нам с разных мест приезжают. Слава богу - дичинушка есть. Одни тоже прилипли, навродь банного листа к мягкому месту: так, мол, и так, слышали тут у вас про охоту «на булат» - круто! Вот бы нам. Мы,- говорят,- и в Африке бывали, и в Австралии крокодилов ловили, с луком охотились, и с этим, ну, как его – арбалетом. Очень «на булат» им попробовать захотелось.

Я-то, кола тех маленько пообтерся, поглядел. Скажу, тебе, тоже загорелся. Но виду не показываю. Те ж, мастаки, ого - го, были. А эти, вприкид, с жиру не знают, что и удумать. Достали меня. С ними и сам решился охоту «на булат» освоить…Большой интерес к ней предрекали. Так оно и вышло. Не пойму одного, чего их так тянет этот экс,

экс…

- Экстрим, - подсобил Силычу Андрей.

- Во-во, он самый. И деньжищи не копеешные платят. Только дай кабанчика отколоть. С ружья как безопаснее, а, поди - ж ты…

- А чего с парашютом прыгают, на Полюс на лыжах чего тащатся, к акулам спускаются, в горы карабкаются?.. Страсть в человеке играет. Адреналин. Есть, конечно, и возврат к традиции, дань прошлому. Копье, кинжал…Такое оружие шансы уравнивает.

- По мне, все мода...

- И мода, тоже. Куда ж от нее…

Еще стояла беспросветная рань. Силыч молча, подал егерю парусиновую сумку, из которой торчала наружу рукоять, не умещавшегося в ней охотничьего палаша. Глухо звякнув, все вчерашние экспонаты умостились под лавкой. Лишь «Got mit uns» надменно поблескивал с высоты пояса начальника хозяйства.

Вскоре густая синь размякла. В окоеме вспыхнула и зарделась оранжевая полоска, будто кто горящей головней прочертил над лесом. Сперва обозначились индевелые кусты ивняка и ольховой мелочи. И быстро-быстро откатившиеся тени уступили место ясным и четким линиям.

Горелое болото. Истекая нетерпением, повизгивали собаки. Силыч знал, что стадо здесь, но прошло еще с час, пока устоялся свет нового дня и он, завершив инструктаж, получил подтверждение этому предположению от своего мрачного, напоминающего пугачевского Хлопушу, помощника.

- «Ему бы кистень в самый раз пришелся», - подумал Андрей, искоса поглядывая на дремучего лесовика. – «Велика ли мудрость эдакой верзиле подсвинка удавить. Ишь, ручищи – лопата с клешнями. Им все одно: что кабан, что медведь»…

Рядом с «Хлопушей» фигура отставного моряка имела вид жалкий и совсем не ристалищный.

…- Да не гляди ты на яну, як хрен на брытву, пей, па-алковник. Так в нас ящо нихто кабана «на булат» не брав. Ты ж яво бытто мечом запорол. А сказывал кортики для форсу, но…нос… си - те, - зашелся в неистовом хохоте Силыч…

- Гы-гы-гы, - бухал в окладистую бороду «Хлопуша» - Митяй. – Ён в кышки як за вожжы вчапывся, а кабан яво тяне…

- Я ж, говорил: живодер в нем скрывается, препаратор, таксидермист, - жуя свежину, вальяжничал художник.

В усадьбе лесного кордона сквозь гам, смех и реплики Андрей постепенно выстраивал картину своей первой, словно во хмелю случившейся, охоты «на булат».

Умчавшиеся по следу стада собаки молчали не долго. Не успели охотники взять номера, как тишину взбаламутил их яростный лай. На кубло лайки натекли дружно и там, в самом детинце, началась суматоха.

Подхватившись с уже нагретых лежек, кабаны, вихря снежной пылью, брызнули, как тетерева с лунок. Самые крупные из них, оборотясь к собакам, фукали и ждали. Мелочь откатилась под их защиту. Началась осада.

- С ружьем… али как? – молвил «Хлопуша» - Митяй. И сказал вроде серьезно, без ехидства, или какой там издевки, а все одно Андрею сделалось неуютно и жарко, как если бы в баньке кто не в меру с шайки плеснул на каменку. Во взгляде его было что-то цыганское. Глаза черные, будто драпом задернутые – ничего не видать. Глядит на тебя и, кажется, мысли читает.

Уходя в дальний кут болота к перетоке кабаньих троп, Силыч снял с пояса кинжал и отдал Андрею:

- Если надумаешь, с этим справней будет. Бог не выдаст, свинья не съест! - заспешил, только и видели.

Оставшись на попечении «Хлопуши» и Веринича, Андрей должен был выбирать. А времени нет. Лай и треск камыша приближались.

Совсем неслышно скользнул из ножен клинок, и холодный блеск стали, что таинственный ворожей, начал свою игру.

- «Гот мит унс, свинья не съест…» - Андрей почувствовал как холодная, только что, рукоять наполнилась теплом и его ладонь, уже не отторгала ее, словно побежала сквозь пальцы к неодушевленному предмету сама жизнь, превращая в единое целое оружие и руку.

Суэцкий канал, Египет… разве тогда он убоялся стать командиром десантной группы, сформированной из моряков их эсминца и приданной морпехам? На тренировках потели в соль – война легко заставляет. Но то, когда было? Да и орудовать ножом не пришлось. Теория без практики, как беременность понарошку. А ристалище, вот оно…и он, словно одинокий рыцарь ордена меченосцев.

- Пальцы в ноздри, а рыло вверх, - шептал «Хлопуша».

- Что, - не дошло до Андрея. – Какое рыло?..

- Не…е, ты того, ежели... стрели, - стянул с плеча двустволку, - все одно брать трэба, - мотнул головой, заметно разочарованный бородач.

Казалось, еще недавно, сами с робостью присматривавшиеся к охоте «на булат», как к дикому атавизму давно минувших эпох, эти люди: лесники, егеря, охотники – сами того не замечая, уж так пообвыклись, что охота ружейная стала для них делом если не презренным, то наверняка малорадостным и не интересным.

Из камыша в подрост, а там и в приграничный с болотом ельник собаки вытеснили хорошего трехлетка. Молодой секач, вертясь и отступая, отбивался от наседавших лаек. Они кружили зверя, по очереди болезненно хватая за гачи. Он еще не взматерел, но уже лежку устроил поодаль от свиней и молодняка, и первым атаковав его, собаки уж больше секачика не отпускали. Воспользовавшись этим, иные кабаны и свинья с поросятами сумели убраться. Секачику выпала незавидная доля. Он устал, и пена белела на его заметных клыках. Время от времени он сам предпринимал атаки, срываясь в погоню за самой наглой и назойливой из собак. Чаще всего это была Чара. Когда ей приходилось увертываться от клыков молодого вепря и удирать, на помощь тут же спешили товарки.

До выкатившейся из мелочей свалки было не дальше прямого выстрела. Митяй протянул ружье, считая, что Андрей решил стрелять. Но тот, не глядя, отвел его руку. Желваки заиграли на его скулах. Очень обидными показались ему слова этого «соловья-разбойника», в которых уже сама тональность не требовала перевода, будто говорил он: - «Чо, па-алковник, струхнул, штаны запасные есть?..»

Еще секунду он стоял неподвижно, как бы примеряясь к дистанции, похожий на спринтера, приготовившегося к рывку.

- «Гот мит унс, гот мит унс», – затукало в висках, и, сжимая в руке кинжал, вчерашний моряк бежал к припертому под комель бронзовой сосны, кабану.

Почти уверенные, что «па-алковник», таки, не решится брать секача «на булат», Митяй и Стусь, опешили от неожиданности. Бородач даже дернулся следом, вдруг испугавшись за его жизнь.

Лайки - умные собаки…- « в них все и дело», - поймет после Андрей. Они, завидя бегущего «булатчика», словно взбесились, сгрудившись полукругом перед рылом зверя, еще крепче приперев его к дереву.

Охотник, стремясь не упустить удачный момент, старался, все же, держаться, в меру возможного, по-за деревьями, чтоб кабан до последнего не мог обозреть его, а там уж… «свинья не съест»…

-«Пальцы в ноздри, пальцы… - Какие, к черту, ноздри, лешая твоя душа, - успел подумать Андрей, добегая до скрывавшего кабана дерева. – Холера так мотает башкой, что заместо ноздрей, аккурат в пасть угодишь».

Дальше вспоминалось с трудом. Какие-то мгновенья обрушили память. Ему еще хорошо виделось, как в момент прыжка на кабанью холку, боковые лайки отскочили, а он, протянув левую руку по лохматому и мокрому рылу в поисках, будь они не ладны, ноздрей, уже летел через его и свою голову.

Страховщики ахнули. Андрей, перевернувшись, грохнулся хребтиной пластом и, попадись, какой ни есть, пенек... Переполненный яростью кабан метнулся на нового врага, уже почти поверженного. К кабану Андрей лежал «валетом» и голова его, только он шмякнулся, была не дальше метра от кабаньего рыла. Клыки трехлетка хоть и не в пятнадцать сантиметров, однако, и не пластелиновые. Не приведи, Господи, полоснет по шее.

Зверь и бросился на охотника. Только Чита и Дора не дали ему пырнуть человека. Стоило кабану сунуться вперед, лайки мертвой хваткой впились ему под уши с обеих сторон и в прыжке он невольно задрал рыло, не задев лежащего под ним «булатчика».

По сути, Андрей был прав, когда сказал, что кабан сам запорол себя. Охотник машинально выбросил вверх зажатый обеими руками кинжал, словно хотел им прикрыться, и зверь, перепрыгивая лежащее под ним тело, сначала рухнул всей тяжестью на клинок, а затем, силою инерции движущейся туши, раскроил свое брюхо от самой грудины до «кабаньего хозяйства». И кровь, и внутренности хлынули «булатчику» в лицо, заливая глаза и лишая возможности дышать. Кабан еще бежал с висящими на нем лайками, а кишки, нанизавшись на запястья Андреевых рук, сжимающих кинжал, разматывались меж ног бегущего зверя. Секач пытался развернуться, но собаки уже рвали вывалившиеся и парящие его внутренности. Жуткую тризну прекратил подоспевший Митяй. Кабан вперед и боком завалился и, посучив ногами, издох тут же.

Андрей вскочил, и еще плохо понимая происходящее, стоял скособочась, готовый отражать нападение. С головы до ног залитый кровью, он казался лишенным страха гладиатором, только что отвоевавшим у жизни очередное мгновенье. И не понять было: его это кровь или зверя. Только теперь он почувствовал, что пальцы у него холодные и белые, как снег. Будто выпил кинжал все тепло, окропив себя жертвенной кровью.

Со стороны их скоротечная битва и ее финал показались наблюдавшим Стусю и Митяю не случайностью, не фартом новичка, а высочайшим мастерством единоборца, рассчитавшего все до мелочей: прыжок, сальто, удар снизу…такого они не видели даже у тех, кто занес им охоту «на булат». И только Андрей точно знал, как ему повезло.

- Прими па - ал, Андрей Николаич, от всех нас этот кинжал. До тебя здесь и, вправду, никто кабана так не валил, - повторил Силыч уже говоренную фразу…

«Got mit uns» и теперь в коллекции Андрея Николаевича. Но с кинжалом этим он больше не охотился. Говорит, не чувствует связи. А может и впрямь время тайных сил иссякло. Бог его знает…

 

А банька-то не выстыла…

 

Охота за зимним гусем не сложилась. Весь декабрь погода замолаживала. Дождь и слякоть. Проселки распустило, поля заплыли. Сунешься и…тпр-р – приехали, берись за лопату. Чуть протащился – повторяй сначала. А в голове нескончаемо песня Высоцкого про свою колею звучит. Таки, рискнули, безбожники, в святочную неделю. Ан, не улестил Владыко Небесный: дескать, не тем занимаетесь, когда людишкам отдыхать велено. И гусю, должно, приказал сидеть на лиманах.

Едем назад, притомленные и унылые, молчим. Тут егерь наш, и говорит:

- А чего это вы, хлопцы, печалитесь? Подумаешь, гуся нет! Бу-удет, непременно в другой раз будет. Сегодня ж старый Новый год! Калядки, щедривки, засевания…

Оставайтесь у нас. Посмотрите, как на селе в Щедрый вечер гуляют. В городах давно позабыли, как надо праздновать.

День на вечер – дело к ночи, а впереди пять сотен верст. Остались.

Прихватив гостинцев, так гуртом и завалились к хозяевам. Там уж и стол накрыт.

Чего только не наготовила егерева молодка. И впрямь, неизбывна традиция. Не успели у стола определиться: стук, стук в дверь.

-Вот бы раньше приехали. Тут столько щедровальниц перебывало, но девочки только до пяти ходят. Эти, небось, последние, - пошла открывать Оксана.

Вошли девчушки, махонькие, в костюмчиках феи, лисички и звездочки.

Потолклись самую малость и начали:

- На щастя, на здоровья, на Новый рик, абы вам родыло краще, ниж торик:

жыто, пшеныця, всяка пашныця, громко и выразительно пропела та, что постарше

– фея, и поклонилась в пояс.

- Абы в всых вас сукны булы кольорови абы вы вси булы щаслывы й здоровы, - бойко вторила ей лисичка,

- Новый рик зустричайте, щедрувальниц пригощайте! – засмеялась звездочка,

глядя на вазу с конфетами.

Похвалив и одарив девчушек за добрые пожелания, мы и сами подняли стопки за год ушедший. Кто крякнул, кто икнул, а в дверь снова: тук-тук…выходило, совсем мы не опоздали – занесло ряженых. Развеселые бабенки, отбивая каблучками, выделывали коленца и пели: «Щоб була у вас завжды радисть и втиха, ваша хата щоб не знала ни якого лыха, хай добро и щастя вас зовсим не минае, а щедристь и ласка всих разом звеселяе! »

Но только закончилось общее пожелание – передо мною «цыганка» раскинула карты и требовала позолотить ручку. «Солоха» строила глазки Ник Миху. Жеманная и манерная «Трындычиха» обнималась с хозяином и писклявым голосом требовала «шаленой» любви. Под общий хохот, наконец, он узнал в ряженой «домогательнице» односельчанина Никиту, но «претензий» по поводу нетрадиционной «ориентации» не выказал. Открыто мужикам с ряжеными до полуночи вместе ходить обычай не позволяет. Так что все было в рамках веселых шуток. В них было столько жара и колорита, что мы действительно почувствовали себя окунувшимися в прошлое, когда издревле установившиеся традиции придали народному празднику Щедрого вечера такие краски, которые в украинских селах не поблекли до сих пор, дойдя до нас необычайно свежими и яркими. Только здесь горожанином, действительно, во всей полноте овладевает впечатление, что календарные игры наших предков превратили конец декабря и две первых недели января в сплошной праздник, когда начав с католического Рождества, народ самозабвенно гуляет. Вначале православные гостюют у костельщиков, потом вместе они пыхкают фейерверками и палят из ружей в Новогоднюю ночь. А там, глядишь, и православным приспел черед привечать всех доброю чаркой. И пошли, пошли чередою…ряженые, калядники…успевай поворачиваться. Хошь не хошь, а запас имей. И хозяйство прибери, и скотину досыта накорми, и закусок наготовь, и себя приготовь, а все потому, что в этот вечер, считали наши пращуры, с неба сходит щедрый бог, осматривает хозяйство и входит в дом. А в ночь с 13 на 14 января встречаются Маланка и Василий, после чего рождается новый месяц. В эту пору и люди открывают в себе неизвестные стороны характера, и принимают неожиданно смелые решения.

После четвертых ряженых и нам захотелось пойти с ними, покалядовать и повеселиться в народе. Не тут- то было. На смену прежним явились новые, да не какие - нибудь, а, будто, специально для егеря обрядившиеся – лесное зверье. Мы ахнули! Тут были косуля, волк, енот, барсук. Кроме общего антуража на головах ряженых были всамделешние шкуры, сзади от известного места свисали хвосты. Объявившиеся в хате лесные аборигены взяли в голос, каждый на свой лад, должно быть, приветстуя егеря. Потом, рыча, хрюкая и бекая, пустились в дикую пляску. Шум, гам, хохот заполнили все окружавшее нас пространство. По очереди они выкрикивали пожелания по улучшению их житья – бытья. Когда же закончился их бесноватый танец, вперед выступил хитромудрый барсук и продекламировал: «Не ходы, Васыль до лиса, теж и на опушку, бо зустрынешь в лисе биса – попадешь в псыхушку!»

С последним его словом дверь отворилась, и через порог в хату вломилось натуральное чудище: бес не бес, а какой-то монстр. Следом за ним в приоткрытую дверь метнулся егерский спаниель Тимка. Углядевший в страшном звере опасность и сам порядком ошалевший от его вида, отважный Тимка бросился в облай, дрожа и яростно наскакивая на этакую невидаль. Ясно, что в кабаньей шкуре на четвереньках стоял мужик, но кого он изображал, нам было невдомек. Однако егерь и его земляки, должно быть, хорошо понимали смысл происходящего. Все они переломились и не смеялись, а рыготали, обливаясь слезами. Зверье вмиг распласталось по стенам, и монстр завертелся осеред хаты.

Он был двуголов. Один конец туловища оканчивался кабаньим рылом, другой – козьей головой с рогами. Мифическое создание дергалось, по-козьи бекало и по-кабаньи ухало, угрожая поддеть окружающих то клыками, то рогами, а перегоревший хохотом егерь, мало не стукаясь лбом о стол, науськивал:

- Взять, Тимка, взять его…за гачи, за гачи…

Тимка и взял, по месту, тому, которым мужики, даже если они и в кабаньей шкуре, оч-чень дорожат.

- Ой-й,- от неожиданности вскрикнул кабаний гибрид человеческим голосом и тут же его уханье сменил вопль:

- Е-е-о-о!.. с ума сошел…я ж не настоящий секач, прочь, членовредитель! – орал разухабившийся, было, исполнитель главной роли вертепа. А Тимка, уловив, даже и после вычинки шкуры сохранившийся запах кабана, взъярился. Его, так и намеревавшегося хватнуть за свободные от щетины мягкости, с трудом оторвали от чудо-зверя. Представление скомкалось.

Но веселье не пострадало. Оно вспыхнуло с новой силой, и стоило страдальцу после стакана вина открыть рот, чтоб передать пережитые ощущения, все бились в судорогах.

Время давно скатилось за полночь. Уже и засевальщики, щедро разбросав у порога зерна пшеницы «заспивали» по своим хатам, а спать, не хотелось, и никто не вспоминал неудавшуюся гусиную охоту.

- А что за зверя такого ряженые изображали?

- О-о-о, это исторический зверь.

- Ну, да, в мифологии двуголовые звери упоминаются, - согласился Ник Мих. – В Чернобыльском Полесье, поди, и не такие хаживают…

- Нет, тут своя история. А зверь называется – «козлокабан», Покровский. Есть в соседнем селе два охотничка. От них-то «козлокабан» свою историю и ведет. – Василь хохотнул, должно, вспоминая эту самую историю.

- Года три это было. Зима стояла замётная. Январь. Тринадцатое. К тому ж – пятница. Тоже по селам Щедрый вечер встречать готовились. Да не все «урочного часа» дожидаются. С утра начинают. А кто и не перестает.

- Э-т-т, точно, нетерпелив наш человек, - согласился Владимир Дмитрич. – «Винни-Пуховщина» - явление не английское. В сути своей, оно нашенское. Такие слова: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро: то там сто грамм, то здесь сто грамм – на то оно и утро» - могли родиться только у нас.

Вот так оно и было. Или почти так. Во всяком случае, началось с этого.

***

…Броня очнулся от женских голосов. Они, то растворялись, то вновь звенели над ухом. Все качалось и плыло. Качалась каменка, полок с лежащим на кожушке мужиком, даже сама баня, словно избушка на курьих ножках, неуверенно переминалась с ноги на ногу.

- Яка-а мерзота, знову нализався...Одын вже допився до биса, тай ты хош..,-  орала баба.

- Кривоносиха, - признал Броня. – Во, как заходится. – Он обнаружил себя сидящим на полу бани в обнимку с ружьем. Кума покладисто тормошила что-то бормотавшего Петра. Под его головой недовольно шелестел березовый веник. Ночь теперь, или день, и почему он здесь?.. Хоть в висках и тукало, Броня, узрев пожмаканную и заросшую рожу кума, стал припоминать…

- Добрыранок...Здоровенькы булы...Зи святом, - отбарабанил речитативом Петро Кривонос, просовывая кудлатую голову в хату Брони Ляшевича.

Хозяин завтракал. Обстоятельно. В миске белели вареники с творогом, истекали ароматом нежные голубцы. Румяная яичница с поджаристой подчеревкой вызвала у Кривоноса легкое головокружение. Петро проглотил слюну.

- Не снидал? – приметил Броня, как прыгнул кумов кадык.

- Ще ни.

- Что так ?

- Та-а.., учора пийшов до свата: чоки – чмоки…- запизднився... Приходжу, а вона стоить...со скалочкою. Який тут сниданок...

- Хорошо припозднился, если к завтраку встрелила. Ну, садись. Кофейку налить?

- Броня, Броня, - Хиба больну голову кавой ликують?

- Отож, - буркнул Броня и, согнувшись, пошарил рукою под лавкой. Меж его ног появилась бутыль красненького. «Буль, буль, буль – запричитало горлышко, а Петро весь напрягся от нетерпенья.

- Будьмо!

- Хай усим счастыть, – ответил Кривонос и, залпом осушив стакан, посунулся к столу.

- Повторить?..

- Зробы милость, святэ дило...

- Не вино, рубин, - прихвастнул Броня, - ишь как играет…

- Так, кумэ, так! О-ох...и поплыло як писня пи-над силом, - погладил себя по животу Кривонос и захрустел подчеревкой.

- Ты, кумэ, мабудь, на полювання зибрався? Бачу я – рушныця та й патронташ у синях высять...

- Какая охота, решил перед банькой вдоль ярца да по жнивьям пройтись. Вона, порошка легла. А Натуся уже топит. Придешь, веничком угощу.

- Ни, Броня, ходымо, краще, на полювання. Я у тэбэ замисть гончои буду.

- Какой с тебя гончак? Бегать не умеешь, да и нюх только на горилку добрый. Говорю, промяться хочу. Зайцев-то, сам знаешь, Микола Боровец петлями всех передавил. Вот, и козла прибрал. Третьего дня в Зеленом гаю шкуру нашел. Видать, спрятать поленился, на лис понадеялся.

- Ты скажи, гыдота. Як у сэбэ во двори...хозяивуе.

Глядя, что Броня отодвинул тарелку, Кривонос обеспокоенно заерзал.

- Ну, береш, алэ ще по трохи? – хитро осклабившись, спросил он у кума.

- Что с тобой делать, одевайся. Вот, тормозок понесешь, - сказал Броня и подал куму потертый армейский рюкзачок. - В ответ Кривонос вопросительно уставился на стол.

Сразу за околицей начинался Леший Яр и Броня, раньше всегда поднимавший русаков по южному его склону, пошел осмотреть уже давно до мелочей знакомые и, нередко, бывало, добычливые места, хотя нынешней зимой, тут ему еще не везло.

Он не особенно надеялся и теперь. Шел, скорее, в силу привычки начинать поиск заячьих маликов от Лешего Яра.

Почему он так звался, толком не могли объяснить уже и старики. Говорили, что в давешние времена по всему яру рос густой лес, и водились в нем филины, да сычи. Ночами отшельники давали такие концерты, что и впрямь, чудилось - лешие перекликаются. А так, никаких страшных историй за яром не водилось. От некогда заразистого леса остались лишь отрухлевшие и рассыпавшиеся пеньки. Поросшие вокруг некосью, они и привлекали русаков на дневку.

К удивлению Брони, первым, и довольно скоро, заячий малик обнаружил Петро.

Кум помахал ему шапкой и остановился. Броня сразу смекнул, что след не жировочный: с бугра и двойку видать, и начало петли, стало быть, и косой где-то рядом. Как охотник опытный он определил, что хотя след тянул в урез склона, русачок под самым козырьком яра угнездится, откуда все про все видно и к нему незамеченным нипочем не подойти. Кума он послал по следу «столкнуть» куцехвостого, а сам, зайдя со стороны жнивья, присел на корточки встреч метров с полста.

Здоровенного подпалого русачину они взяли легко. Кривонос видел, как заяц высунулся из вырытой в сугробе норы и быстро спрятался. Потом, немного помедлив, брызнул, разметав укрытие.

Он выперся прямо на Броню и тот, первым же выстрелом опрокинул его в искрящийся снег.

- Ну, шо, е? – спросил разгоряченный подъемом Петро.

- С полем! – откликнулся, поздравляя и себя, и кума, Броня.

- Гар-разд!.. Це дило треба негайно окропыты. По крови, як вы, мыслывци, кажете.

Броня не возражал. Уже давно у него не случалось такого быстрого успеха.

- Пийшлы до циеи соломы, - указал Кривонос на примыкавшую к лесу скирду. – Отже там й посыдымо.

Перекус „на крови” затянулся. Надергав соломы и привалясь к скирде Петро и Броня, споловинив пятилитровую бутыль, прикидывали, как сготовят зайца к встрече «старого» Нового года.

- У сметани, - настаивал Петро, - и обовьязково з юшкою, з часныком та салом...Я можу...Добра закуска до свята.

- И чтоб бабы не касались, испортят дичь, - добавил Броня.

- Вино, вино, ты на радисть нам дано, - продекламировал Кривонос и пошел к другому торцу скирды подыскать местечко.

Броня, как и кум, от выпитого красненького, тоже ощутил жгучую потребность найти „свой угол”, и кряхтя собирался последовать его примеру, но Кривонос, так и не сделав важного дела, мчался назад. Вялости его движениях, как и не было. С вытаращенными глазами он мычал вполголоса: - Ка - ка…бан! В норе…

- Где кабан? – не понял Броня.

- В скырти... спыть пидлюка… бери рушныцю.

- Не бреши, кум. Ты ж так рыготал, что все живое попряталось…Кабан!.. откуда

ему тут взяться?

- Вот те хрест, кабан, дай мени, я сам стрелю, - наседал на Броню кум. – Тильки тихесенько.

Не до конца ему веря, Броня все же поменял патроны, и осторожными шажками направился в обход скирды. В ее торце действительно была вырыта нора, из которой торчал кабаний зад. Зверь не шевелился. Броня уже собирался влепить ему порцию картечи, как вдруг заметил обломок толстой акации с намотанным на него и уходящим в нору тросиком. К убежищу кабана тянулся потаск. Подобрав хворостину и держа ружье наготове, Броня потыкал ею в ногу зверя.

- Що, мертвый? – прошептал Кривонос.

- Мертвей не бывает…похоже, Боровцева работа. Эвон, трос…

Вдвоем они вытащили тушу наружу. Шею зверя сдавила петля. Хороший кабанчик центнера на полтора уже успел остыть, но был свеж. В петлю, судя по всему, он попал минувшей ночью, и, сумев обломить акацию, притащился к норе, где, видно, не раз дневал. Но петля так плотно затянулась на его горлянке, что секачик, в конце концов, задохнулся. Куманьки стояли над ним в раздумье.

- Що будемо робыть? – почесал за ухом Петро.

- Заберем,- не мудрствуя лукаво, ответил Броня.

- Тоди, знову за трохфей?

- Правильно, за него…

В перерывах Петро и Броня дважды наведывались к кабану, вспоминая клятого лесника, истребляющего дичь и решая дилемму: написать на браконьера в район заяву или пустить находку на котлеты? Второе казалось им более привлекательным. Да и Боровец не таков, шельма, чтоб сознаться. И тут Кривонос изрек:

- А давай, Броня, мы цьёму Боровцю козу засвынячемо...

- Как это, - не въехал Броня, – засвинячить козу?

- Так само. Боровець жадный?..

- Жадный, крохобор, казнокрад, - распалялся Броня.

