Бесплатный звонок из регионов: 8 (800) 250-09-53 Красноярск: 8 (391) 987-62-31 Екатеринбург: 8 (343) 272-80-69 Новосибирск: 8 (383) 239-32-45 Иркутск: 8 (3952) 96-16-81

Худ. книга "Амур - Батюшка" (книга II ). Н. П. Задорнов.

29 ноября 2013 - RomaRio
Худ. книга "Амур - Батюшка" (книга II ). Н. П. Задорнов. Худ. книга "Амур - Батюшка" (книга II ). Н. П. Задорнов.

 Задорнов Николай Павлович
 Амур-батюшка (Книга 2)

ГЛАВА ПЕРВАЯ
 Новая изба Кузнецовых очень теплая. Некрасивая, но просторная, светлая, сложенная из красноватых лиственниц, с резьбой под окнами.
 - Сотню лет простоит, - говорят соседи.
 Егор Кузнецов - мужик со светло-русой бородой, сам рослый, кряжистый и могучий, словно рос в дремучих березовых лесах русского Севера.
 - А вот избу ты не в улицу выстроил, - замечал ему сосед Тимоха Силин, малорослый и рябоватый. - Начальство тебя не похвалит.
 Из ольхи дедушка Кондрат выколол дощечки, сделал бандурку, два конских волоса сплел и натянул струны.
 О-ох ты, но-очка моя,
 запевала Наталья.
 Ночка те-емна-а-я,
 подхватывали бабы.
 Принахмурилась, пригорюнилась.
 Или нет у тебя, ночка темная,
 Светла месяца, ясных звездочек...
 В окне - желтая релка. Гнутся, стонут на ветру голенастые белые березы. Лес сполз с релки, гребень ее облысел, но весь еще во пнях и кочках. Повсюду торчат кустарник и дудки диких болотных трав. Егор сдвинул темный лес, открыл землю солнцу, но еще придется ему не один год корчевать.
 На столе, под холстиной, распространяя по новой избе запах свежего хлеба, отдыхают - только что с горячего пода - калачи и караваи.
 Два урожая вырастил Егор на новой земле. В первый год голодали, на второй гречихи собрали столько, что хватило на всю зиму, но ярица не уродилась.
 - Земля еще не перепрела, - замечал тогда дед.
 На третий год для пробы мужики посеяли овес на пойме над озером. Вода была большая, и половину урожая затопило. Бабы ездили по полю в лодках, жали овес на корм скоту, перегибаясь через борта. Поле овса, как колосистая луговая трава, уходило в озеро, и не ветер, а волны колебали его. Колосья плыли в волнах, и казалось, что озеро зеленеет.
 Нынче ярица на релке дала хороший урожай. Уродилась пшеница, посеянная Егором по перелогу, на прошлогоднем гречишном поле.
 - Гольды обступили меня, - толкует дед, - за бороду уж не хватают, а все про хлеб: "Дедушка, мол, давай мучки". Улугу еще тот год похвалялся перед своими, что на релке хлеб вырос: "Наш, мол, хлеб!" Бабка у нас и хлеб-то испечь умеет... А молодые - те выросли в голоде, хлеб пекли с мякиной. Разучились...
 Дедушка Кондрат вдруг ударял по струнам, запевал надтреснутым голосом плясовую.
 Белобрысый внучек Васька бил в бубен и пританцовывал.
 В таежной тишине неслись глухие удары бубна. В ночи слабо светили оконца новых изб. А кругом леса, хребты - такие, что подумать страшно.
 * * *
 За годы, прожитые на Амуре, Федька Кузнецов нагнал ростом брата Егора, раздался в плечах. На щеках парня - русый пух и густой румянец.
 - Женить тебя пора! - как-то сказал ему Кондрат. - Пока я живой, хорошую девку надо высватать. Я помру - кто о тебе позаботится?
 Федька начал было отнекиваться, но дед и уговаривать его не стал. Парень скоро смирился. Он решил, что раз отец с матерью велят - так и быть, они лучше знают.
 Кузнецовы узнавали у почтарей, где есть хорошая невеста.
 - На Горюне девок брать: народ там окреп, с хлеба живут...
 - Иван говорит, славная девка у Шишкиных, - толковал Кондрат.
 - Дядя Ваня сказывает: Горюн - речка богатая, с пушниной! - блеснув светлыми глазами, воскликнул Васька.
 - Ну, это ему, - молвил Егор, - а нам девку!
 - Пусть сватать пособляет, - сказала старуха. - А то девку другой высватает и речку захватит.
 - Поедем в Тамбовку, - говорит Кондрат. - Тамбовские-то соломатники. Гром гремит, а они кричат: "Мол, дедушка Илья, не бей в Тамбов, поверни на Пензу, я тебе кусок соломаты дам!"
 Словом, что-то родное, знакомое еще по России было для старика в тамбовцах.
 - Поедем, Федька, поглядим, какие там девки. Бабушка Дарья, одежу нам нагладь, начисти, прифрантиться надо!
 Дед с Федюшкой поехали в Тамбовку как будто по делу - покупать второго коня для почтовой гоньбы, хотя покупать его было не на что. Остановились у