- Вин петли пид вечир оглядае. Поспиемо. Есть у мене шкира козы с головою та рогамы. На колядкы в циеи шкири хотил пийты...Набьемо соломою шыю та й прышьемо до заду. Мабудь уночи налякаеться, душегуб.

Идея Броне понравилась. До щедривок время было, да, и, кроме того, он еще надеялся поспеть с Настей в баньку. Через час они тугой дратвой пришивали козлиную голову к упитанным ляжкам кабана. Ее черная шерсть по цвету мало чем отличалась от кабаньей щетины.

- Швыдче, куме, швыдче, - подгонял Петро. Он, будто, протрезвел, так споро протыкал шилом толстенную шкуру зверя, что Броня не поспевал за ним продевать сапожную иглу и затягивать дратву. То и дело накалывая пальцы и чертыхаясь, он, наконец, победно завязал узел. Обоим работа понравилась.

- Ты, глянь, Чернобильськый Минотавр...

- Не Минотавр, а козлокабан.

- Кра-а-савец!..

- Только не очень-то… страшный, хоть и двуголовый.

- Треба им очи фосфором натерты, та й иклы з рогамы. Есть, я у Марьяна порошок взял. Вин гарбуза на Риздво майстрував.

- Миколина фамилия, знаешь, от борова происходит, свинья, значит…

- Ха - а, кнур!.. Вот мы ему…

Густо смеркалось, когда Петро и Броня, завершив художественное оформление

«Чернобыльского Минотавра», заметя следы своего присутствия, забрались в скирду.

Броня посапывал, Кривонос – сторожил. Взошедщая луна засеребрила округу: пушистые сосны и, казавшееся бескрайним, поле. Вдалеке перебрехивались собаки, с тракта, время от времени, доносилось урчание запоздалых машин. А в скирде было тихо и пахло мышами. В селе вовсю щедровали. Вот-вот и ряженые пойдут. Петру представился накрытый стол, бутыль с вином, гости, выкладывающие принесенную с собою снедь, и он затосковал. - « Мабудь и не прыйде, бисова душа?» - подумал Петро. И не лучше ли им податься до дому, чем в скирде встречать Щедрый вечер?

 

Микола Боровец вставал на путик, когда селяне, управившись с делами, сидели по хатам. А уж праздник – лучшее для него время. Тропкою в огород, оттуда ярком, посадкою и…никто никогда не встречал его с дичиной, но все знали – балуется лесник. Котомка за плечами, топор за спиной, да востер ножичек в голенище. Ружья не имел вовсе. Не любил шума. Охотников сторонился. Бирюк – бирюком, а петли ставил мастерски.

… Кривонос клевал носом, когда бленькнул в лесу фонарь. Боровец успел оббежать заячьи петли и в его рюкзаке нашел притулок закостенелый русак. Хряпнув на морозец горилки, лесник решил наведаться и на кабанью тропу.

Петли на месте не оказалось, зато разрытый вперемежку с упревшей хвоей и листвою, снег, сломанная акация, прямо указывали – кабан ловушки не миновал. Потаск уходил к полю. Вырубив на манер копья добрую сушину, Микола заспешил следом. Было видно, что зверь задыхался, и пена с его клыков желтыми хлопьями падала на порошу. От опушки неровным шатающимся шагом он правился к скирде и Боровец уже точно знал, что веприк там. Лесникова душенька запела в предчувствии удачи.

- Кажись, идет, - толкнул Петро кума.

- А…кто…где я? – забормотал очнувшийся Броня.

- Тю, Боровець йде...

Оба притихли. Лесник – браконьер обходил скирду. – «Хрум...хрум...хрум, - скрипело все ближе.

- Ось ты де, – воскликнул обрадованный траппер.

Из темного чрева вырытой в скирде норы торчало ухо и щека кабана. Рыло он сунул под солому и лежал подогнув колени. Для верности Микола дрючком пнул зверя в лохматую лопатку.

- Вже дийшов, - пробормотал Боровец. Звенькнул брошенный на стылую землю топор. Послышалось сопение снимавшего рюкзак лиходея.

- Зараз…зараз, - приговаривал лесник, будто успокаивал домашнюю свинью, прежде чем полоснуть животину по горлу. Не хилому мужику, привыкшему перебрасывать бревна, разобраться с кабаном, труда не составило. Он поднапрягся и, пятясь задом, выволок тушу из норы. - Фу - у, - выдохнул тать и грузно чвакнул кабаном оземь. – Трехлиток...

- Ух- х, - отозвалась чревом туша, а Микола принялся сгребать с нее солому. Левая его рука скользнула по крупу и...Боровец в ужасе отскочил. Попеременке взирая на рыло кабана и его зад, он ничего не понимал. Там, где у кабанов обычно округляется круп и болтается хвост, высился горб. Лесник попятился и, споткнувшись на отвале чернозема, рухнул мало не на рыло «монстра».

- А - а - а, - дико заорал, в общем, не робкий лесник. Сердце его, то гулко билось о грудную клетку, то замирало, сдавленное страхом. Сидя на пахоте и дрожащими руками ощупывая в поисках топора снег, он был не в силах оторвать взгляда от светившихся глаз чудища и блестевших в подлунье клыков. Будто сам собою сполз с затылка заячий треух. Холодный пот струился по его лицу и каплями застывал в небритой щетине.

- Ты зачем, зачем брата меньшого удавил,- вдруг загудел из норы, как из подземелья, глухой и грубый голос.

- А - а - а, - надрывно всхлипывал и вращал головой, вконец обезумевший браконьер. – «Лютую смерть примешь на зверином судилище», - предрекал Миколину судьбину таинственный оракул.

Лесник, стремясь вскочить, засучил ногами, нервно дергаясь и скользя галошами валенок. Так он и саданул по кабаньему рылу. Околевший секач медленно завалился на бок. Горб на его крупе подогнулся и, опершись на скирду, уставился, как и кабан, горящим взглядом в широко раскрытые глаза ночного татя. Теперь Боровец ясно видел растопыренные уши, блестевшие, словно осклабившиеся в дикой улыбке зубы, и…рога. Большие, загнутые и острющие – ну, прямь, вилы скотника Прищепы, давеча грозившего ему вслед.

- Господи…господи! Свят, свят – запричитал Микола и, никогда не ходивший в церковь, стал истово крыть себя крестным знаменьем. – Изыди,..лукавый,..чур…са-та-на-а-а!.. – подхватился лесник. Спотыкаясь, и падая, он мчался, не оглядываясь, полем к селу.

Сверху улыбалась луна, и жмурились от хохота звезды. И еще долго летело следом кабанье уханье и козлиное беканье.

- Скондрится, - заключил Броня, выбираясь из укрытия.

- Ни у якому рази, а з глузду, мабуть, зийде, - поправил Кривонос.

Только под вечер, отоспавшись и придя в себя, Броня повидался с Петром. Их „тайная вечеря” состоялась у Петровой старой хаты. Кум приволок бутыль и охотнички, сведя воедино обрывки мыслей и уже ползущих по подворьям слухов, восстановили картину минувшего утра, охоты и …староновогодней ночи.

-Чуешь, Броня, - шептал Петро, наливая дрожащей рукой вино, - у сели балакают: Боровець у ночи по хатах бигав та й мыслывцив заклыкав двоголову звироту полюваты. Очи, кажут, страшенни, дрыжачый й вже посывилый. Зранку у псыхушку отвезлы...

Струхнув от результатов лесникова воспитания, куманьки решили молчать – дело-то, при желании, могло быть и подсудным - ущерб здоровью...и все такое, хоть и подмывало их поделиться с мужиками проделкой. Да и кабана, удавленного лесником, они ночью в Петровом сарае освежевали. Вроде, как, браконьерской добычей воспользовались. Утром сельские охотники: Митяй Загоруйко и дед Тимоха у скирды все же побывали. «Козлокабана» они не нашли. Не было и убежища чертовой твари. Только валялись под скирдою в беспорядке разбросанные и уже припорошенные свежим снежком лесниковы вещи: топор, треух, рюкзак с окоченелым зайцем и острый, что бритва, топор с замысловато выгнутым топорищем.

- В бане-то мы как оказались?..

- Я печинку зибрався смажыты, а ты й кажешь: - « Нет, Петро, поздно уже, а вот банька, поди, еще не выстыла»…

Микола Боровец объявился через месяц. Стал еще нелюдимей и угрюмее. В лес он больше никогда не ходил, устроившись подкатчиком бревен на пилораме.

Вовчиков рассказ о «историческом звере» и проделки покровских мужиков позабавили нас не меньше вертепа.

- Оказывается и так с браконьерством бороться можно, - в распашку хохотал Ник Мих.

- С тех пор «козлокабан» и стал персонажем всех ряженых в округе.

- Ну, а дознались как, что эти самые, Петро и Броня, с лесником учудили?

- Глаз у народа востер, приметили, что всю ночь их дома не было, а утром в бане объявились, вот и дотямили. А сами-то они до сих пор помалкивают. Да, вот, кстати: попариться никто не желает? А то банька еще не выстыла, - лукаво улыбнулся Василь. – Настена жарко протопила, мигом парок поднимем. Нет? Тогда, будьмо!

Со старым Новым годом!

 

Перестройка

 

Помнится, с газетных полос не сходили портреты М.Горбачева, а цитаты из его речей призывали к демократизации и ускорению. Но вначале народу советовали перестроиться. В чем конкретно – никто толком не представлял, но все делали вид, что партийные лозунги им близки и понятны. Истомившись перестраиваться на работе – «ускорялись» к делам житейским, что в смысле прозаическом отличалось простотой и ясностью: кто на дачу, кто в гараж, а мы…на охоту. И скажу – охотились много. Почти все выходные сезона мотались по крутоярам и обсыхающим болотам Сумщины, где водились кабаны. Да что там!.. Стада кабанов!.. Команда у нас сколотилась отчаянная, мелочевку, вроде зайца или лисички, за доброго зверя не считали, а коли соблазняли нас промяться порошкою в отсутствие кабаньих лицензий, то кабанятники чаще всего « в подкове мотню тянули» и стреляли редко. Больше старались для зайчатников. Поднимут ушастика и…ну, орать, чтоб на крыльях пошел, а потом над «мазилами» потешаются.

Успеху кабаньих охот мы во многом были обязаны части нашей команды из местных «мыслывцив» села Рогинцы. Каждую пятницу они терпеливо поджидали нас в охотничьей усадьбе. Купленная нами в складчину крепкая дубовая хата стараниями лесника Порфирьича, братьев Жуковских и Гриши-«бороды» превратилась в настоящую охотничью резиденцию со столовой, спальными местами и удобными подсобками.

Располагался дом в глухом, удаленном от людского жилья месте на вершине холма. Словно избушка на курьих ножках он прилепился глухой стеной к сбегающему по склону чернолесью. Внизу синел омутами ставок, кишащий всякою рыбой. Из ставка, питающегося ключами, даже в самые крутые морозы струился шаловливый ручей, будто жирующий русак, петлявший в чагарнике и очерете. К нему и от него тянулись кабаньи тропы. Здесь зверье устраивало водопои и купалки.

Получалось, что угодья начинались сразу за порогом « мыслывськой хаты». Но «пид хатою» охотились в самой крайности, когда завируха наметала такие сугробы, что и «66-м газиком» пробиться целиной не удавалось. Это было, как сходить в клеть за шматком сала.

Места обетованные облюбовал, а затем и сподобил нас ими, старик Порфирьич.

Для охотников, много его моложавее, стариком лесник был чисто условным, ибо в свои семьдесят два, сухопарый и крепкий, всю жизнь отходивший «пишкы», бегал ярами с завидной легкостью и никогда не стаивал на номере. Мастерил так, что мог один, с дрючком в руке, играючи выставить под стрелков кабанье стадо, чего не сделал бы и десяток загонщиков.

Не было случая, чтобы Порфирьич не дождался нашего приезда, как бы поздно мы не явились. И нам, продрогшим дорогою, становилось необычайно благостно, когда ввалившись в уже протопленную и, самими стенами источавшую тепло и уют «хатынку», мы усаживались за выскобленный до белизны стол и долго чаевничали, заслушиваясь его байками. Стоило ему после первой чарочки произнести фразу: «В пору бизробиття, колы я працювал браконьером»…- начинался хохот и оживление. Порфирьич приоткрывал очередную картинку своей лесной жизни, и ночь пролетала мгновением.

Утром нас подымал зычный голос Гриши, и мы начинали спорко собираться.

Это был второй после лесника самородок. Коренастый, с черной окладистой бородой и цыганской внешностью, облаченный в суконный костюм сибирского промысловика, Гриша, прозванный нами «бородой», в охотничьем деле казался недосягаемым. В сущности, ни чем иным он ранее и не занимался, прожив сознательную жизнь в богом забытом поселке Украинка, Новосибирской области, где все мужчины охотничали, состоя в штате леспромхоза. Подавляющая часть поселян имела переселенческое прошлое и корни в Украине.

Так случилось, что дед Гришиной жены Вари завещал ей хату в Рогинцах и она сумела убедить своего охотника поменять Новосибирскую область на Сумскую, где Гриша, без привычного жизненного уклада, загрустил. Таежных промыслов нет. Лайки Вьюга и Белка завяли и обленились. Траппер со скуки запил, по счастью, не буйно. Только наши охоты на время выправляли его. Но было заметно – семейная жизнь «бороды» дала трещину.

Варя, изначалу улыбчевая и всегда нас привечавшая, вдруг сделалась грозовою тучей.

Бывало, глянет, что молнию метнет, и отвернется. Приревновала Гришу к охоте. То ружье спрячет, то порох высыпет, то еще, бог знает что, учинит. «Борода» удивлялся, - ведь с ним в Сибири охотничала, - однако открыто на скандал не шел, понимая, что все одно ни трактористом, ни комбайнером не станет. Тянуло его назад, к распадкам и гольцам, к зимовьям, к диковке и тому неприхотливому быту таежного охотника, в котором и завидного – то ничегошеньки нет. Труд и труд, без конца и края, изо дня в день и…одиночество, когда и голоса человеческого месяцами не слышишь, и с собаками начинаешь собеседничать.

Так, мало - помалу, и сложилось – перестали мы за Гришей заезжать по пути к становищу, встречаясь уж там.

…С полуночи валил снег и мы с беспокойством попеременке выглядывали наружу, вставая кто нужду справить, кто цыгаркай почмокать, а кто и рассольцу глотнуть – всяк по своей заботе, а возвернувшись, ворчали, как бы в мертвую порошу не ударило.

Опасения наши оправдались отчасти. С третьих петухов поутихло, и в черной скорлупе неба проклюнулись яркие немигающие глазницы.

Саврасовский рассвет мы встретили в подлесье. Из неохватного яра карабкалось и зарило окоем червонное солнце. Утро устоялось светлым и оглушающее тихим. Все вокруг куржавилось и искрилось.

Не жадного до стрельбы Витю Волкова, побывавшего на отрогах Западного Алтая, потянуло к фотокамере. На него зашикали: чего время впустую тратить, заполюем дичь, тогда «на кровях» и пощелкаем…

Гонцы из первого же оклада выползли, не смотря на кусачий утренник, словно ухоженные распаренным в можжевеловом настое березовым веником и бухнули взмокшие зады в охлаждающую перину сугроба.

- А, ни - и ссле…динки, м-мертвяк, - отдувался, смахивая со лба стекающие горячие струйки, старший Жуковский. И это при его-то лосиных ходулях!.. А что ж другим

говорить? Плыть в подколенном рыхляке и впрямь было томко. Приходилось не идти, а переступать, шаг за шагом вынимая одну за другой утопшие ноги. Да еще сверху… Коснешься ветки, а на тебя будто кто кухты мешок сыпанет в отместку за порушенные красоту и покой. Ни головы поднять, - тут же очи залепит, - ни опустить ее смиренную – взашей сыпанет. Не складывалось у нас.

Бросив ботать на авось целину, мало не до полудня мучили «газик» вдоль опушек, полей и болот. Он недовольно ворчал, чихал и кашлял, словно исстрадавшийся чахоточник.

У просек виднелись наброды косуль, которые издали легко было принять за оследицы падающей кухты. От скирды к дальним фермам тянулась лисья строчка. К этой скирде на перекус мы и нацелились, кондыбаясь по поднятой еще в предзимье зяби.

Тут все, как всегда: за удачу – на радостях, обходит она – глаз навести. После второй Порфирьич и говорит:

- Обидайте, а я зараз о той ярчик обийду.

Уркнул отдохнувший вездеход и Порфирьич с водителем и братьями Жуковскими потянулись за угол сбегавшего лощиною леса.

Не долго-то и они пропадали, как смотрим – бежит на лыжах и машет нам скороход Вовчик. Приспел и обрадовал – кабаны. Нет, перехода вовсе не было. Порфирьич узрел их в соснячке. В снегопад они из леса и рыл не высовывали, в густом молодняке на теплой хвойной подстилке отлеживаясь.

Лыжник побежал обратно к Порфирьичу, а нам под руководством «бороды» следовало растянуться в цепь на номера. Суетно смахнув в котомки харчишки, дружно взялись мы за ружья. Тут и выяснилось, что мое укатило в машине вместе с Порфирьичем. Жалок был у меня вид в эту минуту. И кто может оценить состояние охотника в таком положении, как не охотник? А Гриша был хорошим охотником, из тех, кто до этого звания у самого Бога дослужился. Промысловик великодушно протянул мне свое МЦ.

- На, здесь «зубы» через картечь, а я вот ту уремку постерегу, помаячу там, и если туда потекут, заверну на цепь…

Я начал, было, отказываться, дескать, чего с чужим-то ружьем, поделом мне, и в уремку пойду сам…

И тут судьба сильно посмеялась надо мной. Это, вроде, как греховным соблазном нечистый манит, а потом так лихо несет. Да и мужики меня улестили. Слыл я у них проверенным стрелком, верняком и надежей. Если попадался зверь на мушку – некуда было ему деваться, кроме дыбы под разделку. Наехали разом – хватай, говорят, лушню и на номер. Так я и сделал. Пожал Грише руку и посунулся догонять удалявшихся стрелков, а мой «блогодетель» напутствует, чтоб обязательно становился на макушке бугра: - «В многоснежье они шапкою ходят, там снегу меньше, легче ход. К лощине чаще в чернотроп жмутся».

На номер я угнездился с верой в успех. Как же далек я был в своих мыслях от уготованного нам с Гришей позора, и так крепко держал его в своих руках. Мое колотящееся сердце полнилось совсем иными ощущениями.

Осмотревшись и приведя дыхание в норму, я как бы растворился в земной юдоли.

«Шапка» бугра походила на плешину поседевшего батюшки – сверху блестит отполированное темечко, а книзу сбегают льющиеся пенистым водопадом, сивые космы. Чем ниже, тем гуще и пышнее.

Снега на «темечке» оказалось в лапоть толщиною, как и подсказывал Гриша. Пробивавшиеся сквозь кроны вольно растущих сосен солнечные лучи, словно театральные прожектора, освещали площадку, сцену, на которую и должны были выйти действующие лица и исполнители. Отведенную мне роль хотелось сыграть лучше, и я, изготовясь, ждал.

Вот подал сигнал «режиссер». Это продудел в рожок Порфирьич. Теперь многое зависело от лесника. И справа, и слева, тоже по буграм, растеклись номера.

Чего-то вдруг мне стало мниться, что роль моя останется бессловестной, однако вскоре появившееся ощущение неизбежности события усилилось до такой степени, что я, будто, обнаженными нервами чувствовал землю и знал – кабаны правятся на мои подмостки. Так оно и было.

До моих ушей долетел неясный шум, каким обычно начинают свой стремительный бег с вершин снежные лавины.

Он ширился и приближался. В нем появились то ли ухающие удары, то ли тяжкие вздохи гор от разбивающейся о скалы бушующей массы. Невольно я поискал лопатками вцепившуюся корнями в козырек бугра коренастую сосну, словно и сам искал себе защиту от катившейся ко мне, но еще не видимой, угрозы.

-« Картечь и зубы», - припомнились мне слова Гриши.

Конечно, лучше бы были пули, но сомнений в том, что хватит и картечи на этом взбугорье, у меня не появилось. А Гришины «зубы» я уже видел в деле, когда он будто утку на взлете срезал в прыжке через дренажный канал уже засивевшего от века вепря.

Привез он это чудо прошлого века из Сибири и мы, проникшиеся доверием к их могучей силе, с помощью знакомых охотников с Антоновского авиазавода, обзавелись «зуболейкой» и все имели ими снаряженные патроны. В сущности, это были описанные еще А. Ширинским – Шихматовым «жеребья», только выполненные с учетом нового времени. Всего в патрон ложилось шесть таких «зубов», три на три. Если соединить три «зуба», то получалась цилиндрическая болванка. Лежали болванки в патроне в два яруса, смиренно ожидая своего часа. Широкой своей стороной сегмент действительно напоминал передний человеческий зуб. Поражающая сила «зубов» была страшной. Вот только дальше двадцати пяти метров стрелять ими не годилось – начинался разлет и мы, совершенствуя «сибирский снаряд», связывали сегменты. Выходило ладисто.

Уверенный, что перекушу энтими «зубами» любого секача я, наконец, рассмотрел, как против меня из-под взлобка стала расти черная разлохмаченная кочка. Вздыбленная кабанья холка, приближаясь, увеличивалась, как это случается с оторвавшимся от океанского окоема облаком: еще совсем недавно крохотное маковое зернышко пыжится, пыхтит, и, смотришь, уже ползет на корабль стоголовой гидрой страшенная всеохватная туча.

За холкой вылезли уши, появился обрамленный багетом клыков ноздрястый пятак, и только потом явились несущие ухающую в такт бега тушу, крепкие, как мореный дуб, ноги.

«Кочки» росли одна за другой. Кабаны текли так плотно, что напоминали держащихся хоботами за хвостики слонят. На меня они выходили не в штык, а под самым удобным для стрельбы углом. Первого то я пропустил – остальных за собой потянет. Да и матка это была. А уж со второго заголосил Гришин «зуборежец». С поводкой, с тятнадцати, как посчитал потом, метров перекрестил по шее веприну и гляжу: где это он рылом лесную подстилку пахать начнет? Не пашет мой крестник. Следом за первым убрался. Я по третьему, и еще, и еще, еще. Все!

Стою и трясусь в лихорадке. Пять раз и не один не дрыгнул. – «Прие-ехали, в харю твою, разэтак», - матерю себя вслух не жалеючи. Мелочь, стрельбою напуганная, за крупняком не кинулась, рассыпалась гроздью и покатилась по склону, похожая на футбольные мячики.

Пялюсь, пока последний не скрылся, и сам себя убеждаю: «Не может быть, не может... нет!»

- « Может, не может…» - проскрипел в ответ с ели, невесть когда, прилетевший ворон. Мне, еще не до конца понимающему, что произошло, от отчаяния и ярости, охватившей меня, захотелось заорать и на эту хамскую птицу, и на кабанов, посмевших удрать восвояси, на лес, ставший свидетелем удивительной нелепости, на весь белый свет. Но сил не хватило, и я лишь с горечью произнес: - « Да - а, хваленый стрелок, не отмыться тебе»,- будто мстил своему Эго и желал себе адовых мук души.

Метров сто протропил я кабанью канаву, не разгорится ли алой калиной маленькая, ну хоть совсем брызгочка звериной кровушки!? Ничегошеньки!

Вернулся я на номер и снова к месту, куда стрелял. – «Если «зубы» разлетелись, - думаю, - то следы картечи на снегу должны же быть? Ищу – не видать жгучих полосок. Почти не соображая, иду через кабаньи следы дальше по направлению выстрела и обнаруживаю один пыж, другой, третий. А дальше…веером красуются, как заплатки на старых кальсонах Порфирьича, обрывки газет… Того самого партийного органа, которым только что накрылись мои кабаны. Вот цэковские призывы по случаю очередной ноябрьской годовщины, вот редакционная передовица, а вот, на кустике, собственной персоной Михаил Сергеевич, за трибуной стоит, пальчиком осторожненько по микрофону постукивает. Господи!..

Все - про все-то я понял и…задергался, как блаженный, в истерическом хохоте, до слез, до икоты. Да - а, Варюха, вот где твои проказы, выперли! А Гриша - то, Гриша!? Хорош, сибирячок! Обучил, значит, женушку патроны снаряжать…

«Видели очи, что руки делали, теперь еште, хоть повылазьте!» - вещал внутренний голос, будь он неладен.

Ко времени, когда подтянулись Порфирьич, браты Жуковские и стали сниматься номера, я свое следствие закончил и, подпирая бронзотелую сосну, размышлял о несправедливостях жизни. Были собраны гильзы, пыжи, обрывки газеты «Правда». Всё это я сложил кучкой у кабаньей тропы, как доказательство моей относительной невиновности, и свидетельство охотничьего «лоховства».

Я точно знал, что надолго стану предметом розыгрышей и осмеяния, что не одна байка будет рассказана о том, как «силою партийного слова» обращал кабанов на путь демократических преобразований. Но это бы – ладно. Куда сложнее дело обстояло с Гришей. Как - то он отнесется к Варюхиной выходке? Всему ведь есть предел. Может она, пораскинув своим бабьим умишком и глядя, как кто-то из селян пошел в кооператив, кто - то хату новую ладил, кто-то «колеса» справил, и мужа приобщить к житью «как все» намеревалась. Только душа Гриши, видать, иною, скроилась, охотничьей, а потому вольной, как ветер. Было у меня предчувствие, было.

Что творилось со сбором команды, охотники могут представить. Гриша, молча, запихнул в карман «вещдоки», и как не пытались его расшевелить шуткой и чаркою, не оттаял. Замкнулся мужик. Капля переполнила край. Обычно ночевавший с нами в хате, он незаметно исчез и на другой день не появился.

Недельки за две до закрытия сезона Володя Жуковский телефонным звонком приглашал приехать, и с сожалением сообщил, что Гриша – «борода», взяв лаек и нехитрый свой скарб, уехал в таежные дебри. Мы сажалели тоже, искренне и неподдельно. А мне все казалось, что во всем виноват я. Ну что бы мне не взять весь конфуз на себя, мол, промазал и точка. Да кто ж подумал…

Не знаю, было ли это связано с отъездом «бороды», только кабаньи наши охоты

постепенно захирели и пришли в упадок, будто отбыла с ним в дальние дали наша дружба. Да и кабаны куда - то попропадали.

Может, все - таки, и они перестроились?..

 

Последний таран

 

Рыжего Тима не любили. Одни из зависти, другие еще бог знает отчего, а третьи, просто за компанию с первыми. Собутыльники и те не задавали ему душевного вопроса об уважении.

- Ишь, из грази у князи,.. мурло воротит…хфазан патраный, - бурчал дед Василь, отмахиваясь от едкого дыма паленой осенней листвы.

- До-о Ва-альки швыдкуе, бисова пьянычка, - вторила ему через плетень соседка Параска. Потом сплюнула вслед осиянному закатной зарею джипу.

Хаты бабы Параски и «старого», иначе, бывшего егеря Василя Матвеича Бутейко, ютились у самой околицы, так что миновать их не мог никто из въезжающих в село не с «парадной», а с тыльной «еланецкой» стороны.

И поворотом головы не сподобив земляков, Тимка проколесил в ближайший проулок Зеленовки, где в тени осокорей за фигурной металлической оградой хватко уцепился в черноземы не «хилый домишко» теперешнего егеря Вальки Лошаковича. У ворот Тимку ждали.

Стройная и упругая, красовалась Леся – егерская молодка, с ангельской кротостью и вызывающей внешностью распутницы. Рядышком, с гроздью «Лидии» в руке, переминалась ее младшенькая, загостевавшаяся сестренка. Не по годам сформировавшаяся школьница, с кошачьими глазками, хищным и томным взглядом, она, даже в присутствии Леси, благоухающей и цветущей, не выглядела «гадким утенком».

Рыжий выперся и застыл, словно сноп в огороде. Потом, рубанув воздух ладонью, присел и, раскинув руки, жигански зарыготал:

- Э-э-х, девочки-и…Весь «Привоз» и Одесса-мама у ваших ножек…Трах, - бах, - бумбарах-хх!..

Облапив сестер за талии, уже веселенький, Рыжий Тим уверенно, по - хозяйски, шагнул в дом. А трезвого его в отчие края почти не заносило. Только охота и связывала Тимку с прежней жизнью. Эту пуповину он не рвал.

Ко второму году «самостийности», бездельничающий, и сидевший на крестьянском горбу родителей, Тимоха подался в Одессу – авось, что и подвернется. Но что могло подвернуться такой босоте, как он – ни рыла, ни мыла… Потынялся, однако и уголодавшись, в село не вернулся. И, таки, вымутил удачу. Шляясь по «Привозу» прибился на подработку к «контейнерщику» - литовцу Браткусу, фамилия которого будто божьим промыслом указывала на связь со стрижеными под «бобрика» хлопцами. А когда у него подручничать стал, смекнул, что литовец еще тот «браткус» - от своих крысятничает: парочку контейнеров втихаря держит и выручку с них от общака прикарманивает. Вскоре литовец пропал, а контейнеры поменяли хозяина. Тогда-то Тим и не упустил шанс, завладев неучтенкой. С этих двух контейнеров и началось его дело. Как полевая мышь по зернышку собирал кубышку, прикупая официальные контейнеры. Когда стало их восемь – понял, что окреп. Дань в общак платил регулярно, крыша была, трогали мало. Разжирел. Стал появляться в Зеленовке и душу отводил «по-черному». На халявку захаживали многие, но не задерживались. Тимка, хоть и гулял широко, но к своим относился паршиво, смотрел на них словно с вышки дозорный. И это даже в огрубевших и униженных душах мужиков отзывалось злобой: они за глаза лаились и мыли Рыжему кости. Поговаривали, что сдал он «братве» своего благодетеля, получив от них в работу ту самую «крысиную норку». Так ли все было, или наветы, но на охоту Тимоха являлся один, будто побаивался чего-то.

Старики его протянули не долго, по весне разом один за другим и ушли. В осиротевшей хатынке так никто и не поселился. Соседи, с ведома Тимки, приспособили ее под сарай. Притулок на время охотничьих утех он стал находить у егеря, с которым они были почти одногодки и неожиданно быстро сошлись.

Назвать это дружбой, тем удивительным и неповторимым состоянием души, когда, вроде и не родной тебе человек, а роднее родного, никто бы и не решился. Скорее это были отношения зависимости, в которых Валька Лошакович оказался благодаря собственной алчности. Ни дать, ни взять, как в сказке о петухе и лисице, улестившей самонадеянного певуна своими посулами.

Ездить на одесские лиманы я начал в «золотое» время егеря Бутейко. На моих, почитай, глазах подрастал и его будущий преемник. Многих охотников довелось там повстречать. И вряд ли на их фоне образ Рыжего Тима сделался бы запоминающимся, не сложись к тому обстоятельства.

Коим-то образом, удалясь к меже угодий и не рассчитав время, мы возвращались в Зеленовку заполночь, когда и собаки из подворотни не стращают хриплым, с просонья, лаем. С устатку устраивать ночлег в нетопленной охотничьей мазанке не хотелось, и егерь пригласил нас, двоих приезжих, к себе.

Хозяйка к нам не вышла, хотя из кухонки, где мы скромно толклись, было видно, что в смежной горенке поблескивает экран телевизора. Чтоб устроиться на отведенных местах, надо было ее миновать и мы, ступая как можно тише, шагнули за хозяином, боясь потревожить домашних.

- Пляжуете? – хмыкнул Валентин и, как ни в чем не бывало, пошел дальше, а мы смущенные неловкостью своего положения, на мгновенье задержались, соображая, не повернуть ли назад, но только тихо поздоровались и как-то неуклюже проскользнули за штору.

- Родственник из Одессы, - пояснил егерь.

- Ну, да, родственник, подумал и я. Кто ж еще так разляжется на семейной постели, если не родственник, близкий…

От красного абажура ночника, шевелюра «родственника» походила на медный чайник. В спортивном костюме он лежал поверх покрывала, высоко и вальяжно закинув ногу за ногу, а на подушках у изголовья, по обе стороны от него, как несушки на гнездах, устроились сестры. Нас они словно и не заметили, увлеченные эротикой ночного фильма. Только «родственник» сделал в ответ ручкой…

Утром Тимка на фазанов с нами не поехал.

- И добре, нехай спыть… ще попортит охоту. Он же неуправляемый, - суетился за чаем хозяин, как бы торопясь увести нас.

День выдался тихий, теплый и пасмурный, какие нередко устанавливаются на юге Украины к началу ноября и держатся подолгу. «Осень замолаживает», - говорят о таких погодах. И будто в оправдание этого, наша фазанья охота, нежданно-негаданно, претворилась на вальдшнепиную. На первой же акациевой вырубке, отпотевшей и жирной, спаниель Вихляй зашустрил, повиливая коротеньким хвостиком и часто обертаясь назад. Вальдшнепы поднимались чередою. Иной раз срывались и парами. Отяжелевшие и упитанные, они не метались в стороны, летели ровно и низко, больше напоминая обленившихся дупелей. Высыпки!..

Тогда нам улыбнулась редкая удача оказаться в самой голове пролетного вальдшнепа. Кому доводилось это испытать, знает, насколько захватывающей становится охота, когда то слева, то справа, то впереди всхлестывают упругие крылья долгоносых красавцев. Мы увлеклись настолько, что о фазанах вспомнили часам к двум пополудни. Но осенние дни коротки. Так что два или три фазаньих участка до сумерек всего-то и успели пройти. Петухи никуда не денутся, а вот вальдшнепы ждать не станут. Также, как явились, в одну ночь и исчезнут.

Все ахали и сопели над юшкой. Только Павло, егерский брательник, умел сколдовать и отпарить такую. Фазан, вальдшнеп и куропатка в одном котле – разве не царская еда!?

- Чтоб дичь не переводилась, - начал и не закончил тост егерь…

Раздался грохот и треск ломающегося дерева. Двор охотничьей хаты осветился метущимися лучами автомобильных фар. Все повскакали, забыв и об ароматной юшке, и о поднятых стопках.

Сходу, разнеся в щепки ворота, плетень и мало не вперившись в поленницу, на небольшом, в общем-то, дворике, завизжал тормозами и застыл джип Рыжего Тима. Он был пьян, но держался еще сносно.

- Эй, «петушиные» души, принимай настоящую дичь, - пафосно изрек Тимка, указывая рукой на багажник.

Сгрудившиеся в сенях охотники, обомлевшие от его выходки, молчали. Было не понять – спятил Рыжий по-настоящему, или допился до «мух в голове». Нормальному человеку вряд ли придет в голову столь оригинальный способ парковки.

Довольный произведенным эффектом, Тимоха расхохотался и широко распахнул багажник. Немного повозился и, уперевшись ногой, выволок наружу… кабанью тушу. В центнер, не меньше, свинья, утробно хрякнув, шмякнулась оземь. Ее левый бок был липкий и влажный, замусоленный черноземом и кровью. Горящий взгляд Рыжего, окровавленная свинья, оседавший во мраке туман и от того, будто, шевелящиеся ветви деревьев – все это дохнуло на нас чем-то потусторонним, как если бы вдруг посланец ада явился посреди храма.

Кто-то побежал в хату за фонарем.

- Ну, что, Валек, давай свежевать, бросил Тимка в адрес егеря короткую, но, выходило, не терпящую возражений фразу. Он, словно озлясь, что не услышал одобрения и похвалы, яростно пнул свинью и сматерился:

- Ишь, сучара, споганила машину…

Егерь стоял пунцово-красный, и лишь сумрак ранней осенней темноты делал эту краску не столь заметной и предательски позорной. Кожей, чувствуя на себе наши взгляды и не смея встретиться с ними, он в эти минуты, должно быть, лихорадочно искал выход из непростого для него положения. Мы понимали, что концовка чудной охоты испорчена. За стол возвращаться не хотелось. Будто по душе мазнули чем-то отвратительно пакостным, вроде кровавой грязи с кабаньей шерсти. Неловкость ситуации в любую минуту, учитывая Тимохинскую придурь, могла обернуться крутым скандалом. Были среди нас и такие, кто охотно и без промедления начистил бы его ухмыляющуюся рожу.

- О серьезном завтра, - поспешил затушить готовое вспыхнуть пламя председатель сельского охотколлектива Михайло Пасечник. Нельзя зверя вот так серед двора бросать. Ввля, Петро, пошли…управимся быстро.

Появившаяся с подносом жареной картошки мать егеря Мария Семеновна, приветливая и добрая женщина, вконец разрядила обстановку. Принужденные тем самым возвратиться к прерванной вечере, охотники чокаться с Тимохой не стали. Он же, выставив на стол дорогую водку, сделал паузу, не смутясь сам себе налил и выпил. Просто, без предисловий и кряков, как воду.

- Я вам кабана заполевал, а вы, смотрю, не рады…

- Не заполевал, а своровал…сбраконьерил, - внес мой друг существенную поправку.

- Велика разница, - буркнул в ответ Тимка.

- Разница в законе и способе охоты.

- А-а, закон…Кому закон, а кому дышло…

- А для тебя - то он что?..

- Чего ты ко мне прилип? Не хош – не бери…

Мы вышли из хаты. Убеждать Тимку было бессмысленно. С него следовало драть шкуру, как с той свиньи, что висела под навесом.

- Как же он в таком состоянии управлял машиной и стрелял зверя? - недоумевал мой приятель.

- Да Рыжий их вовсе не стреляет, - походя, обронил егерев брат.

- Что значит, не стреляет? Не дубиной же бьет…

- То-то, что бьет, а замест дубины у него приспособа есть. Глянь-ка под дуги…

Глянув, мы ахнули. Там, куда предлагал посмотреть Павло, действительно была эта самая «приспособа». Тимоха даже не удосужился снять свое браконьерское орудие. Было в нем что-то от средневековых боевых колесниц, на ходу косивших ноги латников и их скакунов. На мощных кронштейнах по ширине внутреннего периметра такой же основательной дуги были устроены откидные вилы-штыки. В «нерабочем» режиме они складывались и закреплялись захватами с обеих сторон. Когда требовалось – откидывались. Шесть лезвий четырехгранной формы, наподобие штыка знаменитой трехлинейки, покоились на основании этих ужасных вил. «Лезвия» были сантиметров по семьдесят и располагались от земли на расстоянии самого эффективного удара по среднему и выше кабану. Жуткий таран вызывал содрогание. На смертоносных его штыках запеклась кровь и виднелась прилипшая к ней кабанья щетина.

- Вот этим и бьет, паршивец, - начал откручивать браконьерское орудие Павел.

Разводной ключ соскальзывал с окровавленной гайки, пока он ветошью не стер с нее скользкое месиво.

- А что же Валентин?

- Видит, знает…это орудие уже третье. Снятые прежде, как их сам Тимоха окрестил, вилороги, где-то в сарае захованы.

- Но-о, - пытался ему возразить, должно быть, как и Николай - о законе, егерских обязанностях или обо всем вместе, наш спутник. Только Сергей сразу его понял и взмахом руки, значившим, надо полагать, бессмысленность сиюминутного разговора, протянул неопределенное: – « Э – э…»

Не простившись с егерем, в самую рань мы уехали и года два в Зеленовку не наведывались. Валентин несколько раз звонил, приглашал на пролетного голубя и на гуся. Но какая-то грань пролегла между нами. Не было больше того любопытного ко всему окружающему «подъегеря», который с такой страстью перенимал науку своего наставника дядьки Василя. Старый егерь, сказывали, был зол на Вальку, предавшего его. Не раз собирался в район, потребовать отстранения своего преемника. Все находилась помеха: то болезнь стариковская, то дела хозяйские. А может срам не мог преодолеть за рекомендованного им же самим Вальку. Старику было больно видеть, что время, затраченное на него, пропало даром.

Серым декабрьским днем мы ехали одесскою трассой. В Причерноморских лиманах стоял самый пик прилета гусей и, выкроив недельку, мы надеялись отвести душу.

В Киеве уже лежал снег, а в Одессщине светились изумрудами еще не тронутые морозами озими. За Кривым Озером вдруг вспомнили Покровское, Зеленовку. Лежали они по пути. Любопытство (а что ж теперь там?..) и еще не угасшие в нас воспоминания о фазаньих, вальдшнепиных и заячьих охотах, побудили желание заехать в знакомые места.

Дед Василь, крепко сдавший, но не утративший живинки прищуренных глаз, встретил нас радостно:

- На охоту?.. ну, да…Правильно, ко времени поспели. Давеча по туману как - кой гусь валил. Сам, сам поведу…

Беззубая, искренняя его улыбка и выскользнувшая из под века слеза выражали всю полноту чувств человека, редко посещаемого гостями.

- Валька? А что Валька? – дед помолчал и, нахмурясь, тяжко вздохнул.

За чаем с сотовым медом мы и узнали все новости Зеленоаки и ее окрестностей.

- Валька, скоро полгода, как не егерствует. Мало под суд не угодил, шельма. Натворили они дел с Рыжим, покойничком…бог ему судья.

- Вот, те, на - а…- протянул Николай. Мы переглянулись.

- Да - а, так-то…Жизнь наказала, раз власти недосуг... А где нынче Леська, никто и не ведает. Увел, это, значит, Тимоха Валькину молодуху. Враз упорхнула пташка.

Кое-какую одежку в сумку покидала, да приработок Валькин не забыла – пару тыщонок…этих, ну, долярив. Небось, Тимкой, за постель-то ихнюю, заплаченых. Мишутку, пацана, не пожалела, бросила на Валькины плечи.

- Куда ж подалась-то?..

- Окромя Одессы им деваться некуда. На деньги Тимкины позарилась. Любит бабенка подгулять. Валька, вишь, ее с солдаток взял. А там, сами знаете…глаз да рук – не пройти. Знала свою красоту, вот и играла. Прежде тоже уходила, да забирал он ее, прощал. Мутило молодку село. «Привоз» - это да. Для Леськи самый раз…

- Что, Валька так просто и отдал жену?..

- Просто. Его никто и не спрашивал. С охоты явился – они в машину садятся, а этот молчком. Видно знал. Народ судачил, мол, сам повод дал. Будто застукала Леська муженька с ейной сестрицей, малолеткой Веруней. Ежели чего, судом пригрозила. – «Вот и оставайся,- говорит с ней, - развод опосля оформим, а малая трохи подрастет, тогда и женишься». - С тем и уехала. Теперь Валька с Веркой так и живут. Марию-то, матушку Валькину, от позора лихоманка хватила. Насилу в больнице выходили.

- Дела - а тут у вас…

- Яки там дила, це ще делишкы. Дила почалыся потим...

Дед Василь, волнуясь, всегда сбивался на родной ему украинский или начинал говорить на «суржике» - смеси русского и украинского. А бывало, угощал нас изумительным одесским говором. Но это случалось в самые прекрасные минуты его душевного настроя: когда гости располагали, охота складывалась, ну и вообще…

- С Тимохой - то, как все случилось?.. – Мы, ведь, как пожелал дед Василь Рыжему заупокойного здравствия, сразу подумали о его «общаковских терках», оказалось, не так.

- В Зеленовку он являлся как ни в чем не бывало. Куражился. Самым нахальным образом. Только Вальку после размена сестер уже в расчет не брал.

Браконьерничал в открытую, когда хотел: что, тебе, ночь, что день. Как-то рейд проводили. В бригаде с Ниной - да вы знаете – председатель райсовета УООР,- был и Колька Панасенко, участковый наш. Понятно, открытие сезона по фазану, внимание начальства…

Тимку они досмотрели почти под селом. Не было при нем ни «отстрелки», ни даже документов на ружье. Зато в багажнике пара зайцев и пять фазанок. Протокол составляют, а он, прости Господи, поганец, скалится:- «Ты сюда погляди хорошенько». – Это он Нине. – «Видишь, яйца болтаются – значит, фазан, а не курица»…- Погодя, ружье забранное, участковый сам ему до Вальки привез. А потим, та й ще и на браконьерстве охоронял. Мабуть начальство таке роспорядженне дало. О це и е дышло...

Валька хорохорился, что поймает Рыжего на «горячем». Но однажды, ему продавшись, стал для Тимки пустым звуком. Люди балакали, что с Рыжим погарцевать за кабанами выезжал даже начальник райотдела милиции. Понятно, чего он скалился.

Но в тот, последний набег,- поведал нам дед Василь финал Тимкиной истории,- с ним находился участковый Панасенко, меж сельскими, просто - «Панас». В осенний милицейский звездопад «Панас», благодаря «зелени» Рыжего, сумел удачно подставить плечо и маленькая яркая звездочка, проскользнувшая мимо погона его товарища, мягко шлепнулась рядышком с засиротившейся и успевшей потускнеть до серости, товаркой. Из младшего «Панас» превратился в лейтенанта. Но сокращение слов в звании прибавило веса и важности. Теперь он был у начальника райотдела на особых поручениях. И выезд с Тимохой должен был завершиться доставкой кабанчика в управленческий домик для приема гостей по случаю приезда «человека сверху».

Начальство ждать не любит и Тимка с «Панасом» выехали к кукурузным полям. Рыжий хорошо знал, где жируют и укрываются кабаны. Требовалось только выгнать зверей из неубранных квадратов «королевы полей». А дальше…

В ходе следствия из показаний свидетелей, до сумерек собиравших на скошенных полосах кукурузные початки, сложилась такая картина.

Тимкин джип медленно объезжал кукурузное поле, прорезанное широкими прокосами. Кабанье стадо они выдавили на чистое от крайней границы участка.

Черные кабаны и бурые подсвинки бросились искать спасенья к глубокому, поросшему подростом и густым кустарником оврагу, уже с лета набитой тропой.

Одним движением рычага Тимка отбросил смертоносный таран и джип, словно пришпоренный боевой конь, сорвался с иноходи в стремительный галоп. Клацнул замок, сжимающий мертвой хваткой копейную раму. Звук этот, похожий на звон «капканных челюстей», всегда радовал и бодрил Тимку. Он означал начало атаки.

Размытые водкой и, казавшиеся какими-то белесо-рыбьими, затуманенные его глаза вспыхивали хищным огнем. Рыжий весь подбирался, словно готовящаяся к броску рысь, и яростно выжимал педаль акселератора. Погоня взрывала все его нутро. Бешено вращая баранку, он бросал машину из стороны в сторону, совершенно не заботясь о ее сохранности, не в пример какому - нибудь владельцу старенького, видавшего виды «запорожца».

Не прошло и пары минут, как Тимка догнал каплей растекшихся по полю кабанов и пер рядом с крупняком. Опустивший стекло дверцы «Панас» открыл огонь из табельного «Макарова». Но свинья не падала. Не все пули находили пристанище на ее откормленной в кукурузе туше. А частью, пронзая с близи навылет, не поражали жизненно важные органы. Те из них, что застрянут, и, в конце концов, свалят «леху», станут для следствия важной уликой.

Тимка, видя «непрофессионализм» мента, наблизился к свинье вплотную и тогда «Панасу» удалось с расстояния вытянутой руки влепить ей в ухо так, что короткое пламя опалило щетину. Свинья грохнулась с ходу, пропахав рылом сальный чернозем.

Теперь была Тимкина очередь, и он страшно жаждал показать класс, утереть нос «ментокрылу», так бездарно обращавшемуся со «стволом».

Кабаны забрали круче вправо от вмертвую рухнувшей матки, а Рыжий повел внавалку на отделившегося секача.

Сумасшедшая гонка, «Pig stiking» по-одесски, вступала в самую высокую фазу.

Ухая, вздыбив холку и торчьмя взодрав хвост, несущийся полем кабан воистину был настоящим вепрем. Но как мощно он не мчался, состязаться с Тимкиным джипом ему не светило. С краев разьятой пасти секача свисали клочья пены. Зверь мало-мальски умерил пыл и тут же в диагональ от левого стегна до правой лопатки его тело пропорол вилорог. Кабан как-то странно согнулся, взбрыкнул задними ногами и так сиганул, что два центнера упругих мышц и крепких костей легко, словно слюнявый масленок, соскользнули с вил. Он давно сбился с торной тропы и ополоумевший мчался, куда вперится взгляд. Так оказался секач у круто обрывающегося края оврага. Посунувшись, и не найдя схода, вепрь развернулся и застыл, широко расставив дрожащие ноги. Из дыр в теле фонтаном хлестала кровь. Секач слабел, но без борьбы расставаться с жизнью не собирался, готовясь встретить непонятного врага.

- Ну, курва, держись, - злобно, почти по-звериному ощерился Тимоха, нацелясь машиной в кабана. – Мои-то клыки подлиннее будут…

С «Панасом», перед выездом, они хорошо пообедали и водка уже забирала. Как и Тимоха, мент обазартился, словно выжлец на горячем следу.

- Дави гада, бей, бей, - орал он, брызгая слюной в лобовое стекло.

Тимка рассчитывал ходом ударить секача и резко затормозив, удержать его на вилороге до предсмертных конвульсий. Это и было высшим классом! Уж сколько раз он проделывал отработанный прием и ни разу не промахнулся. Не было сомнений и теперь.

Загнанный, осверипевший кабан сам кинулся на джип, и это сбило с толку газанувшего встречь Тимку. Зверь нанизался на вилорог, как шашлык на шампур, даже не успев толком разогнаться. Сделав бросок, он в скачке и угодил грудью на пики. Будь по иному, серьезные повреждения получил бы и джип. И тем, кто в нем находился, надо было хорошо замутить себе головы, чтоб пойти на лобовое столкновение.

Поначалу «Панас» и Тимка были пристегнуты ремнями. Подушки безопасности «выстрелили» уже давно, еще на первом таране, которого Тимка теперь почти и не помнил. Стрелять пристегнутому «Панасу» оказалось несподручно – стесняло движения. И он, в погоне за свиньей, ремень сбросил. Рыжий оставался пристегнутым, а что случилось потом, установили эксперты. Их выводы совпадали с показаниями уцелевшего Панасенко.

Пронзенного кабана оторвало от земли. Потерявшие опору передние ноги зверя яростно молотили пустоту. Разьятая его пасть окрасилась алым.

Тимка бросил педаль тормоза вниз и откинулся назад, привычно ожидая рывка, но его не было. Машина мчалась к обрыву. Вмиг отрезвевший, Рыжий раз за разом давил ставшую бесполезной, словно умершую, железяку.

Неожиданно превратившаяся в естественный тормоз туша уже обмякшего секача хоть и умерила прыть «железного коня», но на том коротком участке, который отделял джип от козырька обрыва, сдержать его уже не могла. Кабаний зад пропахал добрую борозду, прежде чем оказался висящим над обрывом.

Передний мост джипа уже отрывался от козырька, когда задохнувшийся жутким криком Панасенко, распахнув дверцу, вывалился наружу. Кулем он шмякнулся о гребень оврага с такою силой, что не чувствовал, как тело его, словно подстреленный на бегу заяц, кувыркалось по склону, пока и не затихло, втемяшившись в куст молодого шиповника.

Не слышал он и голоса своего подельника, летящего в машине с обрыва, которая, стоило ей утратить опору, под дополнительным весом кабана, резко «клюнула». Туша вжикнула со штыков и расплющилась в холодец о дно оврага уже самостоятельно.

Может быть Тимка судорожно успел отстегнуть ремень, чтобы тоже выпрыгнуть следом за «Панасом», или же он сорвался с изношенного захвата сам, когда машина ударилась о склон первый раз и тело Тимки пробив лобовое стекло, в свободном полете опережало джип.

Люди, видевшие, как сорвалась в овраг машина, обнаружили и бессознательного Панасенко и много дальше груду металла – все, что от нее осталось. Но более всего их потряс ужас принятой Тимкой смерти. Он лежал пригвожденный к земле пиками собственного вилорога. Лезвия пронзили его вдоль спины, от затылка до копчика. Ноги мертвеца были вывернуты из коленных суставов и формой походили на задние конечности животного, изгибающиеся во вне. Вблизи простерся и секач, своею смертью лишивший жизни собственного убийцу.

Страшную дань заплатил Рыжий Тим сонму человеческих пороков: водке, разврату, алчности, безрассудству…

Его не любили. Всем скопом. И он, возненавидевший людей, презираемый ими и, в свою очередь, плативший им той же монетой, так и не научился ни жить среди них, ни по-человечьи распорядиться своей судьбой.

Даже о смерти его люди судачили, как о чем-то давно известном и предрешенном, без тени сочувствия и сожаления.

- А Валька теперь фермерствует на своем паю. Труд, он, ведь, мозги-то выправляет, навроде пилюль, - вздохнул старый егерь. – Панасенко, хоть и переломанный был, но живой. От суда его отмазали, но из органов выперли. Поделом. Надо бы и начальство его следом. Видать смолчал. Ну, да, на все свой судья, - подвел дед Василь итог тяжкой Зеленовской истории.

…Покидая село, на улице Приречной, упирающейся в обсохшее русло реки, у ворот бывшего егеря Вальки Лошаковича, мы приметили красотку. Веруня! Ярким восходом горела ее куртка. Жена она ему теперь или так? Похоже, дивчина кого-то ждала, поглядывая по сторонам. Ни дать, ни взять «Зеленовская улица красных фонарей»…

Мало не до лиманов ехали молча. В довесок к посеревшему небу, что-то грустное и печальное висело над трассой. Но стоило нам разглядеть в окоеме Сасыка первую гусиную стаю, как все ощутили облегчение и перемену. Ее дарила охота.

 

Пантокрин

 

О чем бы мужики на охоте чесали языки, как не о женщинах. Еще о здоровье поговорить могут. Если об охоте, то это все равно, что на работе о делах производственных – скучно и не интересно. Разве из молодых кто прихвастнет: «Ух, и кабаняра был…»

А так о женщинах, форменно о них. Кого жена, видишь ли, не ласково проводила, кому тетка с порожними ведрами выперлась, а кто «дикую» бабку в лесу за козу принял…

Это бы ничего, разговоры они и есть разговоры. За жизнь…Все, как у людей.

Да, вот затесались в нашу компанию два «народных целителя». Имена, вроде, путные - Александр Петрович и Николай Сергеевич, а спасу от них никакого. Советами всех извели – жить бы нам лет по двести каждому без насморков и радикулитов.

Шаг сделает: - «Вот облепиха, уникальное растение. Ее, знаете, так–то и так употреблять надо. О - о -х, и калина!.. Нет лучше от простуды. Чага-а?.. Эт-то, брат, ого - го, какая мужикам польза. Только круче, круче заваривайте…»

За день напрочь умучают. К вечеру, заместо душевного успокоения от общения с природой, раздражительным и нервным становишься. А ведь и дома, бывает, тоже кое-что выслушать приходится. Тут и о валерьянке вспомнишь.

Как-то, поехали мы в начале мая в Краснянское охотхозяйство на охрану угодий и охоустроительные работы. Трудились отчаянно. Болот и чащоб видимо-невидимо излазили, мастерили солонцы, оборудовали прикормочные площадки, кормушки. Да мало ли в охотничьем хозяйстве в межсезонье работы.

Уж как рад был начальник хозяйства, столько всего переделали. Но не обошлось и без ложки дёгтя. Обнаружили мы на тропе удушенного браконьерской петлёй трехлетку козлика. Ещё и остыть не успел. Но к нашему появлению с жизнью простился надёжно. Что ж тут поделаешь. Петлю сняли, составили акт, да и козлика приняли на машину. Не бросать же в лесу дичину. Делайте, говорит, Иван Кондратьич, из козла, пока свежий, шурпу, или жаркое. А козлик-то пантовый оказался, рожки ещё податливые, кожица на них только-только начала отходить. Жаль, красивый трофей был бы.

Что такое панты, охотникам объяснять не надо, а для тех, кто охотится больше за шкварками, то есть, тоже охотник, только застольный, скажу: панты это молодые неокостеневшие рога пятнистого и благородного оленя (марала или изюбра). Эти самые панты, пока не окостенеют и не превратятся в рога, мягкие, покрытые бархатистой шерсткой, очень оленям вредят, потому что за ними поперед и гоняются промысловые охотники. Из них особое лекарство, пантокрин, вырабатывают. Обладает оно мощным, будто квартальная премия, свойством, отчего высоко-о у азиатов ценится, как, к примеру, женьшень, медвежья желчь или кабарожья струя, кои еще и в парфюмерии широко применяются.

Так что с «понтом» ничего общего панты не имеют, хоть все козлы, обладающие нарождающимися рогами, очень даже любят ими пофорсить перед козочками. Вот только не знают, что в их пантах, не в пример оленьим, пользы ровно, как в рукавах от жилетки. Не знали этого, на беду, и наши «целители». Им хотелось свою «марку» выдержать, хоть и ответил Иван Кондратьич на все их доводы, кратким: «Пустое». А уж начальнику охотхозяйства с величественной фамилией Лось, куда - а как виднее. Нет, не вняли. Мол, сами с усами…

Не знаю, уж,  почему,  может за говорливость или за какое-то взаимное дополнение звали  их  охотники  меж  собою  Лёликом и Боликом.

Лёликом был Александр Петрович, ну, а Николай Сергеевич, понятно, Боликом.

Клички эти они принесли с собою, а вот кто и когда их так окрестил, нам было не ведомо.

Взялись мы из козла приготовить плов. Дело не быстрое, всяк понемножку трудится. А Лёлик с Боликом над козлиной головой колдуют. Отделили панты, очистили да и порубали на пятаки.

- Мы, - говорит Лёлик, - помешивая в котелке, - сейчас «экстази» сделаем, самый настоящий «пантокрин» уварим. Выпил и…мачо.

- Кто, кто, - не понял Алексей Стефанович.

- Мачо, - говорю. - Это навроде современного Казановы. Ни одна женщина устоять не может. И он их не пропустит. Кого огребет, того и…Как в божьей заповеди.

- Не бреши, Лёлик. Откуда в козле такая благость? Будь по–твоему, тут бы на сто верст ни одного не сыскали. Ххе…Мачо. Много ты с козла молока надоишь?

- Ну - у, молока…А знаешь как козы себе ухажеров выбирают? По рогам. У кого больше, к тому и бегут.

- Выходит, к кому липнут, тот и козел, потенциальный рогоносец?

- Лично я думаю, - фукая на готовность риса, процедил Пал Сергеич, - «козлов» и среди нашего брата хватает.

- Буль,..буль,..буль, - словно соглашаясь, ответил котелок с варевом. В нем образовалась тягучая бурая масса, испускающая зловоние разлагающейся плоти. Постепенно ее густота редела, но цвет благороднее не становился.

Пока варился и упревал плов, Лёлик и Болик не оставляли без пригляду котелок, долженствующий произвести чудодейственное мужское средство. В танцующих отблесках костра и колышущихся таинственных тенях они напоминали древних волхвов, тщившихся силою своей мысли и магических заклинаний явить эликсир вечной молодости.

По каким признакам «маги» определяли готовность снадобья, они, похоже, и сами не знали. Просто им показалось, что варево набрало ту мощь, от которой никто не устоит и его пора остудить.

Сугробчик быстро отнял у котелка излишек тепла и Лёлик, плеснув с полстакана мерзотнейшего вида жидкости, стал настойчиво предлагать ее охотникам, суля немедленное обретение бычьей силы:

- Пить надо медленно, как бы процеживая сквозь зубы, - тыкал он стакан всем по очереди.

Отважных не нашлось.

- Запах?.. Натурпродукт. Навоз тоже воняет, а сало лопаем.

- Сперва сами процедите, потом поглядим…

Припертый таким аргументом, Лёлик наполнил второй стакан и протянул его Болику. Тот убийственно глянул на друга, но отступать было некуда. Мы налили себе водки и ждали.

Экспериментаторы, окстясь, жахнули залпом. Надо было обладать нечеловеческим мужеством, чтоб сподобиться на процеживание такого пойла.

Лёлик и Болик скривились, но выдержали.

- Кому? – взялся за котелок Лёлик. Но и теперь охочих не прибавилось.

- Оставьте себе. Нечего на всех такое счастье делить, - хохотнул Алексей Стефанович.

С козлом управились быстро, оставив лишь рожки да ножки. Рожки в котле у «знахарей», а ножки разобрали на рукояти для ножей.

Уже к чаю Болик как-то заёрзал и в полушёпот спрашивает у Лёлика:

- Ты что-нибудь чувствуешь?

- Чу-увствую, еще как чувствую, - отвечает Лёлик и глазами на нижнюю часть тела постреливает: там, мол, главные ощущения.

- Ну, да, - согласительно промурлыкал Болик, - подходит.

Немного-то и посидели еще, как Лёлик исчез. Бочком, бочком и… шасть из хаты. А вскоре со двора женский смех раздался, будто, кто девок хозяйских щекочет. Заливистый такой смех.

Не успел объявиться Лёлик – пропал Болик. И пошло – поехало. То один, то другой.

Как-то все это было подозрительно. Вначале напыжится весь, будто что его распирает. За дверь шмыгнет – бабы до слез заходятся. А в хату с порога – рожа до-овольная. Мы уже и в перегляд: не-епо-нятно-о…То есть, понятно-то оно понятно, да уж больно быстро. Дмитрий и говорит:

- Неуж-то действует?.. Ишь как частят, почитай, без передыху. Может и нам цурюкнуть…

- Не-е-а, - отвечает Алексей, - такое сильное средство, не посоветовавшись с врачом, принимать нельзя. Смотрю я на него и понимаю – волнуется мужик, но крепится, виду не показывает. Он у нас, вообще, степенный. Тут же настоящее искушение. Того и гляди, бес в ребро саданет. Пересилил себя.

- Пойдем лучше спать, завтра еще день топать. Ушел.

Следом и мы потянулись.

Спалось плохо. Всю ночь хлопала и скрипела дверь. Лёлик и Болик…гуляли. Голову туманили, бог знает, какие сцены.

Поутру «эскулапов» было не узнать. Серые, изношенные, сошедшие с лица, они выглядели еще и порядочно похудевшими, будто и впрямь кто заездил молодцев.

- Чтоб вы так в загоне пахали, - съязвил Николай. – Сгодится ваша микстура за кабанами бегать?..

- Не сгодится, - буркнул Лёлик.

- Где ж рога ваши, по визгу, поди, оленьи о шестнадцати отростков должны бы уж вырасти? Не сгодится…

Вошел хохочущий Михал Иваныч.

- Вы им что–нибудь в аптечке поищите, а то ведь эти «донжуаны» нам всю охоту обос…т.

- Как обос…т? А визг, смех, гульбища под луной?..

- Так это работницы кукурузу под навесом перебирали, а Иван Кондратьевич возьми да и расскажи бабам, что наши Лёлик и Болик силу мужскую до бычьего уровня довели и от её избытка могут ночью по лесу бегать, кусты заламывать, топтаться, звуки разные издавать, как с лосями в период гона случается. Одним словом, чтоб осторожность соблюдали. Бабы, конечно, всё поняли, оттого животы и драли…

- Во дела-а, что поляна бела… Мы уж и вправду чуть не позавидовали. А сила-то бычья эвон куда ушла, -…зашелся до икоты Алексей Стефанович и все остальные.

Подлечить «алхимиков» чем, мы нашли. Но еще часа два, нет – нет, да и останавливали они машину, по своим « знахарским» делам в лес сбегать.

- Все же сильное средство «козий пантокрин». Вишь, как крутит. Пожалуй, до мозгов достает, - сочувствовал Лёлику и Болику Дмитрий.

- Говорила Аленушка братцу Иванушке: «Не пей с лужи, козленочком станешь»,- слышите, мекают…- опять расхохотался Николай.

Не припомню я, чтоб столь весело охота заканчивалась.

Вот и еще чудодейственное свойство пантокрина выявилось: психотерапевтическое. Уж как коллективное настроение поднимает.

В общем, скажу так – варить пантокрин можно даже из козьих пантов, но вот применять…

Применять следует с большой осторожностью и непременно с соблюдением условий. Если на охоте, то вблизи леса с хорошим подростом, и чтоб товарищи с аптечкой недалеко. На худой конец, дома. Однако строго по выходным дням, когда вы на охоту не едете, дел у вас срочных нет и на работу идти не надо.

Оч-чень, скажу я вам, полезное лекарство – пантокрин.

 

Картофельный вор

 

Сперва мало-мальски приметный кровяной след стал теряться в густой траве, но полукровка уверенно тянула на поводке. Григорий сдерживал собаку.

Его разбудил вопль. Он вскочил и сиднем соображал: что это под утро ему привиделось? Вопль повторился и мужика отямило – орали вьяви.

Жуткий крик, прерываемый свирепым храпом, несся от соседского картофельного поля и бился в окна устоявшегося хутора с такой силой, что в сенях дребезжало еще на Илью треснувшее стекло.

- Э - эк, его, забирает, - недовольно буркнул Григорий, пропихивая ногу в завернувшуюся штанину и подскакивая на другой, словно танцующий на углях йог.

Наконец, справившись, шмыгнул в подвернувшиеся под стать галоши и, содрав со стены ружье, вылетел во двор.

Голосивший звал на помощь, и Григорий явственно различил свое имя. Голос был знакомый, только как из подземелья. А вокруг никого.

- Что за наважденье? Кажись, Пронька горло дерет, холера немытая…

Григорий огляделся и пустился рысцой к Пронькиной «латифундии» - так называл свои посевы и насаждения его сосед-хуторянин Пронас Пурмалис.

Пронькина «латифундия»: хуторские постройки, выгон, косовище, огороды, сад и полугектарное картофельное поле – левым крылом примыкала к саду Григория, а тыльной стороной скатывалась под уклон горища, в макушку которой хищной хваткой перепелятника вцепились их хутора. В отстани от пожен «латифундия» упиралась в опушку густого смешанного леса, растянувшегося по всему левому берегу десятиверстного озера Разна. Оно, если смотреть с высоты наблюдателя, умостившегося на лавочке домашней заваленки, чем-то напоминало рыбу: то ли леща, лежащего боком, то ли добрую густеру. Ближние тростники в аккурат походили на рыбий хвост, так причудлив был выход из прибрежных затонов и заводей к широким серебрящимся чешуистой рябью плесам. Там, где подпирающие воду могучие ели отбрасывали на нее темную вуаль тени, считалось рыбьей спиной. Другая, светлая часть – подбрюшьем.

Далеко-далеко озеро снова сжималось. Целая россыпь островов дугой пересекала треугольник «рыбьей головы», как бы подчеркивая наджаберную щеку. И уж совсем придавал водоему живые черты отдельный островок, долженствующий означать «глаз» и тем завершавший реальность контура.

С иных ракурсов пологих берегов ничего похожего видно не было и только вознесенная над «вечным покоем» Пронькина «латифундия» поражала взоры не частых его гостей.

Прежнюю семью Пронька оставил лет пять. И каким ветром его сюда занесло, Григория просветил лишь о другой год соседствованья. За солодовым пивом на «Лиго» размяк да все махом и выложил.

Говорил Пронька по-русски с крутым латгальским акцентом, уморительно жестикулируя. Но в нем-то и был весь «цимус». И хотя собеседники понимали, что Пронас говорит без наигрыша и рисовки, долго сохранять серьезное выражение лица не могли. Две-три фразы и все заходились хохотом. Пронька непонимающе смотрел, в сердцах плевался и махнув рукой, отходил.

- Я, Крыш-шка, карацкой бил. Раппот-талл ф Корсафке на шелес-ске, апхоч-чиком, - рассказывал Пронька, причмокивая пиво. – Всё моя пывшая…Федьма!..Пришел пяненький. Стала мне морту каряп-пать. Я скватил скаурату, да как зак-куярилл скауратой. Она и кувырк…Сут заяфила…Пятилетку прок-курор треп-пофал фыписатт. Такта простила. Тали тва готта услофно…Расфелись… С рапотты фып-перли. По калтуркам мотался, пока тут у Лаймы не прип-пился…Жифем карашо…

Оно и правда, хозяйство хутора Рубежниеки выглядело крепким. Хоть и не Геракл был Пронька, но и «Авгиевых конюшен» тут чистить не требовалось. Однако, чем дольше Пронас охозяйствовался, тем заметнее выпирало из него скупердяйство, как лопух из навоза, хотя попервости знакомства известную чуткость имел. Одно несомненно: обретением привлекательного хуторка Григорий был обязан ему. Как-то, едучи порыбачить на озеро, подвез Проньку на своем МТ – все одно путем. Тот и скажи: соседи, мол, божьи одуванчики, в Канаду к дочке снимаются и все скопом за бесценок продают. Заехали. Так Григорий и поселился на круче, под боком у Проньки.

Теперь рыбалка была рядом, стоило сотню шагов отмерить. Обзавелся моторной лодкой, снастями настоящими и уж больше не хлестал леской воду. Разве, для удовольствия, когда – никогда. Рыба-то пошла, загляденье: угри - толще руки, лещи, что Пронькина «скаурата», лини да карпы – ну, тебе, поросята молочные, щуки с окунями – поленья…а, уж, подлещиков, там, густеры, плотвы, красноперки – мешками вяль. Собирался Григорий и коптиленку к делу такому, удумать.

С женой у него тоже не очень клеилось. Больно высоко планку себе подымала. Говорливая – жуть…И все-то попреки, попреки…Сколь не принеси – мало. Словно «Сивку» мужика заездила. Вот он, в хуторке – то, отдушину себе и нашел. Пацаны к нему из города, время от времени, выбирались: какая-никакая, а, все ж, романтика – щукаря из мережи выволочь, на катере погонять. А Зоюшка – ни-ни…реденько, будто в предзимье, просияет здесь, «солнышко конопатое», мелькнет, как и не было…

Запустил как-то раз Григорий в сарай кроличью пару. Через год они кишмя кишели, что уклея на нересте. Надо – за уши и в котел! Сено красноглазые - норами избуравили, не хуже сусликов. Но и шкодничали порядочно. Заборы не помогали. Кроли тут же делали подкопы, устраивая огородные набеги. На своих же кроликов Григорию не раз приходилось облаву устраивать, когда растекались по грядкам. Не единожды и Пронька жаловался на потравы. Вскоре перестал, исхитрившись незваных гостей душить петлями. Пришлось Григорию поголовье длинноухих урезать. А тут и «помощники» объявились – лисицы диетическим мясцом пристрастились баловаться. Вот уж вражья напасть: пока всех не изведут, воровство не оставят. Зато как подходили пороши – брал Григорий с них должок. И к весне добрая вязка огненных шкурок полыхала остистым мехом в углу его охотничьей комнатухи.

Любил он зимним хрустким подлуньем покараулить плутовок у припойменных кущей на приманку из кроличьих потрохов и позанков, а русаков под садом, где от покоса оставлял пару вешал душистого сена, подергать которое наведывались и косули. Но их он не трогал, подкармливая в холода. Схоронясь в теплой привети загодя уготовленного гнезда, совсем неприметного, умостившегося под разлапистою сосной стожка, Григорий, как четки, перебирал свою жизнь и вслушивался в таинственные ночные звуки.

В одну из таких сидок близь хутора объявились кабаны, целое стадо. Они возились в поддубье, треща сучками и фукая, но на чистом себя не показали. Днем Григорий разведал кормное место. Было понятно, что всех желудей в подстилке кабаны не пожрали и непременно пожалуют снова. Тогда-то и явилась ему мысль напривадить их поближе к хутору. Какой кабан в зиму от картошки, буряка или кукурузы откажется? Получилось. Еще как ловко! В сторонке и солярки плеснул. Бывало, видел, вперегонки перли за угощеньем. Налопаются и к солярке – потереться боками, чтоб попахучее себя метить. А Григорию того и надо. Браконьерство, конечно, по большому-то счету. Но, не пойман – не вор. Да и ловить было не кому. Сюда ни лесники, ни охотинспекторы не заглядывали. И он не жадничал – по мере надобности брал то сеголетка, то подсвинка. Заносил и Проньке. Под свежину тот скоренько ладил стол и, как следует, отхлебнув самогонки, клялся Григорию в верности и дружбе. Быть бы ей вечной, если б кабаны ее и не подпортили.

Вскорости после первого Спаса минувшего года заявился к нему Пронька и ругаясь немилосердно потребовал возместить ему убытки. Дескать, по вине Григория, навадившего своею заманухой кабанов, зверюги его, Проньку, на зиму без картошки оставили. Пошли смотреть.

На поле царил разбой. Это тебе не кролики листочки пообскубали. Рядки словно плугом отвалены. Нигде не видать ни единого клубня. Пронька, с дрожью в голосе, спросил:

- Кррыш-шка, пачему они тфою не тронули?..Тфой ше окорот плиже к лесу, а?..

Этого Григорий объяснить не мог. И в самом деле, почему? Кабаны словно обтекли его участок и распотрошили Пронькин. Неуж-то знают, кто кормил их зимой, хоть и брал мзду?

Было в этом кабаньем набеге что-то загадочное. И было жаль Проньку, его трудов. Появившееся чувство вины заставило Григория пообещать Проньке: поделиться с ним ожидаемым урожаем картошки и отвадить кабанов от огородов.

Пока он думал, что предпринять, стадо еще дважды вторгалось на зачистку и без того растерзанной «латифундии», подбирая все, что каким-то чудом осталось от первых набегов.

На очереди были огороды Григория и он, чтобы предупредить опустошающие визиты ночных гостей, прямо посреди обсыхающей ботвы спевшей картошки соорудил схрон. В обнимку с ружьем спал на раскладушке под брезентовым тентом, почитай, до конца августа. И что же? Лишь комаров досыта накормил. Извелся, ожидая появления ненасытного кабаньего гурта. Какой тут сон, дремота одна. Слушал, слушал…

В конце концов, воспаленное сознание родило кошмар. Приснилось, будто огромный секач, нареченный озлобившимся Пронькой, не без ехидства, «Кррыш-шкой», вместо картошки, с хрустом жует его пятку. Григорию показалось, что и проснулся-то он от всамделишного ощущения боли. Никого. Лишь в тишине упарившейся ночи от ближних затонов доносилось ленивое кряканье уток. Надсадно гудели ожидающие своей очереди кровососы, да чиркали вкось ночного неба светлые дуги метеоритов.

- К черту все!.. Хватит бдений, и будь что будет.

Григорий ушел в дом. На огороде он не провел больше ни единой ночи, твердо уверенный в кабаньем к себе расположении. Потравы так и не случилось. Даже следов не обнаружилось близь его насаждений.

Минул год. Лохматые разбойники ничем себя не проявляли, нагуливая жир в прибрежных лесах озера. Но к середине августа опять примчался, охваченный паникой, Пронька.

- Опять? – только и спросил Григорий.

- Э-э.., Кррыш-шка, - капанье тфое рылло, - дрожащими губами промямлил сосед и, резко оборотясь, наметился в распахнутые ворота.

- Пронь, погодь, - пытался остановить его Григорий. Куда там. Даже не дернулся.

Добежав до середины картофельного поля, Григорий с маху чуть не кувыркнулся в яму, невесть когда здесь явившуюся. Как лыжи заскользили галоши по отпотевшей за ночь почве. Он запнулся о борозду и рухнул у самого края, втемяшившись лицом в рыхлый отвал.

- Твою ма…- не пробились дальше слова сквозь забитый землею рот. – Ты, ты, - уставился выпученными глазами и застыл…

Шейка ружья треснула и вихлялась, наровя, вот-вот, отвалиться совсем. В яме полтора на полтора метра и глубиною чуть больше человечьего роста были двое: близкий к шоку Пронька и тот самый огромный секач, которого незадачливый сосед окрестил «Крыш-шкой».

Кабан, залитый кровью, занимал диагональ ямы: иначе зверь в ней просто не умещался. Кровь была всюду. Она окрасила бело-желтые клыки, стекала с рыла, обрызгала стенки ямы, струилась из правой глазницы зверя.

Не менее ужасно выглядел и Пронька. Измазанный с головы до ног бурой смесью из крови, земли и кабаньих фикалий, прижатый в угол неохватным кабаньим задом, «латифундист», в разорванной парусиновой куртке, руками упирался в лохматые гачи секача, силясь ослабить пресс двухцентнеровой туши на грудную клетку. Сидел он на подогнутой левой ступне, а его правая нога, простерлась под кабаньим брюхом. Угловые стенки были глубоко подряпаны копытами зверя. Вздыбленная на холке щетина делала вепря еще объемистее. Хвост его, взметнувшийся свечкой, мотался и нещадно хлестал Проньку по щекам.

Завидя Григория, человек и зверь на мгновение застыли, но тут же, ярость и страх с новой силой прыснули из кабана. Пронька забился, словно в падучей, и захрипел:

- Пей сатану, пей…Крыш-шка…ы-ы-ы…- пихал натруженными ладонями и бодал лбом кабаний зад вконец умученный «латифундист».

Еще какое-то время он, оказавшись почти под кабаном, мог бы сопротивляться напору тяжелой туши, но по всему выходило – недолго. Кабан, отпусти Пронька руки, враз придушил бы его, переломав ребра, а сползшее на дно ямы тело затоптал острыми копытами.

Пронькино «ы-ы-ы…» заставило Григория вспомнить о ружье. Он уже собрался бросить приклад в плечо, как шейка его жалобно хрястнула. Чиркнув затыльником о край ямы, отвалившийся приклад острым обломком врезался в задранный кабаний пятак. Зверь ухнул и, засучив копытами, стенкой полез в дыбки.

«Как стрелять без приклада, дробью пятого номера, да в яму? У Проньки барабанные перепонки полопаются», - пронеслось в голове Григория.

- Держись, я щас, - крикнул он Проньке и пулей пустился в дом. В шкафу стояла братова вертикалка, были и пули.

Бежал и думал: « - Как его угораздило, неужто полез в яму, секача резать, промышленник недоделанный»…

А когда погодя воротился, остолбенел в другой раз – кабан из ямы исчез:

«Не съел же его Пронька живьем? Скорей бы наоборот…Вот тут же он был, и нет…А Пронька есть…Не померещилось ли?..» Однако вид Проньки и ямы не оставлял никаких сомнений в произошедшем. Мужик сидел скособочась, опираясь левым плечом о стенку собственными руками устроенной западни, чуть не ставшей ему могилой. Подняться самостоятельно на ноги и расправить скрюченное тело Проньке не удавалось. Рядом лежали окровавленные и ранее не замеченные Григорием вилы.

- Ты, это, что же, кабана вилами порол?..Ну, Пронь, лошадиная у тебя башка, истинно, «зиргу галвас»…Секач-то где?..

В ответ Пронька мотнул головой вверх, что, означало – ушел. Но как? Оказалось, выехал на Пронькином хребте. Когда после ухода Григория зверь в который раз стал загребать по стенке, от Проньки порядочно отодвинул свою «вонючку». Тот и посунься за вилами – соображал ими в подбрюшину животину садануть. Секач каким-то чудом левой задней ногой наступил на вытянувшуюся спину Проньки, а, почувствовав возвышение, и вторую туда же взгромоздил. Пронька завыл от боли и, пытаясь скинуть с себя зверюгу, в натуге - то его и приподнял. Кабан, должно быть, тоже не промах, на все сто использовал подвернувшуюся возможность, поднапрягся, как следует, и, оттолкнувшись от человечьих лопаток, выскочил из ловчей ямы на волю, оставив в ней Проньку одного гореванить и дожидаться Григория.

Рыл это ловище мужик, и не знал, бедолажный, что на кабана, еще и рожон мастерят. Григорий выпихивал его «нагора» по лестнице. Вывихнутая ключица и два поломанных ребра были платой за учебу. Так уж получилось, что Пронькина охота, начавшись с удачи, чуть было, трагически не оборвалась. С вечера, прикрыв яму хворостом и замаскировав картофельной ботвой, он уже на зорьке обнаружил в ней секача. Да не какого-нибудь сеголетишка, а самого «Гришку». Ему бы соседа с ружьишком позвать,- ан, нет. Хотел нос охотнику утереть. Опять же и добыча с собственного поля – одному. Не пошел. А раз не охотник, какое орудие на хуторе, кроме вил, сыщешь? Ими и стал орудовать, вознамерясь мозги кабану продолбить. Но не так-то легко до них добраться, особенно, если у охотника их не больше, чем у кабана. Тычет Пронька вилами, а зверюга рылом отбивается, клыками, словно сабельками, помахивает. Звень, и отлетели вилы в сторону. Все же, кабанье мурло порядочно раскровянил. А уж когда в глаз секачу угодил, от боли он так забесновался, да так подпрыгнул, что Пронька не устоял на грешной земле, вилы выпустил и равновесие потерял. Закраек осыпался и Пронька, все одно, что Григорев приклад, кувыркнулся в яму. Ему невероятно повезло, что не угодил на кабанье рыло. Запорол бы секач. А так только пространство уплотнил, тому и не развернуться. Хотя, говорил Пронька, пытался не раз. Тогда мужик упирался, что было моченьки. И орал, конечно.

Дотащив Проньку до хутора, Григорий взял собачку и пустился по кабаньему кровяному следу. Секач ушел закрайком леса и, похоже, правился к болоту. Но пройдя с полкилометра, Григорий понял, что зверь от болота уходит влево. Обнаружил он его в сырой еловой лощине. Однако подойти на выстрел оказалось невозможным. Кабан слышал охотника и все время держался в недосягаемости, но забирал левее и левее. Наконец, охотника осенило: -« Он же по кругу идет! Глаз-то ему наш садюга выколол. Так и нечего гоняться, сам выползет».

Отпущенная с поводка умная дворняга поглядела вопросительно на хозяина и затрусила за кабаном. Остановить его она не могла и не собиралась, но побрехивая, давала ему знать, что за ним идут. И кабан медленно двигался по окружности. Григорий дальше и не пошел, а простояв с добрый час, засомневался в помощнице. И все же ее «гав-гав» расслышал раньше, чем пришла мысль уходить. Вскоре хрустнуло разок-другой и в просвете молодых елочек показался силуэт его «тезки». Зверь остановился и прислушивался, должно соображая : далеко ли охотник со своей «занозой».

 

Пронька долго отказывался брать кабанятину, так люто возненавидел это отродье. Только хорошо отлежавшись, зашел к Григорию. Попили чайку. Посудачили. Пронька не жаловался, но на вопрос о здоровье молча показал начинавшие желтеть ужасные кровоподтеки и ссадины от кабаньих копыт. В них была вся спина, предплечья, бедра…При вдохе еще болели ребра.

- Как он тебе хозяйство не растоптал?..

- Бокком я ситтел и бил ефо, кокта напирал…пью, пью сатану, а он мне терьмом в харю…Ой, Крыш-шка-а…

- Да, уж, - расхохотался Григорий, - от тебя и теперь пованивает, а может и ты, того?..

- Полтай, полтай…

Теперь это был прежний Пронька – незатейливый и смешной. В избавленье от «картофельного вора» он принес свою опасную жертву и довольный, что спас «латифундию» от разорения, все больше окрашивал происшествие в веселые тона.

Кабаны и в самом деле пропали. Ушли. И вот уже вторую зиму Григорий не встречал их следов в хуторской округе. Ловчую яму, пока Пронька кряхтел и не мог взять в руки лопату, засыпал Григорий.

Как и в прежние годы, картошка на Пронькиной «латифундии» родится отменная и никто ее больше не ворует.

 

Красная Москва

 

Ох, и ели ж меня друзья, что я на охоту несессер беру и домой возвращаюсь, чисто выбрит, с ароматом хорошего парфюма.

- Не по-нашему это, не по-охотницки…традицию ломаешь, - возмущался Никита Захарыч. – Охотник к жене должон заросшим являться. Пахнуть лесом,..костром.., не то удумает бог знат чего. Попробуй, опосля, соберись…

- Ага, еще чесноком,..водкой,..табаком,- отбивался я от староукладцев.

Умучили. И одевался я не как они, и амуниция не такая и…Одним словом – выдрючивался. Так незлобиво, но упорно боролись мы года три, когда я, сделавшись председателем охотколлектива, от всеобщей обороны перешел в решительное наступление.

Традицией там и не пахло – привычка, а она штука въедливая. Раньше, в чем на охоту ездили? Да что жизнь послала, то и одевали, ни мало не заботясь о внешности. Какой камуфляж!..Его и в помине не было. Фуфайка, резиновые или кирзовые сапоги, картуз непонятного покроя – вот и весь гардероб. Никто охотникам специально ничего не шил. Тащили спецуху с производств. Когда соберутся до кучи – банда батьки Махно. Кто во что горазд.

Я же отправлялся на охоту в цивильной, ничем меня не выделяющей одежке и только на месте облачался в предназначенное для охоты. Не понимаю, почему, но многим это не нравилось.

-«Ты чего это, на прогулку собрался?» – спрашивали. А я недоумевал: разве охота не отдых? Конечно отдых, хоть и…работа. Тогда отчего же на нее непременно в фуфайке надо ехать…Во-первых, говорю, некрасиво, во-вторых, в лесу никакой маскировки. Хорошо, если у кого фуфайка эта цвета хаки, а то ведь и в синих, и в серых, и в черных

ездили; в-третьих, гаишники тебя, пока с охоты домой доберешься, раза три, минимум, остановят и все это под ветер, под ветер наровят…

Представьте себе, что при таком жизненном укладе появляюсь я пред очи наших охотников в специально пошитом для охоты костюме: в августе – в одном, по черной тропе – в другом, к первой пороше – в третьем. Эко, их забирало. А я еще шляпу с пером для полной убийственности.

- Конформист, - прищурился Чаус.

- Буржуинец, - подхватил Горошенко.

Эти два лиходея больше всех мне докучали. «Куманьки», если напару за кого возьмутся, вскорости до кондриков «защекочут». До чего ж языкатые были, язвы…

- Что фуфайка? Охотник душою прекрасен,- восклицал Никита, с чем я согласился лишь отчасти, напомнив, что в нем должно быть прекрасно все.

Мало-помалу, мой охотничий стиль стал обретать поклонников. То один сладит себе что-то приличное, то другой спросит совета. Лишь «старички» упорно не желали менять стереотипов.

Сложилось так, что с первых же охот, как я влился в этот коллектив, охотничье счастье не покидало меня. Не обходилось ни одной охоты без фарта на моем номере. И зачастую я был единственным, кто брал лицензионного зверя.

Как-то после очередного кабана Володя Щербань говорит:

- Знаешь, Иван, их больше всего твоя удачливость раздражает. Они себя непревзойденными охотниками считают, а тут - пшик выходит. Завидуют, вот и пустомелят. Сказал – будто в воду посмотрел.

Идет с номера промахнувшийся Горошенко и сходу:

- Ты, Иван, в детстве, небось, говна много ел…что ни выстрел, то бэмц!..

- Вот те на, Захарыч! В нашем детстве всякое бывало, только к чему ты это?..

- Да к тому,- неожиданно ошарашил всех уважаемый, дотоле сдержанный и не примыкавший к куманькам Анатолий Николаевич Федюнин, - что и другим стрельнуть охота. А ты ж не пропустишь…

- Ну, братцы! Коли плохо, что зверя взял, согласен все свои очередности номеров поменять на загон. Только в том ли дело?

- А в чем, в чем? – ершился Федюнин.

Тогда и я ему ежика:

- На номере тихо стоять надо, не курить и не пукать…Вы с вечера самогонкой заправитесь, сала с чесноком утрамбуете, так ваш выхлоп кабаны по всему лесу чуют, куда не станьте.

Задело это Федюнина. Второе поле без выстрела топал, ну и…раздосадовался.

- Не хочешь ли ты сказать, что они на твой одеколон стремятся, да на костюмчик поглазеть?..

Поерничали, посмеялись, да и забыли… до поры – до времени. И вот ведь как странно порой случается. Вскоре эти самые слова Анатолия Николаевича про одеколон и одежонку сделались ему самыми ненавистными, при первом же произношении вызывали приступы смеха и несомненные его переживания.

К исходу сезона зима так обснежилась, что следить кабанов по сугробам и заметям стало невыносимо томко. Но мы не сдавались, хоть загонки были убийственные. Упревали – в баню не ходи.

На завершающую охоту Анатолий Николаевич прибыл в обновке. Зацепило и его. Прикупил где-то, в те поры тоже очень дефицитный, зимний офицерский комплект: с воротником, стеганый ватный бушлат и такие же на помочах с высоким подъемом штаны. Ходил он в нем крендебобелем, довольный и улыбающийся. Да вот беда – в пятницу снова, в смысле чревоугодия, переусердствовал. Ко второму загону проняло так, что никакой моченьки терпеть дальше у мужика не осталось.

- Провались пропадом эти кабаны, - решил Федюнин и, укрывшись за ближайшей сосной, стал готовить посадочное место.

А гоньбу, коль начата, даже по такому неотложному случаю не остановишь.

Пыхтят мужики, гукают, барахтаются в снегу и хоть черепашьим шагом, но давят.

Да-а, а что ж Федюнин? Говорят, не поминай всуе ни бога, ни черта. В тот момент он, конечно, ни о чем таком не думал. Но ведь как брякнул, так и вышло.

Какое невезение!? Невезет – это когда…ну, вобщем, все знают, что там говорят про мужа и жену. С Федюниным случилось еще позорнее.

Выползли загонщики, и поднялся гвалт: где и почему без стрельбы кабанье стадо умыкнуло?.. «Куманьки» - первые дознаватели, особенно если это не их касалось. Сыскали они то самое место, где звери стрелковую линию пересекли и… матенька небесная, оказалась их тропа в тридцати метрах от Федюнинской точки.

- Не видел и не слышал, - отмахивался Федюнин.

- Как не видел? В лесу бело, а кабаны черные, - ахает Горошенко.

.

Пошло – поехало. Драконят Федюнина и в хвост, и в гриву. Бедолага аж типается, не зная, как и объяснить сей оборот. И тут пронырливый Чаус возьми да и загляни за Федюнинский номер, чего это тропка к сосне тянется?..А там…утолока.

- Эвон,- кричит,- каким макаром ты кабанов пропердел!..

На Федюнине лица нет: то побелеет, то красным возьмется, то в прозелень расцветет…

- Простите, мужики, приперло, ничего не видел, ей-богу, правда.

Весь остаток дня Федюнин провел в загоне, и никто не подал голос в его защиту. Такой ляп не скоро прощают.

Притащились мы в простывшую лесникову избушку пустые, умаявшиеся и голодные. Настроение натурально обгаженное, хуже некуда. С Федюниным никто не разговаривает, будто и нет его вовсе. Но что значит в морозном заснеженном лесу теплый угол, огонь в печи? Смотришь на пляшущее пламя, и вместе с парящей отсыревшей одеждой душа оттаивает.

Обогрелись охотники, оживились, стол собирают. Вдруг один ноздрями пошевелит, другой налево – направо покосится… Что-то не горазд в «Датском королевстве»…Вроде, как, попахивать стало. Да нет же, хорошо так пованивает и явно не парфюмом. Тянет человеческим духом…и все тут. Пошли по углам шарить: может лесник спьяну поленился в поземку до ветру идти, да так и забыл?

Ничего не сыскав, подивились. Что за дела: не было, не было…и так прет!..

Однако и Федюнин забеспокоился, но в отличие от других, молчит, и как-то все бочком, бочком…

Вваливается из сеней с охапкой дров Чаус. Ему со свежего воздуха атмосфера избушки особенно не по вкусу пришлась. А, надо сказать, нюх у него был звериный. Бывало, идем по лесу или болоту – вдруг станет и говорит: тихо, кабаны близко, запах чую. Вот, каким обонянием обладал. Только вошел – связку кидь, и к Федюнину обертается.

- Да ты никак обос…ся? Так тебя кабаны напугали, что медвежья болезнь хватила?!. Ну и ну-у…Вон,..вон..на « ненецкий унитаз»!..

Надо было видеть лица окружающих, чтобы понять их эмоции.

Вероятно, Федюнин и сам чувствовал неладное, но не видел и не понимал причины. Вытаращив глаза, он силился ответить на ужасное обвинение, но только мычал нечленораздельное:

- Нне, нне…

Потом прорвало.

- Нне мож-жет быть, - заорал не своим голосом далеко не малокалиберный мужик и кинулся из хаты.

С хлопком двери избушка содрогнулась, задергалась, законвульсировала, застонала.

Продолжение «Марлезонского балета» происходило на лоне природы. Федюнин в бушлате, сапогах и…кальсонах с яростью тер снегом вывернутые ватные штаны. Его исподнее носило все признаки неэстетичного вида. Словно он сидел на куче гнилых яблок. Морозный ветер обжигал чуть прикрытые белым ляжки и прачка поневоле то и дело подпрыгивал, гулко постукивая застывшими коленными чашечками. Он что-то бормотал, должно быть, силясь понять, как все это произошло. Ведь он действительно никого не видел, а, следовательно, и испугаться не мог.

- Чертовщина, безумие, - доносилось до хаты, где мужики, лежа вповалку, держались за животы и вытирали градом катившиеся слезы.

Лишних штанов ни у кого не нашлось, зато исподнего оказалась пара и, окликнув страдальца сменить испорченную вещь, все сошлись во мнении, что нижнюю часть Федюнинского ватного комплекта, хоть и обтертую снегом, все же лучше оставить вымораживаться на дворе.

В свитере и кальсонах Федюнин с новым, по случаю, прозвищем «Серко», напоминал индуса.

О-о-о, сколько было сказано в его адрес, сколько дано советов. Никто из нас в эти минуты не мог похвастаться таким вниманием к своей персоне. Но прежде чем разрешить «Серко» присесть к столу, «куманьки» решительно потребовали прибегнуть к ароматизации его самого и, по возможности, нашего жилища. Тут-то и признали весьма уместным наличие у меня несессера с туалетным набором.

- Не по заслугам, «Красную Москву» на тебя тратить, да уж ладно…фр-р…фр-р…- брызгал из флакона Чаус вокруг бедолаги. – На штаны сам посифонишь.

- Говоришь, не от кабанов дунул? Допускаю, - сменил его Захарыч. – А как же ты так сумел прицелиться, что между штанами и кальсонами угодил? Тут, небось, особая сноровка требуется.

«Серко» и сам удивлялся и всякое передумал, пока счищал свое художество. Не подложили ж ему… и штанов он больше, как у той сосны, не снимал.

Выходило, что причина столь необычного способа ходить в туалет, в плохом знании особенностей военного обмундирования.

- Играть-то еще с утра начало, - жаловался «Серко». – На номер встал – нате. Уже тут как тут – просится. Слышу, гон оттрубили. А-а, думаю, успею, и, шасть за сосну. Ружье к стволу прислонил и угнездился. Штаны эти стеганые, вишь, когда с приседу скинешь, такой мошной повисают, ну, навроде ковшика с ручкой. Их надо бы подобрать, когда кальсончики-то…того. А я и не узрел по первости носки. Глазки, сами понимаете, ужмурил …Оно ж, когда подходит…удовольствие похлеще всякой закуски. Тогда, видать кабанов и просвистел…

Все сходилось. Однако неистовый и придирчивый Горошенко теперь удивлялся Федюнинской неосмотрительности ибо, по его мнению, каждый уважающий себя мужик, прежде чем покинуть насиженное место, обязательно бросит оценивающий и прощальный взгляд на свое детище.

- Вот если б ты обернулся…

- Я и обернулся …

- А ничего, развел он руками. – Думал горячее...снег прожгло и засыпалось…

- Экий, ты, однако, «Серко»…

…Ночь тогда выдалась лунная, морозная. Млечный Путь свалился в предел возможного и звезды немигающим, очарованным взглядом ласкали голубую планету. Все сияло и искрилось.

Была самая дрема. Со всех углов тёплой сторожки слышался храп, сопение… и звуки, что обычно сопровождают здоровый сон надышавшихся свежим воздухом людей.

Как гром под луною прозвучал выстрел. Все вскочили, не понимая, в чем дело.

Кто-то схватился за оружие. За окном мелькнула человеческая тень.

- Хрум, хрум, - заскрипели ступеньки.

- Фонарь, фонарь засветите, - послышался торопливый шепот от печки.

Мы тихо сидели там, где только-только безмятежно спали: кто на матрасе, кто на кожушке и каждого из нас в эти мгновения, думаю, тревожили очень схожие мысли.

Шорох слышался уже в сенях, когда Варсаков нащупал и включил фонарь. Клацнул замками Чаус.

- А не машины ли хотят стибрить? – На дверь свети, на дверь…

И тут она отворилась. Но вместо ожидаемой рожи ночного татя, объявилась улыбающаяся физиономия Федюнина. Как и с вечера, он был в кальсонах, бушлате и сапогах. В луче света блестели все его 32 зуба. В одной руке он держал застывшие колом штаны, в другой - ружье. Словно привидение фигура «Серко» помаячила в дверном проеме, потом вперед шагнули штаны. За ними Федюнин.

- Ошалел, что - ли? – нарушил немую сцену Чаус.

- Точно сверзился, - заключил Паша Брыков.

- Да я, это, за штанами ходил. Не надевать же утром монумент, надо чтоб оттаяли, обсохли.

- Стрелял- то зачем…опять с перепугу? – рявкнул Захарыч.

- Эт, кабана…

- Кого, кого?..

- Всамделишного секача…под сарайчиком дровяным лежит.

- Ну и шуточки у тебя. То на номере хезаешь, то по ночам кабанов с голым задом гоняешь!..

- Как хотите, так и рядите. Проснулся я, а время уже три часа. Вы крепенько дрыхли. Я тихонечко в сени вышел. Гляжу в окошко – какая-то тень у сарая шевелится. Там мусорник, всякие очистки. Подумал, собака приблудная, или волк. Беру ружье. Еще разок присмотрелся – кабан. Видать одиночка забрел, а может уже не раз здесь бывал. Вот я и угостил его в отместку за тех самых…

Кабан действительно оказался крупным секачом и уложил его Анатолий Николаевич одним выстрелом в голову. Удивительно только, как зверя с тенью не перепутал. Ночью, как выяснилось, он никогда прежде не охотился. Случай. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Кто его знает, поди, разберись.

Утром на охоту мы не выехали. В предрассветье луна помутнела, ветер усилился, и …закрутило, замело. Стало не до охоты. Прибывший лесник подтвердил, что и раньше видел у двора кабаньи следы.

Здесь же, у лесника, Федюнинский трофей мы и разделали. Был он единственный, будто награда ему за пережитые волнения и насмешки. Так ведь и поделом. Как говорится: из песни слов не выкинешь. Что было, то было.

Просьбу Анатолия Николаевича не предавать огласке его конфуз мы решили удовлетворить. И даже языкатые «куманьки» какое-то время крепились. Договор есть договор. Но потом эта история сама по себе превратилась у нас в некое подобие анекдотца. Ну а я рассказал о ней уж совсем за давностью лет и настоящее имя «Серко» заменил.

По дороге домой штаны его пахли… «Красной Москвой». Пришлось пожертвовать полфлакона. И, кстати сказать, с той охоты почти все возвращались выбритыми. Даже неистовый Горошенко и тот попросил бритву. То-то Алла Ивановна удивилась. С тех пор «Красная Москва» сделалась любимым одеколоном охотников нашего коллектива.

 

Натереть нюх...

 

И что с человеком охота делает?! На какие подвиги и безумства не толкает. Ну, а «безумству храбрых поем мы песню». Только, вот, о самой охоте песен почему-то маловато будет. А, ведь, заслуживает, заслуживает... Писатели, так те больше страшилки разные описывают, что-нибудь, наподобие: «В пасти льва», «Анаконда ломает кости» или, - бр-р, - « Меня сожрал крокодил»…Ужас.

Один Коля Расторгуев и поет про свою двустволочку. Весело поет, жизнерадостно.

Поэты – да. У тех много чего есть. Оды разные, стихи, даже поэмы.

Художники-анималисты не отстают. Ни один вернисаж без их полотен не обходится. Правда, звери не всегда реалистичные получаются. Частенько монстры мифические, фантасмагория.

Таксидермистов вовсе за художников не признают. Шкуродеры! Какое уж тут искусство, - говорят. Чего о киношниках и фотографах сказать нельзя. Эт-ти, мастера-а. Иногда такое снимут, как на ежике сидишь, дух захватывает. Смотришь и переживаешь, переживаешь. Рука сама за ружьем тянется.

А композиторы – что? Нет у них по части охоты вдохновенья. Одно время, подхватясь, массово, про волков сочинять бросились. И, ну, Высоцкого на все лады переделывать. Как бы, не так! У того полет, хватка была. Он сам в волчью шкуру рядился, чтоб изнутри, так сказать, все видеть. Волчьими глазами на охоту и охотников посмотреть.

Ничегошеньки у плагиаторов не получается. Эвон, Добронравов с Кондулайнен что-то там об одинокой волчице намузицировали. А видал ли кто из них живую волчицу? Разве в зоопарке, облезлую. Оттого произведеньице это само словно волчья песня в морозную зимною ночь – заунывная и печальная: жрать нечего, самцов нет, луна и та скрылась. Безнадега...

У Розенбаума волк даже Виннипегского превзошел. Лошадей душит. Иногда на носорога похож: разгонится и...”как даст правым нижним”...Кобыла и кувырк!.. Во, какой саблезубец!

Кто там еще из волчатников будет, Маршалл?..Нет, мужики, без обид…пишите лучше про львиц, светских. Их, вон сколько, развелось, впору «отстреливать». Кровь с молоком. А вот о волках…чего уж…

Это, скажу вам, опытом проверено. Состоял в нашем коллективе музыкант Сева Рейман. И не просто состоял, охотился. И не просто оркестром дирижировал, сам музыку писал, песни сочинял. Хорошие песни.

Так вот, мы все Севку уговаривали: напиши Сева про нас, охотников, про природу, как за зверем, птицей охотимся, о чем гутарим на привале…Персонажей перед глазами – пруд пруди.

Севка ни в какую. – «Нет, - говорит, - вдохновения, не осеняет меня». И то, правда, честно признавался. Писать абы как не хотел. Все впечатлений набирался: то на той бы охоте еще побывать, то на этого бы зверя еще поохотиться. Святое дело! Потому Севку мы поперед всех с собой брали. Он у нас вне всякой квоты шел. Известно – композитор, хоть и дирижер. Человек творческий.

Год проходит, другой…- нет песни! Эко диво. Чтоб за два-то года хоть самую скромную мелодию не сочинить? Что-то здесь не ладно.

- Может помочь, Сева? Мы тут и стишки коллективно набросали. На, вот, оцени, - протягиваю ему листок.

Через недельку собрались мы на кабана. А зима завернула-а…снег и мороз, снег и мороз. Шестьдесят шестым на брюхе ползли. Трудная предстояла охота, но Сева поехал. В пути, слово за слово, опять тема всплыла. Хочется же мнение профессионала о стихах услышать. Спрашиваю Севу: как, мол, дела на творческой ниве? И уж чего от нашего музыканта не ожидали, так полного фиаско. Тормознулся Сева. Рукой махнул и в отказ:

- Отстаньте, хлопцы, нет у меня нюха охотничьего. Никак главного не ухвачу.

Это он, конечно, в музыкальном плане. Что до дел прозаических…

- Э-э-э…- всполошился Дима Трушин. – Что ж ты раньше-то, Севушка, об этом не сказал. Велика ли печаль – нюх. Мы так его надраим, зверское чутье обретешь.

Вот Б.Александров «Сотого тигра» написал?.. Написал! Станешь и ты, Сева, после нашего радения тоже всем известным автором. Чем не тема «Конотопский вепрь»?..

И сложил Дмитрий заплечно от Севушки заговорщицкий ритуал по натиранию его творческого нюха, на охотничью тематику ориентированного. Самая малость требовалась – завалить кабана. А они-то, паршивцы, и не давались. Дороги замело, сугробы…мрак, а не охота. Только на лыжников и надеялись. Обойдут они квартал, нет следа – дальше. Никому ж, ведь, не ведомо: вставал зверь, или мертвецки улегся. В лесу по колено, а где и по пояс…Загоном не пройдешь. Уже и радости мало от такой запашки. Могут тут веселье и легкость присутствовать: - «тырьрям – тырьрям…несу свою двустволочку»? Да ни в жисть. Не иначе, что-нибудь бурлацкое или та самая «волчья песня».

Сбились мы, упревшие, в кучу. Словно лошади на морозе – пар валит.

О Севке, конечно, и думать забыли. Вдруг вихрем катит с горы Володя Завалин. Метров за десять до нас сверзился в снег, а не чертыхается. Неспроста-а…

- Там, - указывает по лыжне, - за бугром в лощине кабаны лежат, только холки из сугробов торчат.

Вот это, я понимаю, новость. Как мы там расставлялись, да обходили кабанье кубло – кому это интересно. Важнее то, что умучили-таки, двух подсвинков. Не в том, разумеется, смысле, что издевались над ними, а сами еле живые были. Кабанчиков подстрелили аккуратно. Только один оказался плохонький. Видать был еще до большого снега ранен, и теперь бедолага доживал последние дни. Весь загноился и вонял. Пришлось его бросить. Зато молодая, еще не знавшая опороса свинка, была вполне подходящей добычей.

День на вечер. Большего сделать не удалось. Стали свинку разделывать, чтоб не волочь по сугробам. А по нескольку кило, какой груз? Тут и о Севушке вспомнили.

Пропел Дмитрий арию. Голос у него божественный. Не зря предстоятель Андреевской церкви долго уговаривал петь в церковном хоре. Но кульминацией ритуала «натирания нюха», все же, была не ария. Двое охотников должны были взять Севу под руки, чтоб не трепыхался, а Дмитрий принять от раздельщиков

кабанье хозяйство и в прямом смысле намусолить Севе нос. Вот тогда его нюх и должен был обрести особую чувствительность. Только какое же хозяйство у свиньи? Вырезали «колечко».

- Извини, Сева, « маем, что маем», - сказал Дмитрий, и смачно напялив свинячье «кольцо» на большой Севкин нос, от души его обработал.

Сева ошалел от такой несправедливости. Ладно бы кабаном, а то ведь свиньей. Но что сделано, то сделано…не перетирать же, еще раз.

- Ты, Сева, не печалься, осознай преимущества, - взбадривал друга Никита Захарыч: во-первых, молодая и пахнет – не то, что кнур; во-вторых, секачи теперь за тобой, словно на гону, сами бегать будут. Один выходи в лес и стой. А, уж, нюх – само собой…За него, соединив усилия, чокнулись. Быть песне!..

Однако ждать пришлось до следующего сезона. Откровенно сказать, был у Севки тогда еще один, промежуточный стимулятор, от нас совсем не зависевший.

Произошло это в августе. Только – только сезон открылся. Уток, лысух в плавнях Сулы: бей – не хочу!.. И погоды стояли - загляденье. Денек постреляли вдоволь. В рассвет же видели, как тянули от плесов стаи гусей. Ушли они в сторону заповедника. И вот теперь, часов в шестнадцать пополудни опять правились к большой воде. Возвращались тем же, только обратным маршрутом. По всему видать было – устоявшимся. Гусь – птица сторожкая. И путь себе выбирает самый, что ни на есть, безопасный. Ближе всего от заповедника к широким чистинам – над селом Оболонь. Его птицы вынужденно облетали, и, казалось, нет им других препятствий. Но на хитрого гуся есть и охотник смекалистый. Там, где стаи серых, снижаясь, подходили к манящим глазницам плесов, вдоль пыльного проселка на целую версту уцепились за берег могучие вязы. Бог весть, кто и когда их там высадил. Росли они в полсотне метров один от другого. Лет по сто, а то и больше было этим, вымахавшим с восьмиэтажный дом ильмам. Их раскидистые кроны шатром висели над кряжистыми триохватными стволами. В этом редуте птицы не видели опасности и прижимались к самым его верхушкам, мало не задевая листву крыльями. Иные даже проходили между деревьями, будто в ворота влетали. Глядя с воды, чудилось, что высыпаются они из зеленых крон, как сорванные осенние листья, гонимые ветром.

Вот кто-то из наших и скажи, мол, не постеречь ли нам на этих самых вязах гусиного перелета – лабазики-то совсем не в тягость на таких розвальнях сладить.

И так идея эта всем на душу легла, что тут же отправились на пилораму, натаскали обрезков, горбылей и уже к полудню следующего дня, сидели всяк на своем помосте.

- Бог в помощь, - сказал на прощанье местный плотник и, прихватив собранный в складчину тормозок, удалился восвояси.

Сидим мы, как аисты на гнездовьях, гусей поджидаем. Севка и тут дирижерской своей профессией злоупотребил. Самую, что ни на есть, середку отцапал. Но никто не ворчал. Все же первая его гусиная охота.

Гуси явились, как по писаному графику. Сперва пара нарисовалась. Но все знали – разведчики и стрелять их: ни-ни…

Вскорости за ними закоготило: ка-га, ка-га…идут…степенненько… аккурат на новичка нашего. Сева и вышиб одного из первой же стаи. Гуси взаполошь на Захарыча с гомоном отжались. И тот парочку хлестанул под перо. Эти-то сразу через голову да в стерню. Севкин же, завалясь на крыло, маленько протянул и, не справившись, опустился на жниву метров за двести.

- Надо тотчас брать, уйдет, - резонно заключил Сева и, рассупонив страховочный фал, стал осторожно спускаться по прибитым к стволу поперечинам. Был он туловищем широковат и вдобавок коротконог. Так что спускаться с лабаза ему было гораздо нескладнее, нежели на маковку вяза лезть. А тут еще ружье. Повесил его Сева за ремень на шею и ничегошеньки внизу разглядеть не может.

Пошарит ногой, ступнет и снова: шасть, шасть…чтоб мимака не дать. Не мартышка, ведь, и не альпинист.

Так, худо-бедно, почти добрался Сева до земли,- мало-то и осталось,- как вдруг уперся он не худым своим седалищем во что-то твердое. Сук не сук, но что-то же, есть. – «Не мог же, - думает, - отклониться». От неожиданности опять слегка вверх посунулся. Чувствует, к его промежности прилипло мягкое и…шарк, шарк. Что за напасть? Подтянется – ничего. Ступенькой ниже – шарк, шарк и …засопит.

- Дима, опять, ты, пакость удумал, дай спуститься, гусь на поле…

- Фу-х, фу-х, - слышит в ответ.

Сева решительно тиснул ногой и, нащупав опору, перенес на нее всю тяжесть дирижерского груза. Только опора вдруг какой-то податливой сделалась. Поболталась и опускается. Ниже, ниже,…будто в болоте тонет.

Севка ногу чуть назад прибрал, глянуть, что ж там такое, как это непонятное захрапело. Не успел и глаза скосить, как в задницу ему так залудили, что Севка, летя на гора, все сучья по пути пересчитал.

- Димка, е…твою…- заорал дирижер, и слог его имел явно не музыкальное содержание. Еще бы, так, наверное, штурмующие били тараном в крепостные ворота.

Очухался Сева на лабазе. Глянул вниз и обомлел. Какой, к черту, Трушин? Роя копытом землю, вяз бодал громадный бык.

Животное ярилось. Слышались глухие удары его стального лба о ствол дерева.

Только теперь Сева сообразил, что угодил ногой в большое кольцо, торчащее из ноздрей производителя и, причинив ему боль, получил ответный гостинец. Хорошо, удержался. А упади? Севка с ужасом представил, как бык топчет его копытами и порет рогами. Прикидывая, как же этот изверг оказался под вязом и, растирая ушибленный им филей, Сева совсем забыл о гусях, хотя то слева, то справа от него раздавались выстрелы. Быка они тоже не смущали и он, посопев еще немного на неподдающийся ствол, потерся о него боком и улегся в тенечке.

Чего бы Севе не хотелось сейчас, так оказаться в заложниках абсолютно не расположенного к мирному сосуществованию четвероного бандита.

- Но ведь он же поначалу меня лизал, - подумал Сева и решил испробовать метод подкупа. Поискав в кармане куртки он, обрадованный, что не успел съесть пару прихваченных яблок, повторил совсем недавно проделанный путь. Получилось проворнее. Однако стоило ему достичь уровня нижних ветвей, как бык уже поджидал его, тупо уставясь злыми маленькими глазками на распластавшееся вдоль дерева существо.

Севка изловчился и метнул быку фрукт, надеясь, что животное потянется за угощением, отвернется и хоть немного отойдет. Такое вкусное, сочное, с красным бочком, яблоко, которое Севка и сам с наслаждением бы расхрумкал, катилось мимо быка Тупоголовая животина не выказывала к нему ни малейшего интереса.

- Ишь, мостодонт несчастный, фруктами брезгует. – Севка осторожно опустился еще на пару ступенек и поманил быка другим яблоком. Бык отреагировал. Мотнув башкой, он затрусил к Севе. Но совсем не за фруктом. Севка понял его намерение по склоненной голове и раздутым ноздрям. Бросив яблоко, а с ним утратив и надежду улестить своего тюремщика, он ящерицей зашелестел вверх.

Теперь с недосягаемой высоты дирижер материл своего мучителя, желая ему только жесткой соломы, вместо силоса, отсутствия телок и скорейшей живодерни.

- Жахнуть бы тебе дуплетом в бесстыжие зеньки, да, поди, штуку баксов хозяева заломят, скажут племенной…

Какой ты племенной, на колбасу не всякий комбинат возьмет, - принижал Севка бычьи достоинства, а время шло. Принужденный снова взобраться на лабаз, он стал звать Горошенко. Тот долго не мог сообразить, чего хочет Сева. Бриз тянул от воды, и пленнику пришлось порядочно рвать горло, пока Захарыч не втямился в отчаянность его положения и хохотом еще больше обозлил дирижера. Так ведь и картинка из ряда вон: сидящий на дереве дирижер, а внизу стерегущий его бык.

Никита решил выручить Севушку и отвлечь быка, чтобы дать возможность музыканту улизнуть под шумок в камыши. Но, то ли Севка замешкался, то ли Захарыч шумнул раньше времени – задумка не удалась. Бык быстренько загнал на дерево Никиту и вернулся к Севе.

Так охотники и скакали, как белки: вверх – вниз. Могла эта осада продолжаться долго и бог весть, чем окончиться, если бы к закату от села не появился выводной с ведром. Постукивая по нему прутиком, мужик без всякой опаски приближался к быку. Животное, заслышав знакомые звуки, повертело головой. Словно соображая, продолжать ли стеречь дальше, или испить теплого пойла, да податься к телкам. Поскольку второе сулило больше удовольствий, бычара, глухо промычав в Севкин адрес угрозу, затрусил встречь комильцу.

Оказалось, бык задолго до Севушки облюбовал этот вяз. Но и обнаружив на своей территории незваного гостя, агрессивности не проявил. А, уж, когда Севка самым невежливым образом начистил сапогом нюхало хозяина, снести такого оскорбления не мог. Он и потом, когда кольцо находилось в руке выводного, все сопел и бросал на Севу недобрые взгляды.

-Видишь, Сева, не оценил ты свинячьих достоинств, бык-то к тебе с нежностью подошел, а ты-ы…сапогом,- опять прыснул Захарыч.

Севкиного гуся мы нашли. Где опустился, там и лежал. Одна дробина пробила его крепкое сердце. И это обстоятельство почему-то особенно затронуло нашего дирижера.

В скорости он написал охотничий гимн, посвящение родному коллективу. Не будем судить о его достоинствах и недостатках. Одно можно сказать с уверенностью: просто «натереть нюх» - мало. Вот когда он изнутри явится, от самой природы попрет, тогда со-овсем другое дело.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Сибирский способ

О-о-о!.. Хороша-а, медовуха! Душевный напиток. И как, Никит Петрович, ты такого качества достигаешь,- растирал ладошкой живот величественный, как Тарасов дуб, Михал Иваныч.

- Есть рецептик. Дед мой,- плесни ему Владыко Небесный стопочку на том свете, - перед кончиной своей секрет раскрыл, словно жид за чай. А он сибиряк был. Да - а… Сказывал, что у них на Алтае только так ее, родименькую, и ваяют, больше нигде. Будто от самих ермаковских казаков тянется.

- Что ж тут особенного. Медовуху всяк знает. Ее к Татьянину дню даже

в Московском университете варят, - подпустил ежика Пал Захарыч, должно намекая, что и его сын уму - разуму там набирается.

- Не скажи, Паша, знают, да не ту. На Алтае, вишь, и цвет - разнотравье другое, и воздух не наш, и пчела, понимаешь ли, вроде, как, не такая…

- Особенности, та, понятно - о. Но принцип же, принцип…

- А чего, принцип?.. Ты вот на утку приехал и знай себе одно – сиднем сидишь в скрадке, как кол на одном месте… и весь твой принцип. Там, брат, даже в охоте все иначе, по-своему. Да. Приходилось бывать, видел.

Никита Петрович малость помолчал, шевельнул сучком уголья костра. Искры брызнули в черную майну встреч моргающим звездам, но скоро ослабли и, не долетев даже до высоты второго яруса раскидистых сосен, стаяли.

Взялась чудная, прямо гоголевская, ночь. Над Днепровскими плавнями простерлась тишь. Перед закатом, и до того не очень задиристый, ветерок, вконец утихомирился и уснул. Только лунная дорожка чуток еще шевелилась ленивой искрящейся змейкой. Где-то забубнила выпь. За дальним лесом скрипуче перекликались запоздалые цапли. И вскоре покой объял все окрест.

Еще с советских времен, каждый год, как обрежется август, выбираемся мы на водохранилище, именуемое в народе Киевским морем, и недельки по две живем здесь, на «Катькином» острове, рыбача, охотясь и собирая ядреные боровики и маслята. Вообще - то на карте это остров Хильча. «Катькиным» его назвал наш друг в честь дамы своего сердца, не раз с ним сюда приезжавшей.

Собственно, Николай нам его и показал, затащив на открытие сезона. Так и сложилась наша традиция. Хоть каждый из нас знавал и немало иных, цивилизованных мест отдыха, все же для уединения охотничьей компании мы единодушно отдавали предпочтение «Катькиному» острову.

Был он обширен, с множеством излучин, внутренних озер, заток, испещрен косами, поросшими буйным очеретом и камышом, и весь - весь покрыт лесом:

сосняками и ельниками, березовыми рощами и непролазными крепями – настоящий разгуляй для птицы и рыбы. Одних ведь красот охотничьей душе мало.

Но таилась в его лесной глуши и дичь покрупнее: лоси и кабаны облюбовали его

много раньше нас и держались не сезонно, а круглый год, при необходимости легко одолевая вплавь пару - тройку километров до большого берега.

Днем они себя не обнаруживали, следы только и выдавали их присутствие.

Зато ночью мы хорошо их слышали: вздохи, треск сушняка и визг кабанят говорили сами за себя. Одним словом, они нам не мешали, а мы их не трогали. Всем хватало пространства и пищи. Бывало, отойдешь от табора метров на двести и попадаешь на корчевье – подстилка сплошь перепахана, пни подняты, а вокруг белеют обглоданные «кости» трухлявых берез.

Только однажды выперлась к самому кострищу свинья с поросятами, словно черт из ада, и застыла, поводя пятаком. Обомлевшие, мы раскрыли рты. Не дождавшись приглашения к столу, свинья хрюкнула недовольно и семейство сдуло.

Вскоре стала понятной причина ночного визита. С другого края поляны, среди ольхи и осин, доживали свой век покареженные временем груши. До затопления в местах этих цвели прекрасные фруктовые сады. Нынче все одичало и поросло лесом. Плоды, прежде большие и сочные, вывозившиеся на Киевские

базары, сделались хилыми и к осени ковром устилали пожухлый травостой, становясь кабаньим лакомством. С тех пор звери тут и хозяйничали. Однако вежливо.

Теперь же, вот уже неделю, они взялись выдавить нас с обустроенного места. Каждую ночь кабан-трехлеток бесчинствовал в нашем лагере. Началось это с третьих суток природного жития, когда утром Пал Захарыч не обнаружил оставленный с вечера на днище перевернутого ведра только-только початый кусок хозяйственного мыла. Как оказалось, никто его не брал. Не было мыла ни в траве, ни под ведром. Оно исчезло. Зато на песке, рядом с посудиной, наш «Пинкертон» углядел отпечатки…копыт «подозреваемого». Долго смеялись.

Дескать, пошел кабан в баню, не просто поваляться в грязи, а напротив, натурально облагородить свой облик. На самом деле, зверюга наше мыло самым банальным образом, сожрал. Подивились да и забыли.

Следующей ночью секачик лишил нас приготовленной для ухи и зажарки рыбы, покоившейся в том самом ведре, с которого гурман давеча упер мыло. Выпотрошенную, слегка присоленную и притрушенную молодой крапивой рыбу, тать слопал начисто, да так аккуратно, что никто и не услышал.

Стали мы скарб свой на ночь припрятывать: продукты в холодке под лодку, амуницию на сучки. Долгую нодью палим, все одно является. Постреливали перед сном. Только всю ночь напролет бэмкать не станешь – какой тут сон. Форменный террорист…В другое время – засидку сделали б, да и решили проблему. Так, ведь, август. Пуль или картечи ни у кого, да и как ни крути, а без лицензии браконьерство выходит. Да-а. Засиделись мы под Петровичеву медовуху, он и говорит:

- Есть у них там способ большой оригинальности – медведей живьем ловить. Сети, капканы, ямы, колоды – ни, ни…То есть, и их, конечно, используют. Когда же зверя аккуратно взять требуется, чтоб вреда ему телесного не учинить, тогда только этот и годится.

- Что ж за способ такой? Поди, способов этих тыща! Где, какие медведи, там и свой способ,- небось, на испуг, когда мишка под куст от страха садится и бежать не может,- расхохотался Константин Калистратыч.

- В такой ситуации куда побежишь…

- Не-ет, под куст больше охотники бегают, а медведя при том способе…медовухой угощают. На обходительность эту медведь-то и ведется.

Сладкоежка он и есть сладкоежка, отказать себе в этом удовольствии не может.

Там, где он лесные пасеки посещает, ставят под деревом борть, а в нее наливают

медовухи, ну, может, медку чуть больше кладут для сладости. Тут главное выследить, когда медведь к угощению явится. Приглашенье ведь не пошлешь.

Так вот, сидит себе тихенько «угощатель» на лабазе и ждет. Можно, конечно, ждать долго. А чтоб самому не прорасти на дереве – потаск медовый по лесу волокут. С ним быстрей получается. Набредет косолапый на него – считай твой.

Ни за что не сползет, пока до борти не доберется.

- Небось, брехня…Так, уж, и пьет?..

-То-то, пьет…Не оторвать. Прямо «бомж» какой делается. До капли все приберет, вылижет, и борть шпыняет, чего, мол, так мало. Рычит, недовольный.

Посидит маленько, покачиваясь, да и бухается мертвяцки: сам пью, сам лягаю…

Храпит по-настоящему, хоть с пушки пали – куда там Калистратычу…Вот и выходит, что такого способа, кроме как на Алтае, больше нигде и нет.

- Просто до гениальности, если, правда.

- Похмелье медведь встречает уже в клетке. Башкой вертит и ничего понять не может. Водичкой польют бедолагу, тогда и пригорюнится.

- Изверги, как в ментовском вытрезвителе,- возмутился под общий хохот впечатлительный Николай Григорьевич.

Позубоскалили и улеглись.

Дня чрез два, отправились на вечернюю зорьку. На хозяйстве остался Пал Захарыч: ужин сготовить да рыбаков дождаться – обещали рыбки подбросить. Вертались уж по - темному. Но костра на привычном месте было не видать. Он заместо маяка нам служил. Лодки подтянули, а средь деревьев еще темнее, чем на воде – ни зги не видать. Нашли фонарь, и открылось нам мамаево побоище. Одна палатка обрушена. Опрокинутый казан залил кострище, и он жалобно испускал дух: тоненькая струйка дыма, как от дамской сигаретки ниточкой вилась вверх. Где, обычно, жаром пылали угли, из пепла торчали обгорелые рыбьи головы и чернели комки, прежде именовавшиеся картошкой. У самого берега средь осоки блестела чушуей разметанная куча белой разнопородицы. Стол еще хранил следы крепких посиделок.

Нигде не обнаруживался и Захарыч. Мы бродили средь этого разбоя, и самые ужасные картины рисовались в наших мозгах. Раз валялась окрест рыба и варилась уха, рыбаки здесь были.

- Пав - ло - о, ты где - е… - Округа молчала.

- Что тут стряслось?

- Может, подгуляли, да подрались…

- Ну, а Захарыч - то куда мог деться? Не ушел ли с рыбаками для восполнения израсходованного «боезапаса»?

Так гадали мы, раз за разом обшаривая фонарями поляну, теперь походившую не на походный лагерь, а на порушенное бледнолицыми стойбище индейцев.

Николай Григорьевич принялся разводить костер. Беда казалась определенной.

Решили отрядить двоих товарищей проскочить моторкой на рыбстан и там что–либо разузнать о Захарыче. На островах ведь всякое бывало. Случалось, встречались давно разыскиваемые преступники, которые, отчаявшись скрываться, нападали на беспечных охотников, стремясь завладеть оружием, лодкой и прочим имуществом.

Однако, висевшее на дереве ружье исчезнувшего охотника, такое предроложение исключало. У кострища из колоды торчал топор, а на столе лежал его нож.

-Тут что-то другое. Лодка тоже на месте. Не пошел ли он в лес…Там надо искать…

Ночь. Лес. Куда идти, что думать? А мысли пришли самые нехорошие, когда где-то во тьме завозились кабаны: «Не Павлушу ли нашего доедают?»

- Тихо, тихо, - слышали? – зашептал Никита Петрович…- Вот еще…

Теперь и мы, притаившись в тени палатки - кухни, явственно различили что–то похожее на бормотание и хрюкающий храп.

Исходили звуки из–под поверженной палатки, которую никто из нас почему-то не удосужился осмотреть. Наверное, никому и в голову не пришло, что под схряснутым ее куполом может кто–то находиться.

Мы подхватились придать жилищу Захарыча конструктивные формы. Когда свет фонаря проник внутрь палатки, все отшатнулись. В жизни представить нечто подобное можно с трудом. А тут…в палатке, уткнувшись носом в подушку, в обнимку с…кабаном - террористом, в полной отключке дрых…Захарыч.

Перебравший охотник - понятно. Но кабан?..Туша его растянулась на левом боку, лохматой спиной к таинственно исчезнувшему и так невероятно объявившемуся Захарычу.

- Го - го - споди, к - кажись живой, заикаясь молвил Никита Петрович…

- Кто, Захарыч или кабан? – не понял заглядывавший из-за его плеча Николай Григорьевич.

- Тише ты, оба живы. Вишь, бок колышется.

В ответ, словно услышав их шепот, кабан глубоко вздохнул и повертел хвостом.

- Мать честная, это чего ж такое, - обомлел с выпученными глазами Михал Иваныч. – Как он сюда его заволок? Ну - у, блин, зоофилия - я…

Слегка отямившийся и уже, надо полагать, кое-что понимавший, Никита Петрович потыкал в заднюю ногу секачика. Мышцы не реагировали и не сопротивлялись. Нога поболталась в такт движений хворостины, и безвольно затихла.

- В ауте, - уже громче заговорил хранитель медовушного рецепта. Давайте извлекать зверя из палатки.

-Не трожь, - схватил он за руку Михал Иваныча, протянувшего широченную длань к кабаньей голяшке.

- Мертвяк, ему хоть окорок отпили, не почувствует.

- Петрович, а, может, взаправду, костылик ему смастерим?

- Пусть живет. Он ведь сейчас, как бы, беззащитный. А лежачего не бьют. Я бы их так и оставил, пусть бы и Пашка глянул на «сожителя».

- Ты что, он же с «бодуна» инфаркт получит, или заикаться начнет. Как все это жене объяснить? Ну, хоть бы один фотоаппарат на всю компанию…

- Фу - у, крепенько подтопил, алкаш, - откинул пошире полу палатки Михал Иваныч, и было не понять, кого он имеет в виду: кабана или Захарыча.

В палатке стоял густой смрад перегара и кабаньего нутра.

Сначала решили связать кабану ноги, чтоб, не доведи Господи, не вскочил, а уж потом тянуть безжизненную тушу наружу. Аполлон за все время «операции» не шелохнулся, так забрала его медовуха.

Стреноженного кабана отволокли в сторону и лодочным линем привязали к стволу сосны. Павлушке для убедительности экспонат потребуется.

Разбой прибирать не стали.

Утром на запах жареной рыбы выполз кудлатый, что придорожный репей, Захарыч. Неожиданно его, еще не до конца просветленное сознание, пронзила мысль и он с удивлением, спросил:

- Вы тут шо натворили?..

Николай Петрович собрался в ответ разразиться негодованием, но вид Пал Захарыча был настолько искренне непонимающ, что дружный хохот еще больше обескуражил его.

- Чего ржете?

- Глянь - ка, не понимает, - начал атаку Михал Иваныч.

- Иди, помойся, «зоофил» несчастный…

- Кто – о?..

- Известно, кто. Не я же с кабаном в обнимку спал. Вот, оказывается какая у тебя любовь к животным. То-то, ты всегда по кабанам мажешь…Извращенец…

- У тебя, никак, Михал Иваныч, крыша поехала. Какой кабан, какая любовь? Не с похмелья ли?

- Это он мне говорит? – задохнулся, обертаясь за поддержкой к нам, «Тарасов дуб». – Кто недельный запас вчера уничтожил, кто «НЗ» поглотил: я,..они? – наступал на съежившегося Захарыча гигант.

Все указывало на то, что в наших рядах назревает конфликт. Но при магическом слове «НЗ» Захарыча замкнуло. Даже с похмелья, и, быть может, прежде всего в силу этого, он, мгновенно среагировал на ключевую аббревиатуру. Как ни как, «НЗ» составляло полтора литра спирта. Напрягая разжиженную память, бедолага забормотал:

- Ка – бан... спирт…

- Да, кабан, пойдем, покажу…

Зверь тоже очухался, но связанный, лишь только подергался и хрипел, косясь на подошедших людей недобрым взглядом.

- Вот с кем ты обнимался в палатке, а мы, почитай, насильственно ваши тесные отношения прервали.

- В палатке, обнимал?..

Захарыча постепенно охватывал ужас. Он вдруг сорвался и метнулся в кусты.

- Куда это он?

- От позора скрывается, - прочно сел на «конька» Михал Иваныч. – Щас все и узнаем.

- Братцы, а кабан-то, как и не такой, - засомневался в подлинности зверя, пристально рассматривавший его Николай Григорьевич.

-Что значит «такой - не такой», кабан он и есть кабан: щетина, клыки, рыло…

- Да вот щетина больно редкая и какая-то серая. Мож больной?..

- Хрен его маму знает, может и хворый.

За мысом загудели моторы и вскоре из-за островка очерета, похожие на щук, заскользили к берегу две длинные рыбачьи лодки.

- Здоровеньки булы, хлопци, - загудел луженой глоткой рыбацкий голова Карп Некажигоп. – Щось смурной, - Михайло Иванович, горилки нема? Так мы должок привезли. Выбачте, люди добри, трохы учора збаламутились. А деж Павлуша?

- Проветривается.

- А це, нияк звир? Як же ж вы його спиймалы?

- Вот мы дознание и проводим.

- Яке дознання. Це ж, мабудь, Капенков хрячок. Ще навесни втик, тай вин про нього вже й забув. Так мы з Петра калым визьмем, хай за кабанця выставляе. Що, у петлю потрапыв, чи як?..

- Не - е, Карп Семеныч, никаких петель… Тут, похоже, иной способ…

- Якый такый спосиб? Щось не зрозумив.

- У Захарыча о способе хотим узнать.

И тут, для него некстати, вылазит из ельника Захарыч с тазом, в котором мы обычно полоскали овощи, рыбу, мыли посуду, да мало еще для чего можно приспособить такую важную в хозяйстве вещь, как таз.

Теперь и Карп Семеныч испытывал необходимость задать Пал Захарычу несколько врпросов.

- Щось твои друзи таке кажуть, невже ты с кабаном в одному намети спочивав, та його ще й мацав?

- Мы гарненько посыдели, поспивалы, ты уху хлопцям зварил, та й сбирався видпочыты, писля нашего видплыття, а що ж потим трапылось?..

Что случилось после проводов рыбаков - артельщиков Пал Захарыч вспомнить не мог. Только с помощью долгих умозаключений, предположений и

догадок, с ипользованием метода дедукции, мы, в конце концов установили хронологию событий.

Рыбаки народ простой и рыбу охотнее меняют на сугревное, нежели продают.

Отвалили они на нашу компанию килограмм пятнадцать. В ответ Захарыч тоже выкатил на стол. Когда дошло до медовухи, вспомнил о сибирском способе и пока гости горланили «Ты ж мене пидманула».., накрошил в таз буханку хлеба, к угощению добавил объедков, овощей да и залил все разбавленным спиртом, а,

помятуя, что кабан жрет даже мыло, был уверен, что от такой закуски вряд ли

откажется. Таз не далеко унес, почти что на краю поляны и приспособил. Рыбаков провожал уже тяжеловато.

А дальше…Дальше все происходило должно быть так. Пал Захаровича одолел сон праведника, именуемый в народе – отрубом. Костер затлел, припорошенный пеплом. Все в таборе стихло.

Вышедший на кормежку кабан, бродя вокруг лагеря, натек на Захарычеву замануху, которую, видать, и слопал. Вскоре и он пошел куралесить. Не только разметал по поляне рыбу, но, будучи настоящим украинским кабаном, во множестве ее понадкусывал и рухнул, не в пример алтайскому медведю, не сразу. Только вперившись к Захарычу в палатку, и не видя выхода, зверь шмякнулся рядом с ним, обрушив стойки. Так они вместе и отдыхали. Проснись Захарыч раньше – бог знает, что с ним стряслось бы.

Не знали рыбаки и охотники за что пить в опохмел: то ли за мудрых алтайцев, то ли за Захарычев практицизм. По крови не получалось, потому как кабан, звавшийся прежде Борькой, был жив и здоров.

Решили, лучше, все-таки, за сибирский способ.

-А что же это ваш Петро диких кабанов разводит,- решил уточнить Борькино происхождение Михал Иваныч.

- Та ни. Колысь до його свынячого загину заблукав сикач, та й покрыв матку.

Сим, чи висим кабанчикив выныкло. Борька останним був. Не схотив на шкваркы, втик.

Но видно в нем еще оставались рефлексы, сформированные жизнью подле человека, и он без особой робости подходил к человеческому жилью в поисках пищи. Грузиться в лодку кабан не желал, должно быть свобода ему была много дороже корытного пойла.

-Ты бачишь, який гарный спосиб! Сибирский, кажешь? – все пожимал

плечами старичок - рыбак, почесывая за ухом. – Сам пью, с кабаном лягаю…Дивно, кумедно, ей богу…

 

Против лома – нет приема!

 

К утру дорогу расчистили, но и теперь езда была – мученье. Петр Карпыч, начальник СМУ – 2, тревожился и ерзал. Шофер Сеня Дорош то и дело притормаживал – машину водило. Вторые сутки они пробивались к затерявшемуся в проселках строительному участку. А снег все валил и валил…

Кроме них в будке машины на ворохе пакли кемарил слесарь Васька Чернокал, можно сказать, новичок в бригаде монтажников. Первая его вахта.

- Эт-т, наградил господь фамилией! – ухмыльнулся в усы Карпыч,- жена, поди на своей осталась…Чего, дери их хрен, не удумают…

Но, как ни странно, такая неблагозвучность самого Ваську совершенно не смущала, отчего, наверное, над ним мало кто и подтрунивал.

Сейчас он орал и ужасный его вопль, грохот металла, глухие удары и храп, доносившиеся из кунга, быстро рассеяли охватившее Петра Карпыча благодушее – такого «Сивку» уходил.

- Стой! – гаркнул начальник водителю.

ЗиЛ ткнулся в придорожный сугроб и, разок дернувшись, замер. Петр Карпыч

спрыгнув с подножки, забарахтался в снегу, загребая его огромными, словно распашные весла, ручищами. Выбравшись из рыхлого отвала, он уже собирался рвануть дверцу будки, как взгляд его вперился в яркие, словно поздние ягоды калины, отметины. Горячие капли крови, тяжко отрываясь от днища машины, прожигали снег. Алое пятно на белом полотне дороги быстро расплывалось.

- Мать честная,- пробормотал заслуженный строитель и на секунду представив себя снимаемым с должности, метнулся назад к кабине.

Заканчивался декабрь, а Петр Карпыч за весь сезон так и не выбрался на свою любимую кабанью охоту: подводили смежники, не складывалось со сроками, морочило голову руководство треста и, как бывает в подобных случаях, утешением становились воспоминания об охотах прошедших. Вот и теперь, утомленный однообразием белой завеси, размечтался, что может быть,..что еще одни выходные до закрытия,..что есть неиспользованная лицензия, что..

- Карпыч, кабаны-ы…- Водитель успел остановиться и тыкал пальцем в лобовое стекло.

Совсем рядом, не дальше тридцати шагов, дорогу переходило приличное, голов в десять, стадо.

- А- а – а,- только и промычал он в ответ от неожиданности.

Кабаны были крупные, будто откалиброванные. Сеголетков и подсвинков, видать, уже подобрали. Есть кому. Зима – то, какая снежистая, не выжить мелочи.

Головной шла настоящая великанша - свинья. Она уже проломила придорожный занос и буравила доходивший до лопаток сугроб откоса. Следом в проделанный ею туннель ныряли члены семейства. Черные, с задранными от ощущения опасности хвостами, звери, тем не менее, без суеты, трусцой перебегали дорогу и на обочине почти все без исключения разворачивали свои рыла в сторону застывшей громады, затем ухали и пускались пробитой брешью. Но и на поле снега улеглись глубокие, отчего из кабины черные их туши казались плывущими в белой кипени. Свинья остановилась и вполоборота смотрела за спину, словно подсчитывала своих откормышей, как делает это, к примеру, утка, переводящая утят с одного водоема к другому. И только когда последний кабан соскользнул от придорожи, она продолжила путь к видневшемуся вдали чернолесью.

Сердце давнего кабанятника трепетало и сжималось при виде уходящего стада. Азарт всполыхнул нестерпимым жаром. Петр Карпыч зарычал от осознания бессилия и невозможности обрезать нахальное зверье, а обложив где-нибудь в крепком очерете, набросить злобных к длиннорылому племени, лаек. Такую охоту он понимал, предпочитая всем остальным, и кабанов чувствовал не хуже собак. Они были единственными дикими животными, жалости к которым Петр Карпыч не испытывал. Исключением служили самки и «правило огорода» он соблюдал.

С яростью пустил кабанятник вслед стаду долгий пронзительный сигнал, словно предупреждал, что еще встретит их на болотных тропах, а там уж…

Кабаны, испуганные резким звуком, подхватились. Теперь они казались бывшему моряку ныряющими в пенившемся море дельфинами: ухнутся в снег и через секунду взрывается белое безмолвие фонтаном снежной пыли. Петр Карпыч и водитель, быть может, еще долго наблюдали бы за «кабанами – дельфинами», только слева будто сама – собою явилась новая тень: у обочины стоял секач и тупо разглядывал машину. Был он почти рядом, вполовину ближе миновавших трассу сородичей. Стерпеть такое Петр Карпыч не мог. Чуть стронулся вепрь с места – схватил лежавший под ногами ломик и бросился вдогонку за зверем.

Понимая совершеннейшее безрассудство затеи, водитель хотел остановить его, но не осмелился,- уж больно свирепым показался начальник. Оставаться безучастным и сиднем сидеть в кабине, когда он вознамерился схватиться врукопашную с секачем, тоже было не с руки, но и что делать растерявшийся Сеня не знал. На его звонок из будки высунулась недовольная рожа Чернокала и вдвоем, остолбеневшие, молодые сильные мужики с раскрытыми ртами взирали на ристалище времен Ивана Грозного. Петр Карпыч и сам не ответил бы, почему он помчался за зверюгой. Это-ж какой неудержимости должна быть охотничья страсть? И Петр Карпыч, пребывая в полной ее власти, без оглядки чесал кабаньей тропою, ходко настигая вепря. А тот, к слову сказать, не поторапливался, будто завлекал его на чистину, понимая в ней свое преимущество. В меру ружейного выстрела от большака, секач шустро повернул в пяту и щелкнув клыками, замер.

Человек и зверь оказались один против другого на расстоянии хорошего плевка, но если кабан стоял, изготовившись к атаке, то Карпыч никак не ожидал случившейся перемены.

Он примерялся, вот – вот, настигнув зверя, со всего маху обрушить на его крестец поперечный удар, от которого, при весе железяки в семь килограмм, позвоночник не выдержит и кабан «сядет». Теперь Карпыч и кабан пристально следили за каждым движением противной стороны. Зверь защищал себя и в силу инстинкта преграждал путь к успевшему скрыться стаду. А Карпыч?.. Конечно, он мог, выждав какое – то время, и оценив опасность ситуации, остыть и ретироваться, предоставив секачу и дальше следовать по своим кабаньим делам. Тогда это был бы не Карпыч, которого знали охотники. Порыв его сменился хладнокровием и вернувшимся самообладанием. Левой рукой он медленно и осторожно, чтоб дать телу волю движений, расстегнул кожушок, потом также плавно обеими руками приподнял над головой ломик и в ожидании кабаньего броска до хруста в пальцах сжал его.

- Долго ждать не станет,- подумал Петр Карпыч,- или уйдет, или кинется. Не поскользнуться бы…

Без того узкие, на крови, глазки кабана спрятались под густой нависающей щетиной, и что–либо прочесть по ним Петру Карпычу не удалось. Зверь выжидал.

Снег усилился, пошел хлопьями и контуры кабана сразу размылись. Он стал как бы дальше и менее опасным. На самом деле его злобности ничуть не убавилось.

Петр Карпыч шевельнул затекшими, будто приваренными к лому, пальцами, а левой ногой тихонько притоптывал сбоку от тропы снег.

Зловещую тишину противостояния нарушил секач. С шумом вдохнув и фыркнув, зверь показал Карпычу зад и затрюхал к лесу, предлагая миром разойтись. Однако, уверенный в надежности лома, тот и не подумал об отступлении, пустившись следом. Чувствуя приближение, секач сразу, с разворота, бросился на человека. Но и Карпычу хватило мгновений, чтоб успеть уклониться от его клыков. С удивительной легкостью он соскочил с тропы в сугроб и навстречь кабану обрушил хозяйственный инструмент, ставший в его руках оружием не менее опасным, чем дубина неандертальца. Страшенный удар бывшего загребного призовой шлюпки пришелся в межглазье свирепого зверя, от которого череп кого другого раскололся бы ореховой скорлупой, но тут лом со звоном отскочил, будто били не по живому, а по стылому дубовому пню. И все же кабан был в тяжелом нокдауне. Пропахав рылом глубокую борозду, зверюга на подогнутых коленях двигался по инерции еще несколько метров, прежде чем впал в беспамятство. От удара лом погнулся и Карпыч, удивленно качнув головой, стал приближаться к поверженному вепрю. Но оглушенный, он уже приходил в себя. Пошатываясь, встал на ноги, помотал рылом, и разбрызгивая сочащуюся из разрубленной раны и ноздрей кровь, снова попытался познакомить двуногого врага с качеством своих клыков. И опять Петр Карпыч удачно перекрестил его ломом.

Так повторялось несколько раз. После очередного удара кабан поднимался и как стоический боец ринга вновь кидался в бой. Всякий раз, опрокидывая зверя в снег, Петр Карпыч охал, будто вгонял тяжеленный колун в пересохшую и неимоверно крепкую корчу. Кожа на кабаньем рыле была изрублена и лоскутья ее отвратительно мотались, временами оголяя черепную кость. Залитое кровью место жуткой схватки производило впечатление настоящего побоища, а ослепительная чистота свежевыпавшего снега только усиливала это впечатление.

В одном из последних выпадов удалось, таки, и секачу добраться до живой плоти Карпыча. Кабан, в очередной раз принимая лом, мотнул рылом в его сторону, а затем бросил клыки вверх. На правый клык и опустилась рука «первобытнонынешнего» охотника. Острый, словно ятаган янычара, он пронзил широкую ладонь Петра Карпыча и разорвал ее мало не надвое. Выбитый ударом лом юркнул и затаился в рыхлой пороше, не желая больше подставлять под кабанье рыло свои уже изрядно намятые бока. Оказавшись безоружным, Петр Карпыч, не обращая внимания на хлынувшую из ладони кровь, в два прыжка подлетел к месту падения лома и шарил в снегу, силясь отыскать и почувствовать холодную тяжесть металла. На счастье кабан не шевелился, а клык зверя совсем чуть-чуть не зацепил вену.

К кровавой утолоке Чернокал и Сеня подходили с опаской, а их начальник уже подшумливал, посылая водителя за аптечкой.

Залив рану йодом, и истратив весь наличный бинт, Петр Карпыч, еще возбужденный битвой со зверем, негромко сказал:

- О це охота!.. Такого ще не було…- и обойдя кабана вокруг, добавил: «Самооборона!»..

Васька и Сеня, восхищенно взирая на начальника, немедленно согласились:

- Против лома не попрешь…видать, не знал кнур…

Тащили кабана к машине тяжко, дважды катясь с откоса: ноги скользили, и упереться было не во что. Еще проваландались, пока затолкали кабана в кунг. С одной – то рукой не шибко и Карпыч мог подсобить.

Воротился Петр Карпыч с ломом и приоткрыв дверь будки, ахнул. Прежде совсем мертвый, но теперь живой, кабан метался по кузову «ремзила», ища выхода. Вдавившись в подволок среди талей и переносок висел в невероятной позе гамадрила побелевший Чернокал. Ему, впервые видевшему настоящего дикого вепря, на его глазах умерщвленного Карпычем, а теперь вдруг воскресшего, знакомство тет-а-тет в закрытой будке не сулило ничего хорошего.

Когда эта окровавленная куча мяса фукнула и стала приподыматься, Васька подумал, что машину добряче подбросило на ухабе. В следующий миг он осознал, что дорога ровная, а ноги его, опиравшиеся на кабанью тушу, задираются вверх.

Кабан с уже нарушенной примочками Карпыча функцией мозга спотыкался, падал

и тыкался во все, что попадалось на пути. В состоянии шока и агонии он мог нанести Чернокалу серьезные увечья и бедолага, спасаясь, в прямом смысле искал пятый угол. Зверь хрипел, брызгал кровью и, задирая башку, таращился на Ваську. Этого было достаточно, чтоб вызвать у него неконтролируемый ор.

Изловчась, Петр Карпыч принужден был применить инструмент еще раз, уже последний.

Ваську от подволока пришлось отдирать, и он ни за что не согласился продолжать путь в обществе «оживающего» вепря, которому, на всякий случай, связали ноги. В будке смердило: то ли кабан озаботился, то ли Васькина фамилия напомнила о себе.

Через неделю молва о Петровом поединке докатилась до областного управления лесного хозяйства. К Карпычу явились гости. Не на котлеты…

- Так ведь охоты не было. Не было ловушек, ружей, собак и все такое…

- А что ж было?

- Самооборона, - не смутясь, ответил начальник СМУ. И рассказал…совсем не выдуманную историю схватки с кабаном. Ну, может, только кое-что местами переставил, а так…поверить можно.

Разве придет нормальному человеку в голову на кабана с ломом охотиться?

С вилами: куда ни шло, но с ломом…

Да и пораненная рука убедительно доказывала факт нападения кабана.

Так и порешили: вынужденная самооборона. А лом тот, «охотничий», я самолично видел. Карпыч показывал. Хранит его. Крутая, скажу, вещь! Ей-ей, не врет народ относительно достоинств этого предмета.

 

 Тепловизор

Это ж надо, промазал!.. Первая охота в новом коллективе и... Какой загон? Пожалуйте на номер! Вот как встретили. Как-то теперь проводят?..- Стоял я на высоченном бугрище, почитай, не меньше Хеопсова надгробия, и горестно взирал на разметавшееся белое безмолвие. Не верилось, что вот-вот через эту залысину, мало не пиная меня, протекло кабанье стадо. Да как густо текло-то…Рядом - же, рядом. Не иначе, плотину прорвало. Плюнь - на другой берег угодишь.

Не зная, что и делать, я стоял молча. Притих чернеющий в низине лес, только поземка еле-еле шуршала у ног, да ветерок, будто расшалившийся мальчонка, вопросительно дергал пузырившуюся полу маскировочного костюма.

Ослепительно-белый снег, хлопково-чистые облака и такая молочная одежка. Я был совершенно невидим зверью. Они появились из-под бугрища и фыркая от подъема прошли впритык по-за моею спиной. И я никогда не увидел бы их, если б они умели задерживать дыхание. Вначале что-то зашумело, как, вроде, шквальчик обрушился или вихрь закрутил.

- Фум,.. фум - донеслось глуховатое. То, как оказалось, пыхтела свинья, пробираясь сугробом. Следом сопение – подсвинки тиснулись, норовя не отстать от матки. Все это мне, будто, причудилось да и сгинуло разом. Остальное, как прежде, когда я, также тяжело дыша, взобрался на этот гребень.

И как же отсюда далеко видать!..Вона горизонт куда замахнулся. Откуда ж они взялись? Должно быть от лощины. Больше неоткуда. Гляделки-то я щурил на лес, что в подошву холма тулится, а они возьми да и натеки по чистому. И кто их оттель шугнул? Там и загонщиков нет, все лес чешут. Да и не густо в лощине будет. Чуток подроста и чапыжника мал-мала.

Поразительно было и то, что кабаны шли в загон, откуда теснили всякого залеглого зверя гонцы. Им, не иначе, сорока вестушку подала. Небось и смекнули лохматые: выйдут мужики из леса и непременно кому-нибудь взбредет в голову лощиной промяться, в надежде зайчишку походя взбуднуть.

А я-то, хор-рош…нечего сказать. Нет, головой повертеть, обернуться разок-другой. Стекляшки вылупил. Нешто у кабанов одна дорога…

Отсюда, угляди в аккурат, хош на колено припади, или на пузо ляг, да и щелкай себе по одному, как оборонец с высотки штурмующую ее пехоту.

Это я уж потом себя корил, а сперва ведь и думать не думал, что так все обернется. Вот и угнездился избушкой на курьих ножках: к лесу передом, а к полю задом.

Ружье слева в сугроб прикладом уткнул, справа карабин. Обзор-то…ого-го, чего руки утруждать, всегда взять успею.

Сколько ни постоял, морозец на очках дыхание начал прихватывать. Полез я по карманам платок шарить. Вот тут они и запыхтели. Глядь – кабаны под боком…я и растерялся. Не знаю, что и схватить: то ли карабин, то ли ружье, то ли очки протирать…А они плывут. Близко-близко. Шварк я очки в снег,- все одно не годны,- да за карабин. Свинья тем временем за бугрище скатилась и семейство туда же правится. Я следом бегу и, ну, с карниза молотить по вихрящимся задам.

Бью,..бью, а мушки толком и не разгляжу – близорукость проклятая. От моего шума кабаны подхватились и… снова безмолвие. Скатился склоном и я, но как ни следил, и кровинки не обнаружил. Запереживал так, что мурашки по коже, а взашей пот струится. Отыскал очки и пошел с покаянием.

Народ меня выслушал. Поверил, не знаю, но что с пониманием отнесся, несомненно.

- Коль такое дело – перекус, - объявил старшой и, хохотнув чему-то, добавил: - Плесни-ка, ему, Стас, «тепловизора». Стекла потеть перестанут, за ненадобностью…

«Тепловизором» оказался крутой самогон, на каких-то кореньях и травах настоянный, без малейшего запаха сивухи. Мастерский напиток. Надо полагать, лечебный, потому как использовался в профилактических целях. Мой случай, хоть и не клинический, похоже, был из таких. Наливали его «мазилам», чтоб выправить зрение. Те, кому стопарик подносили впервые, опрокидывали его с видимым наслаждением, но кто уже проходил процедуру раньше, вздыхали, ибо завершающая часть «лечения» удовольствия не сулила. Все оставшееся время охоты «пациенту» предстояло провести в загоне. Если удача отворачивалась от стрелка в конце дня, лечебная процедура переносилась на следующий выезд. И надо заметить, была она эффективной. Охотники старались оплошностей не допускать.

Лечебный метод , как должное, пришлось принять и мне, раз в коллективе такая традиция. Но с чего это самогон окрестили техническим изделием, а не какой-то пилюлей? Смысл, вроде, и понятен, а все же странновато…

-Теплови-изор? – протянул Станислав Александрович на мой вопрос. – Эт-та, брат, история от Тарана тянется. Был у нас такой охотник. Нынче на Север подался, нерпу промышляет.

Но услышать на перекусе историю «тепловизора», тянущуюся от Тарана, мне не удалось. По команде привал свернули и пустились на поиски исчезнувших кабанов. Рассудили, что целиной безоглядно переть они не будут, больно тяжек снег. Так что в ближайших ярах и стопорнутся. Мы объехали два, а в третьем выходного следа уже и не было.

Иду «лечиться». В самые крепи предстоит лезть именно мне. Тут, пожалуй, не замерзнешь. А мне уже и так не холодно. «Тепловизор» действует безотказно. Чувствую, настроение поднялось вровень с теплом и будто сила покатилась по телу. Прямо нетерпеж подпирает: что там кабаны, мамонта подавай.

Скажу сразу, что в загоне этом все для меня сложилось так превосходно, как никто из моих «докторов» и не ожидал. Это как шоковая терапия: р-раз…и здоров.

Случайно ли так устроилось или «тепловизор» всему виной, но я не только кабанов на номера спихнул, так еще и сам одного укатал. И что за выстрел вышел – загляденье!..Один единственный, под самое ухо пуля легла. Кабан тряпкой свалился.

К тому времени, как я наткнулся на кубло, звери уже обстоялись и устраивались на дневку. Но чувство опасности еще не притупилось, сон не сморил их парившие тела и чуть только сунулся я, окстясь, в чагарник – сыпанули на пагорбы. Снизу хорошо было видать мельканье черных клякс в белых просветах.

Помнится, прокричал я во чрево яра:

- Береги – и –и.., ка-ба-ны-ы…и только собрался перелезть через сосновую сушину – забэмкали номера. Радостные это загонщикам звуки. То-то, знаешь, не зря квасился по чертовой непролази.

Перевел дыхание – О! Чешет один назад, в пяту повернул. Секач! Вот шельма, стадо побоку, свою шкуру спасает… Походило на то, что кабан решил не разделять судьбу сородичей, сию минуту подставляющих бока под выстрелы охотников. Перед взлобком он остановился на минуту и пропал из виду, а когда объявился вновь, то выглядел как нарисованный. Тут я его и наказал. Поделом, не бросай стадо…

Выстрела моего в суматохе никто и не приметил. Получилось так, что у кабаньих лежек я задержался, а фланги ушли вперед. К тому же на дне яра, что в колодце…Вылез, а все уж у подсвинков удаче радуются. Оно и понятно.

- Ну, как «тепловизорчик»? – спрашивает Станислав Александрович.

Тут и настал черед моей интрижки.

- Убойный, - отвечаю. – Только мой-то веприк поболе ваших двух будет.

-Ха,- ха,- ха..,-пуще смеются мужики. – Видать и впрямь «тепловизорчик» забубенный, вишь – перепросветление…охо-хо!..

Подождал я еще и говорю старшему, чтоб пяток из тех, кто шибко хохоч, пустил моим следом, он к секачу-то и приведет.

Не веря еще, пошли. Отхлебывая чай, я не торопился с пояснениями оставшимся, а тем, кто тащил кабана, аргументы уже не требовались. Реальнее не бывает.

- Да-а, - так вот тепеловизор у нас был самый что ни на есть всамделишний. – Станислав Александрович крякнул, наколол в сковородке кусок кабаньей печенки и со вкусом причмокнул.

- На льдинах-то с ним, поди, как раз хорошо будет. Туда его Петя Таран прихватил. Приехали мы раз в Клавдиево. Ружья собрали, а он все с чем-то возится. Глядим, прибор какой-то достал, на шею повесил и щелк,..щелк тумблерочками. Дело-то после Чернобыля было. Ну, мы и подумали, что дозиметр приволок. Убери, говорю, - и так все ясно. Убьем кабана, тогда и замеришь…

- Не- е,- отвечает, - он не рентгены считает, а тепло чувствует. На расстоянии укажет, где зверь хоронится. И зайца, и лисицу, и кабана – всех возьмет и на экране точкой высветит. Чем ближе подойдешь, тем быстрее эта точка моргать будет, И показал… Отвел меня в сторонку и включил. Все, сколько охотников было, там у него на приборчике и обозначились, собаки егерские тоже, только помельче.

Эко диво! Никто из нас прежде такой вещицы не видал, не то, что иметь. Это теперь в охотничьих магазинах изобилие: и эхолоты, и дальномеры, и приборы ночного видения и эти самые тепловизоры…Мы же раньше все больше сами выдумывали разные охотничьи приспособы. Тарану кто-то из родственников прибор из-за «бугра» в подарок привез. Познакомившись с техническим новшеством, мы, конечно, обрадовались. Теперь, мол, ни один зверь мимо нас не примеченным не прошмыгнет.

Нас Таран всегда удивлял. То на Дальний Восток, то на Каспий, то на Алтай намылится. И всякий раз что-нибудь загогулистое притащит. Напиток этот тоже его изобретение. Поначалу он просто настойкой был, а «тепловизором» стал позже, когда рецепт его, до того Тараном скрываемый, коллективным достоянием сделался.

С настоящим-то тепловизором у Петра частенько конфузии случались.

Первый раз в Прохоровке. На объездах усмотрели мы входной след секача-одиночки. Обрезали – туточки, родимец…Таран и говорит, что по кабаньей тропке непременно ему с тепловизором идти надобно. Остальные загонщики должны идти молчки и ждать его знаков. Понятно, согласились. Завезли стрелков и Николка, щелкнув тумблерком, ступнул в лес…

Погода от пороши, сами знаете, всегда мягкая – тишь да свежесть. Только кухты отяжелевшие: шлеп...шлеп, а так ничего. Где Таран, где гонцы? Разбрелись они без голоса, кто-куда. Не многие и направление заданное удержать сумели. Не загон вышел, а чехарда форменная.

Крадется наш траппер и все на приборчик косится. Но тот молчит, как «рыба об лед»…А и без прибора по всему видать было, что присматривал кабан удобное для лежки местечко. То остановится и рылом пень трухлявый ковырнет, то в сторонке перину подымет, то помочится у валежины…

Николаша картузик озатылил, подобрался, ружьецо взаплечь стянул и, на минуточку, себе меркует: -« Ну-тка я, да один сам, кабана энтого вытроплю, то-то у мужиков носы вытянутся…Вот и приборчик, кстати, забленькал.» Вобщем, на фу-фу хотел взять.

Скоренько хитрец прикидывает: как же ветер тянет, чтоб это, значит, незаметненько подойти поближе исподнизу бугра. Кабан, ведь, тоже не промах, еще на слуху лежит,и, поди, рыло-то, насупротив следа своего выстремил. Напропалую никак невозможно.

Пустился Таран в обход, намереваясь на кабанье лежбище вдоль гривы по-за ветром нагрянуть. И ведь совсем в тямушку ему не приходит, что товарищей охоты лишает. Вроде, как свидетелями своей делает.

Вдруг тепловизор заегозил. Сигнал резко пропал. Погодя объявился вновь, лишь несколько в отстани от прежней точки. Если по силе, так нет же, не ослаб, только пульсация какая-то пошла: засветится и потухнет, засветится и потухнет. Будто кабан некие эволюции совершает: с горы в лощину и назад бегает. –« Что за беда,- соображает Таран,- куда его носит?».

Так, где в согбении, а где и рачки добрался он поначалу до петли, которую кабан не хуже зайца делает, разве что двоек со скидками не мастерит. Глядит во все оба, чтоб лежку узреть.

Обнаружилась она совснем недалечко, да только была уж пуста…В проволочку секачем оставлена. А в окоеме разворошенного желоба, метка, так сказать, его визитная карточка, в которой словно отполированные, поблескивали на солнце, непереваренные зерна отборной кукурузы. Ни дать, ни взять – золотоносный колчедан. Стоял над этой пирамидой Таран, будто обманутый пустою породой вечный старатель, и удивлялся.

- Вот так вытропил!..Казалось, не только разочарование от несостоявшейся сцены «вытягивания охотничьих носов», но и осознание истинных причин, из ряда вон, бестолково сложившейся загонки, вот-вот захлестнут его разгоряченный разум, на который в довершение нравственного разгрома, обрушится волна критики и издевок.

Даже тепловизор, с почти человеческим презрением, слабо-слабо, но реагировал на продукт кабаньей жизнедеятельности.

-Ишь, хамская животина,- должно быть подумал озлобившийся не деликатным поступком кабана, Таран, и носком сапога пнул недовольно хрустнувшую сушину.

Вздохнув, он собрался проследить, куда же подался не разделивший его намерений секач.

Тем временем, когда Петро скрадывал зверя, с другой стороны бугра к кабаньей петле, совершенно случайно, сбившись с направления, вышел уже малость подслеповатый дед Перебийзуб. На номерах он никогда не стоял и за свою лесниковскую жизнь привык, гораздо раньше, чем это удумал Таран, выслеживать кабанов в одиночку.

Сообразив, что кабан близко, он сразу потянулся на бугор. Приподымется, скоренько позыркает,- где тот вепрь,- и снова за гривой пропадет. Его-то и прихватывал Таранов приборчик, владелец которого, в свою очередь, принимал за суетившегося кабана старого лесника.

Добрались следопыты до кабаньей лежки почти разом. Слышит Перебийзуб, как за гривою веточка хряснула, потом дыхание тяжелое. –« А-га-а, щас я тебя и пришкворю».. Выглянул осторожненько из-за соснового комля и видит чернеющее пятно. Щурился, щурился до слез и вот оно уже будто шевельнулось. – «Так и есть, туточки»…Вскинул дед ружье и не видя по-за деревьями размышляющего в нескольких метрах над кучей Тарана ка-ак…бабахнет. Тяжелая пуля со злобой выбросила столб земли с перегноем.

Бедняга Таран от неожиданности сам чуть не сотворил авторское произведение.

Подпрыгнувшему, ему уже не суждено было почувсвовать под ногами земную твердь. Подошвы шаркнули по склону и вмиг его аристотельский фейс обрел бронзоволикую, но о-оч-чень неопрятную внешность южноамериканского индейца.

В этот день ему не везло во всем. Ну, кому понадобилось стрелять в пустую кабанью лежку, и кой черт такая точность его собственного носа, уткнувшегося не куда-нибудь в снег, так нет же, тютелька в тютельку туда, на что лишь мухи с удовольствием садятся.

Выскочивший глянуть на результат шкворни дед Перебийзуб был ошарашен, обнаружив подле лежки не секача, а барахтающегося в самом неприглядном виде главного загонщика.

-Тьфу, гадость,- приподнялся, отплевываясь, Таран. Из левой его ноздри торчало хрущевски отборное кукурузное зерно.

- Ишь, ты…недопереел…

- Што-о?..

- Я это…тово…кабан, говорю, слопал больше, чем мог, а переварил меньше, чем хотел…Кудой-то втик, бурячная душа.

Пока под тихое хихиканье деда Петро умывал снегом лицо, по взлобкам проскакало эхо двойного выстрела.

- Вона, где серуна нашего тюкнули,- махнул палкой не сдержавшийся от смеха Перебийзуб. - Пошли туда, что ли?..

Вспомнили и другие случаи с теловизором, все же сойдясь во мнении, что обнаружение пропавшей у хуторян коровы, было самым, среди них, ярким.

В осенях по чернотропу, неужто след?.. Вот на Тарана и понадеялись.

В Межречинских болотах, сами знаете, и бес шаропузый утонет, не то что…Да-а, ну а Таран, пожалуй, не меньше центнера важил. Подпихнув полешко, Станислав Александрович загадочно улыбнулся:

- Давай, говорю,- Петро Платоныч, - включай «перст указующий» да с богом в загон.

- Я, что?.. Завсегда готов.- Сказал и пропал. Линия оклад протянула, а Тарана нема. Не вышел. Ждали, ждали – ни слуху, ни духу. Как в воду канул. Аукали, бэмкали – мертвяк…Тогда порешили в обратку чесать…и стрелки и загонщики. Только ни со второго, ни с третьего раза гребешок наш ничегошеньки не вычесал.

Серьезное дело, - охота побоку, - загонщик пропал. Разошлись по стежкам – послушать, как на глухарином току, не подаст ли где голос наш «глухарь». И думаете? Бежит через четверть часа Кулинич:

- К северу, - сказывает,- что-то доносилось: то ли зов, то ли песня. Там мы не ходили, за окладом это. Недолжен был туда увалиться. Можт охота идет…

Все же решили поискать за кварталом севернее. В нашем – то под каждый куст заглянули. Хоть и сомневался егерь, мол, болота в тех уремах топкие и проходные тропочки в них, разве что из местных кто знает, а, таки, в ближайшем Николу и разыскали. Прав оказался Кулинич, песня и привела. Горланил Таран «Врагу не сдается наш гордый Варяг…» Пока шли на звук, все прикидывали, с чего бы?.. И не один выстрел не потревожил опустившееся серое небо. Не приведи, Господи – спятил!.. Всяко бывает. А что увидели – никто и не ожидал.

- «Не скаж-жут ни камень, н-ни крест где л-легли»…- хрипел в закрайке болотного криволесья, голос невидимого исполнителя. В подпевку ему раздавалось невнятное мычание. Сперва спотыкались о черничные кочки, да вот, не в пригляд, и захлюпало. Дальше – больше. Выгреблись сторонкой и стали звать. Что тут поднялось – гам…

-Туточки я, в болоте тону-у, спасайте-е-е,- орал Таран. – Му-у-у… ,- заглушая его ревела корова.

Так мы их и узрели, стоящих без движения один против другого.

- Бать-тюш-ки-и!.. Как попали сюда Таран и корова?..

Да разве ж до вопросов, когда мужик, того и гляди, утопнет. Скоренько стали таскать сушняк, мостки гатить. Петрушу первого тянули. Корова, хошь и ценная животина, а человек есть человек. В буренке егерь признал пропавшую скотину бабки Параски, что одиноко жила в околице села Шелудовки. Как и наш Петро Платоныч, схрямилась с луга и нет… Никто и не знал: волки прибрали, или увел кто Параскино счастье. Ох-х , и промаялись с нею…Пока егерь в село смотался, привел лошадь, только-только к корове добрались. Нашли и ветеринара. Что-то он ей колол, чтоб не околела вконец. Вобщем, набрались забот – полон рот…Куда ж было деваться. Не оставлять же богоугодную тварь. Уже смеркалось, когда ее в хлев старушки доставили. Ну и бабка Параска в долгу не осталась. Всех на ночлег разместила. Добрая душа, чем только нас не потчевала.

- А Таран-то,что?..

-Об нем особо старушечка заботилась. Кабы не он, никто никогда ненаглядную ее Соню и не нашел. До утра бы не дожила.

- В болото-то он как угодил?

- Все тот же тепловизор. Он должен был вдоль закрайка кабаньими тропами двигаться. Прибор – ляп… и заморгай. Из болота сигнал идет. Туда и Таран повернул. Что ни шаг – ярче бленькает.

- Крупняк, - смекает Петро. И снова забрала его лихоманка - одному зверя долбануть. Увлекся и не заметил, как в болоте оказался. Скрадывал, скрадывал и на, тебе, секач коровою обернулся.

- Тьфу, т-ты, нечистая…какой леший тебя сюда запер? – Таран хотел уже убраться восвояси, да не тут-то было. Корова так отчаянно и жалобно замычала, что у него защемило под ложечкой. Он уверял, что из полных ужаса и безысходности глаз животного текли слезы. С появлением человека ожидание неизбежной гибели сменилось искрой надежды. Должно быть, буренка оказалась в капкане трясины, влекомая еще сохранившейся сочной зеленью, разбросанной там и сям в ложбинках заостившихся кочек. Потянулась за волшебным пучком травы и …ухнула в чуть прикрытую майну. Может и не сразу ее ноги погрязли в трясине, а погружались постепенно. Но теперь из грязи торчала только ее спина. С шеи свисал и утопал в болотной жиже обрывок веревки. Сколько животное пребывало во власти хозяина гнилушек, было неведомо, но должно быть порядочно времени, чтобы телу остыть и оцепенеть. И все же корова отчаянно боролась за жизнь.

Конечно, бросить ее было нельзя, но поступить Петруше следовало иначе. Ему подумалось, дотянись он до веревки и приученное к поводке животное, как- нибудь стронется и пойдет за ним. Вот он и сунулся, но не сделав и двух шагов сам оказался в западне. Провалился сразу по пояс. И пошел бы еще глубже, не почувствуй под ногами корневища давно поглощенных болотом деревьев или кустарников. Но и они не удержали бы его. Тогда в единственно правильном порыве он скинул с шеи ружье и придерживая за ремень, осторожно опустил в болото. Теперь опора сделалась покрепче. Опираясь одной ногой на стволы, другой на ложе, он старался как можно легче давить на него и ухватившись за кочку, попытался выползти на нее. Рыхлая кочка быстро развалилась. Попытки эти ни к чему хорошему не привели и чтобы хоть как-то держаться, он вынужден был их оставить.

Минутой назад свободный в выборе человек, теперь оказался одинаково беспомощен, как и ждавшее его участия животное. Будто понимая свою вину, корова опустила голову и засопела, как делает это готовый расплакаться ребенок.

-Теперь нас только глотка может спасти, - ответил Таран и закричал так, что испуганная животина задергалась и тоже извергла страстный призыв о помощи.

- По - мо – ги-те-е.., спа- сите-е-е…

- Ите…ите,- глохло в лесу. – Му-у-у,- сменялось эхо человечьего голоса, коровьим.

Прошел час, пошел другой, а помощь, скитаясь невесть где, не приходила. Время делало свое дело. Тарана охватило отчаяние.

-Ну что ж они там, оглохли, а если уехали?..Тогда конец, отохотился, сокол ясный»…

Отчаянье сменилось злостью: на товарищей, на себя, на корову, на весь белый свет, наслаждаться которым осталось, быть может, совсем недолго. Хотя стояли необычно теплые для декабря погоды, не меньше 10 градусов выше нуля и болото не так яростно обжигало холодом, Петро уже чувствовал стылость. Озноб выше и выше поднимался по телу.

- Вот так доберется до сердца, захочется спать и…Жаль, в грязи и безвестности…

Тут Таран вспомнил о фляге с настойкой, которую всегда носил во внутреннем кармане куртки:

- Ну- ка, - полапал рукой. Фляга оказалась на месте. Поллитра целебной настойки. Заглатывая ее без малейшего ощущения крепости, потенциальный утопленник показался себе похожим на того висельника, который от беспросветной нужды вознамерился проститься с солнцем, но углядев из петли чинарик, вдруг решил не отказываться от земных удовольствий и, с пафосом отбросив веревку, возопил: - « Ни-и хрена, жизнь налаживается!»…

В три приема фляга опустела, но Таран не выбросил ее, как бесполезную отныне вещь, а завернув закрутку, отправил на прежнее место. Вскоре после этого Кулинич и услышал то ли пение, то ли зов…

Утром Петро даже не чихнул. Мы продолжили охоту и, словно вознаграждением за спасение человеческой души и доброй животины, она оказалась необычайно успешной. Тепловизор после болотного купания пришлось задорого чинить

у специалистов. И ружье Таран не бросил, легко отчистив от грязи. Однако предмет его особой гордости – тепловизор, для коллективной охоты был признан вещью вредной. Зато настойка отныне и навсегда стала истинным «тепловизором».

- Так что, давайте еще по единой, «тепловизора», за Петра Платоныча. Хоть и чудной мужик, но охотник страстный. Ни полыньи ему, ни пурги в пути, ни белого медведя на тропе…

 

Обнесло

 

Наметный стоял декабрь. Чистая зима, пушистая. И утро аховое. А снег не хрустит. Оттепель заигрывает. Запах у нее особенный, будто прелью от леса тянет, а сам он ни с того, ни с сего чернеть стал, изнутри шумит, хоть и ветра нет вовсе. Мыши зашустрили и чертят, чертят свои строчки туда-сюда…

Я иду вдоль ручья лощиною. Он не широк и почти весь промерз, но в излуке, где самое понизовье, ручей разлился, поширился. Кругом кущи, заросли лозняка вперемежку с камышом. Одним словом – приболоть. Ее пересекает кабанья тропа, набитая, много хоженая. Сюда они являются на водопой или по теплу понежиться в купалках. Лед там всегда хлипкий, сплошь ржою пропитанный и я , не доходя этой гнилушки, сворачиваю к буграм. На них растут дубняки, в которых кабаны не редкие гости. Стронутые загонщиками тоже уходят буграми: то ли слышать оттуда сподручнее, то ли улепетывать провористей. Но как бы ни было, бугрища – самые « фартовые» для номеров места. Туда я и спешу. Мой номер замыкающий, с загибом на фланг. Товарищи, небось, уже устоялись, примерились к секторам…

В гору-то не вдруг и заскочишь…Парко идти.

Вверх двигаюсь с передыхом, где отталкиваясь от обхватных стволов, где подтягиваясь за ветки.

Уже два раза сапоги скользили и мне, чтобы не рухнуть плашмя приходилось падать на колено.

Так я обронил посошок. Он далеко откатился не задержавшись, а другой подходящей палки не оказалось, да и искать не досуг.

Я не раз примечал, что в жизни случаются события, точь - в - точь, или почти повторяющие те, участником которых уже приходилось быть. По закону ли случайностей, а, может, по случаю некоей закономерности, но только вдруг вы понимаете – все как прежде.

Вот и теперь, ползу я крутояром и сам себе думаю: - Лет пять не делал на это бугрище восхождение, а как помнится!..

Был такой же распушистый декабрь, разве что день числом не совпадает. И бугор меньше не стал, и тащиться на него не легче. Те же деревья, тропа, наверняка, та же. Ну, и я. А кабаны... они, пожалуй, другие. Может какому из них и улыбнулась судьбинушка из сеголетка до секача дотянуть. Но это вряд ли.

Да - а... черт меня дернул тогда замешкаться, будто и впрямь хотел рогатый надо мною потешиться. Вздумалось мне в неподходящий момент сапог переобуть: носок завернулся и тер пятку – нет моченьки. С проблемой, как мне показалось, я управился быстро. Глядь, а стрелков то уж и нет. В лесу скрылись. Лишь целина взъерошенная и подсказывает, куда правятся.

Заторопился я, следом поспешаючи. В аккурат он мимо этого самого бугра лощиною, только обратным от теперешнего , ходом, вился.

Чувствую – не догоню. Осмотрелся. Что делать? И решил на макушке бугра притаиться. Авось натекут.

В целом-то, я смекал, куда гоньба пойдет. Тащился, как и теперь. До козырька дошел, а как глаза вровень с площадкою оказались – тут я и обмер…Матушка небесная! Кабаны! Средь дубов рылами пашут. Желудь промышляют и хрумкают. Ба-альшое стадо. Шагов, этак, за семьдесят, не дальше. Крупные, черные. Есть помельче и, совсем сеголетки, буренькие.

Зверье медленно так сунется ко мне, шажками, но всякий раз ближе, ближе…

Медленно и я начал садиться. Ружье ж за спиной, да и не заряжено. Кто б о таком подумал?

- Щас,- шепчу себе, - щас, - и-и…хрясь ликом в сугробчик. Очки в снегу, щеки горят, а я не шевелюсь – можт не расслышали, все-таки по-за бугром, дубы тоже шелестят листом не опавшим.

Нет, не затрусилась земля, на месте, родненькие. И с такою теплотой в тот миг я подумал о кабанах, что самому мне стало жарко, так жарко, что стоило убрать голову из пушистой прохлады, снег на стеклах очков сам собою растаял, скатившись юркими струйками.

Худо – бедно, стянул из-за спины ружье и, сам себя уговаривая, не щелкнуть замками, не стукнуть стволами, шарю в кармане пулевые патроны. Не попадаются, хоть плачь. То дробь заячья, то четыре ноля, то еще что-нибудь не кстати.

Наконец, подцепил я картечь, как раз два патрона, красным помеченные, те самые, что Гриша - «борода», сибирячок наш приснопамятный, при выезде со стана, мне с помпой вручил. Мол, связанный снаряд, надежа-надеж, «жеребья-зубы», - будь они не ладны…

Зарядил и дух перевел – не клацнуло. От самодовольства про себя даже хихикнул злорадно: - «Ни куда вам, ладушки, не деться», - и потянулся пластуном к козырьку. На беду новая незадача с очками – отпотевать стали. Одно к одному. Как тут прицелиться, когда очи туманом занялись. Ни протирки, ни платка. Куда все подевалось? Снимаю бесовские стекляшки, чтоб проветрились, и сам, доброю волей, ликом в снег, остудить, значит. Вытерся рукавом куртки, а тут и стекла на холодке очистились. Ползу. Руку под ружье, ствол повыше, нето, гляди, снегом забьет…А он, как вата , мягкий такой, себя не слышу, куда кабанам.

Пора, думаю, выглянуть. Смотрю и радуюсь. Стадо совсем в меру приковыляло. Чуток подтянуться и с локтя как раз хорошо будет. Но кабаны вдруг настремились.

Хвосты задрали и замерли, слушают. Видать гонцы стронулись, нельзя тянуть. К радости и секач самый главный ладно подставился…Ах-х... ах-х…

…- Ты как тут оказался? – шумел Горошенко. Грудь его колыхалась, как у быка, и он, не зная на чем задержать взгляд, пыхтел и вращал головою, совершенно ошалевший от вида изрытого, истоптанного и перемешанного с землею снега.

- А стрелял кто?..

- Я…

- Ну – и?..

Мои разведенные руки и, наверняка, бестолковая, хотя и с искренним непониманием, физиономия, завели его еще крепче. Я уже поверил, что он затопчет свой шмякнутый оземь картуз и порывался успокоить его, но и сам, полный отчаянья, искал себе оправдания.

- Вот же он стоял,- тыкал я пальцем в следы секача. Но Пал Захарыч, будто, не слышал, лазая на корточках вокруг дуба. – Ишь, следователь выискался.

- Глянь – ка сюда, снайпер,- наконец изрек мой обличитель и я увидел в дубе, что вот-вот прикрывал голову кабана, три почти в ряд посаженных пробоины.

- Эт - т, те раз…

- То есть?..

- О - то и есть, что два…

- Говори яснее, - начал и я терять терпение.

- Выстрела, говорю, два. Заряд первого, видел?..- А в том дубе – второй,- показал Захарыч на дерево слева. – Чудно ты бьешь… Прямо как в прибаутке: «Отгадай загадку и реши вопрос: кто стреляет в пятку - попадает в нос?»

Кто так стреляет я, конечно, знал, но прослыть таким стрелком не хотелось. С языка Захарыча прилюдно слетало такое, что не всегда и отмоешься – говорлив, больно, да востер. Однако призадумался и я. Кабан же был рядом. Снежком кинь – попадешь. Только башка и круп прятались за дубами. А так, весь бок, что теща в дверном проеме – мышь не проскочит. Приподнялся я и жахнул дуплетом, для верности. От выстрела я малость телом по склону и соскользнул. Слышу, ломанулось стадо – ну, тебе, слоны прут.

Выбрался на козырек – чисто. Правда, одна мысль еще жила: может секач по склону вниз култыхнулся? Подошел, а оттуда заместо кабана…Горошенко явился.

Я не был расположен платить ему той же монетой, обнаружив через какое - то время на этом же бугрище его, с еще более обескураженным, чем прежде мое, лицом. Тогда сами «куманьки» Горошенковы – Дмитрий и Мыкола, спуску ему не дали. И то, сказать, лупцевал он в кабанов четырежды кряду. А ни шерстинки! Изготовился, слышал, как стадо трещит, взбираясь на гору. Выперлись, дух перевели и затрюхали мимо затаившегося стрелка. Да как - то непривычно, веером, словно обтекая его с обоих сторон.

Было не трудно представить ситуацию к рассказу Захарыча, ибо при всей его нетерпимости к «мазилам», сам он привирал редко, разве шутки ради, и свои промахи, словно мокрую шубу, выворачивал наизнанку.

- «Обнесло, ей-ей обнесло»,- бормотал Горошенко.

Стреляя с пятнадцати метров с МЦ, он думал, что зверье один за другим будет валиться,- не иначе снопы под натиском шквала. Но шерсть клочьями от его выстрелов не летела. «Снопы» крепко чувствовали землю, и Горошенко растерялся, настолько, что забыл о пятом патроне. Столбняк, не столбняк, но мужика, будто, что-то придавило. Огромная свинья накатывалась прямо на него. В переделках он бывал разных. Да и не отаковала кабаниха охотника. Просто бежала своим путем, на котором оказался Захарыч. Отступи он шажок за дуб, так нет же, вроде не ружье в руках, а дрючок какой держит. Тычет он им в кабанье рыло и приговаривает: «Пошла нахрен... пошла нахрен!..» Свинья от такого невежливого с нею обращения рылом-то его и мотанула. Летел наш Захарыч с бугра кубарем, как большой ком, какие катали, сооружая в детстве снежных баб.

Крови на кабаньих следах не нашли ни капельки. Не пораненным оказался и Аполлон, хоть трусился порядочно. Свинья, мотнув его, преспокойно ушла со своим стадом.

Бугор, через который пролегал кабаний меридиан и впрямь оказывался заговоренным, лихоманским.

…Проснувшись средь ночи в поту, я поначалу подумал, что и не спал, а снова стою на кабаньей тропе. Храпели товарищи. В жарко истопленной хатынке было душно и я, еще не до конца отряхнувшись от приснившегося видения, вышел на воздух. В лицо вперилась, похожая на чудовищный пятак вепря, луна. Я даже отшатнулся. Почудилось – он осклабился и уперся мне копытами в грудь, а по щеке прошелся горячий наждак его языка.

- Напугал, Байкал,- обнял я лайку за шею.

Звезды удивленно заглядывали нам в глаза…

Утром на номер рокового бугрища никто не хотел становиться и мы, полагая, что нашли соломоново решение, построили загон от него. Но что - то все равно было не так. Будто и впрямь где-нибудь на дубу злополучного места сидел леший и вершил свое неподвластное нашему разумению дело.

Как и прежде, кабаны в урочище были. Но только как мерковали мы, не вышло. Не доходя до номеров, они сделали петлю, немыслимо обтекли загонщиков и подались в болото известным маршрутом – через бугор.

Так сложилось, что больше под Конотоп за кабанами мы не ездили. Но местные охотники, не раз и не два привечавшие нас в тех местах, сказывали, что и для других, кто отваживался стеречь номер на лихоманском бугрище, все оканчивалось теми же, что и у нас «обносами».

Еще поговаривали, что в чумацкие времена случались там истории и позабористее нашей... Иначе откуда бы взяться всей этой чертовщине с «конотопскими ведьмами».

 

Сон в … ногу

 

- Провались пропадом эти кабаны: не охотился раньше, а теперь и подавно не буду, - подвел итог своей первой кабаньей вылазке мой приятель Саня Козачек.

Да, да это я вытащил его, убежденного утятника, на мероприятие столь же опасное, как и езда на автомобиле для человека, впервой севшего за руль.

Не-ет, робким или трусоватым, его не назовешь. Как-никак, в ВДВ служил…

Просто птички, вода, рыбалка нравились ему куда больше любой зверовой охоты. Вот только баловался, время от времени, недозволенными снастишками: сетками, «телевизорами», жакам. Не прочь был уток на моторке с подрыва пострелять. Попадался. Но как-то все ему сходило. Решил я приобщить его к коллективной охоте, где ничего лишнего охотник себе позволить не может. Вроде, как шефство взял.

Зима в тот год была стылая и многоснежная. Но, не смотря на крутые погоды, мы собрались в Сумскую область поохотиться на кабанов. В ту пору они водились там во множестве. По крутоярам, обширным болотам и соснякам немало торных троп понаделали их стада.

Охота предстояла комплексная: кабан, косуля и пушной зверь. Такие охоты, в целом, сулят успех, но проводить их бывает не просто – того и гляди, основного зверя подшумят.

К выезду мороз ослаб, выдохся и радостно заискрился припорошенный инеем лес, кустарники, поля. Улестила погода. И все ж, ходить заснеженными ярами – не Крещатиком дефилировать. Сделав два утомительных и пустых загона, согласились с лесником Порфирьичем, что залегает нынче кабан в кущах сухих торфяных болот. Брать зверя на таких пространствах, по нескольку километров в поперечнике – тяжко до жути. Выручали там дренажные канавы, вдоль которых имелась возможность «затянуть фланги», а загонщикам не свалиться с направления гона.

При подъезде к торфяникам мы обнаружили свежую входную тропу. Мелочи, как показывали следы: подсвинков и сеголетков в стаде, почитай, что и не было.

В большинстве, зверь крупный, трех-пяти лет. Собаки Гриши- «бороды», лайки Белка и Вьюга, заволновались, тыкаясь носами в кабаньи следы.

Санек получил в загоне место по левую от Григория руку. Одет он был в белый армейский полушубок и легкие валенки. Это была удобная одежда, чтобы ломиться в гущару болотных дебрей. А состояла она из очерета, камыша, густых ивовых кустарников, перемешанных с шиповником, орешником, осинами и березками.

Взялись загонщики дружно, подбадривая себя «гопаньем», «аканьем» и, подчас, литературно трудно переводимыми, но всем охотникам очень понятными, покриками.

Санек, сперва, продирался с трудом. Все-то за него цеплялось и придерживало.

Голову подымет – иней в лицо, опустит – взашей сыпанет. Взопрел, а тут – глядь: траншея в снегу. Ею-то, смекает, как удобнее идти. Без колебаний и пошел. А метров с сотню повела она в самую чащу, нырнула под полог кустов и постепенно превратилась в настоящий тоннель. Сверху макушки зарослей, сплетаясь, образовывали нечто похожее на крышу. С боков – нерукотворный плетень. Чтобы шагать этим сооружением, надо было наклоняться вперед, отчего глаза все время пялились вниз, а не глядели вперед. Несколько раз он терял шапку, будто затаившийся леший хулигански сдирал ее своими закорюками. Местами не было иного выхода, как становиться на четвереньки и по-звериному преодолевать заломы. Голосов загонщиков в этом «подземелье» Сашка уже и не различал. Слыхал, будто, собаки затявкали, выстрел был, но все как-то разом пропало, сникло. Ему, чтоб не оконфузиться перед серьезными охотниками, ничего иного не оставалось, как наобум Лазаря матерясь и чертыхаясь, ползти, невесть, куда ведущей, тропою. Так он и тащился, даже покрикивал, временами. Тоннель, вскоре, будто, расширился и Санька подумал, что выбирается уже на свет божий, как в десятке шагов от себя разглядел в панике метущихся с лежки кабанов: один больше другого. Он приволокся прямехонько в их кубло. Сооруженное по всем канонам кабаньего строительного мастерства, оно имело сухую камышовую подстилку, окружено густым очеретом с боков и сверху, словно кунье гайно. Само кубло Санек рассмотрел не сразу; не до того было, чтобы восхищаться кабаньим жилищем. Разбуженные и испуганные его неожиданным появлением звери, фумкая и толкаясь, искали выход, который охотник собою и заблокировал. Кроме тропы деваться им было некуда. Стоило первому рвануться по ней, как следом понеслись и остальные. Когда Санька увидел, как громадный секач накатывается на него, страх и ужас сковали все его тело. Стрелять в «трубе» было немыслимо. Шарахнуться в сторону – тоже. В отчаянье он закричал, как ему казалось, в разрыв легких. И опрокинулся навзничь, закрыв глаза. Кабаны цугом с уханьем перелетали через распростертое его тело, даже не задевая копытом, словно и не человек лежал на их пути, не лютый враг, пришедший забрать жизнь кого-нибудь из них, а так, сухое бревно. Только треск и топот поплыл по тоннелю. Стадо вырвалось на свободу, и перло поперек загона. Кабаны ныряли в сугробы и, вылетая из них, поднимали фонтаны снежной пыли. Гриша, заслышав могучий ход стада, понял, что кабаны уходят из загона, и бросился вперехват. Мало-то и не хватило. Но все ж таки последнему секачу успел положить пулю под хребет. Остальные ушли не стрелянные. Сиганули через канал и растворились в просторах болот. На номерах еще взяли очаровательную огневку.

Умаявшись с кабаном, охотники уже перекусывали «на крови», а Саньки все не было. Он появился на просеке много позже. Его лицо было мертвенно-бледным и, словно мумия, без признаков жизни, как если бы колдовскою силой ее подняли от вековой немоты и забвения и она, гонимая чужой волей, тихо брела, взирая пустыми глазницами на давно-давно покинутый ею мир. Ничего не объясняя, «мумия» промычала что-то невразумительное и пальцем показала на стакан. Более чем убедительный жест поняли все. Но и выпив залпом, он качал головою без слов. Еще и теперь румянец не растекался по его щекам, оповещая о возвращении укрывшегося в пятках духа.

Расшевелили бедолагу к исходу дня, когда в последнем загоне он положил козла, а затем и крестовку. Сработала антишоковая терапия. Ступор сняло, и Санек заговорил…

Для человека с воображением, утомленного перепетиями охотничьего дня нет, пожалуй, ничего более приятного, как удобно расположившись в жарко натопленной избушке, прихлебывая чай, слушать бесконечные рассказы о лесе, зверье и, конечно, об охоте и охотниках. И несть числа историям и байкам: веселым и грустным, мудрым и пустым, но так или иначе, рождающим удивительные образы в головах слушателей. Сколько же их слышали стены избушек? А сколько самих избушек? Куда там сказкам «Тысяча и одна ночь»…

Сашкин рассказ ни у кого улыбок не вызвал.

- Да тут бы любой струхнул, Сань, - а ты правильно сделал, что упал, иначе было бы по другому, - заключил таежник Гриша - «борода». – Охоту эту долго помнить будешь. Потом все за хохму сойдет…

Сошло, как и вещал Гриша. Под вечер понедельника позвонил мне Санек и настоятельно просил заглянуть.

Дверь отворил не сам хозяин. С порога жена его Ольга ошарашила вопросом:

- Что это вы с моим Саней сделали? Бедный, так наляканый, бачишь, що сталося?.. Вон, лежит, - и проводила в комнату.

Моим глазам явилась картина не менее удивительная, чем давешнее Санькино приключение. Он возлежал на диване, а на пирамиде подушек покоилась его правая нога, в гипсе. Приставленный журнальный столик был накрыт легкими закусками. Стояли две рюмки и откупоренная бутылка «рябины на коньяке». Глуповато улыбаясь и хихикая, хозяин предложил присесть. Ольга добавила еще рюмку и всем налила. Видя мое замешательство, Саня произнес:

- За охоту! Будьмо!..

- Вот, вот, пусть расскажет, охотничек, - усмехнулась теперь и Ольга.

Я еще ничего не понимал. Но лежащая рядом со мной загипсованная нога взывала к участливости и вежливому вопросу:

- Что случилось, Сань? Что с ногой...на работе?

- Да он на работе и не был после охоты. Его только в травмпункт и обратно возили. Так что травма не производственная, а охотничье – бытовая, выпалила Ольга и расхохоталась.

- Домой-то он домой прибыл, жив и здоров. Бревно ему на ногу не падало, и кабан не ломал...

- В кабане-то все и дело, - еще более запутывала ситуацию Санькина «половина». – Расскажи, Шурик, расскажи…

- Давай еще по-единой, а тогда…да ты сама начни, призвал Саня на помощь жену.

Мы выпили. «Рябина на коньяке» растеклась теплом и умиротворенностью.

- Эх, мать честная, - прорвало Саньку. – Гриша, «накаркал». Помнишь, сказал, что охоту эту долго вспоминать буду? Так и есть, буду!..

- Помылся он после охоты, поужинал и сразу уснул, - начала рассказывать Ольга. – Я прибрала его монатки, вынесла на балкон лису, кабанятину с козлятиной обработала...легла – поздно уже было, после полуночи. Вдруг часа в два Шурик страшно закричал. У меня чуть сердце не захолонуло. Что-то: - «Кабан…а-а-а, пошел прочь,..прочь!» - Потом удар и снова крик. Он тут на диване и спал. Ворвалась я в комнату. Сидит мой Шурик на диване, за ногу держится и стонет. Я к нему, - что случилось, - спрашиваю. - Ты чего кричал? – А он ноет и приговаривает: - «Ах, ты ж, мать твою, кабанье рыло!»… - Хочу взять ступню посмотреть – орет, больно ему. И без рентгена вижу – перелом. - Как же так, - спрашиваю, - Сань?

- А дальше так, - оживился Санек. – Снится мне охота и тот проклятущий тоннель. И, будто, как упал я, налетает на меня самый большой секач. Весь взъерошенный, страшный, с пеной на клыках. Приснится же, чудище! Я – орать. А он мою ногу рвет. Пытаюсь отогнать – нет, пуще звереет. Тогда я и размахнулся, по рылу его съездить. А вот оно, рыло, - показал Саня на стену комнаты.

- Скорую я вызвала, а что врачам сказать - ума не приложу, - продолжила

Ольга. Так он сам поведал. – «Сон, - говорит,- приснился, кошмарный, вот я и… саданул ногой в стенку».

- Врач глаза вытаращил, на напарника смотрит и тихонько так спрашивает: - «Что, сам, в стенку?» - И опять: зырк, зырк - переглядываются. Ну, вроде как, не с мухами ли в голове парень? Повезли. Сделали рентген. Убедились – перелом. Гипсуют, а врач и спроси: - «А снилось-то что, раз так отчаянно врезал?». Шурик отвечает: - «Кабан ногу грыз, так я его по рылу…с размаху!..»

- Ты бы, Вань, видел, что было. Доктор от хохота зеленый стал. Ему самому нашатырь давали. Сестра инструмент уронила. Врач пришел в себя и к Сане: - «Все видел, но чтоб так, по – мазохистски, себе конечности ломали – никогда. Уникальный вы пациент. Это ж как охоту любить надо!? Вас навроде Шарикова студентам показывать следует»…- Потом домой доставили: - «Лежи, - говорят, - охотник! – А вы, хозяйка, диван от стенки отодвиньте, не ровен час, ему медведь привидится. Нога-то, ладно, склеим, а вот дом дорого стоит».

Потрясенный завершением нашей охоты, я, как и ранее Санька, какое-то время молчал. Потом дернулся раз - другой и… «зарыдал», обливаясь слезами, еще, может быть, пуще, чем лечивший его доктор. Разве выравнивали меня не нашатырем, а «рябиной на коньяке»…

С этой охоты Санёк в угодьях не хулиганил. Вот, что значит кабаны! Серьезные звери – враз мужика перевоспитали. Но охоту он любил, как и прежде. Только отношение к ней стало иным, правильным.

 

 

 

 

 

Смотрите также: рассказы, охота, касаткин
Рейтинг: 0 Голосов: 0 1816 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий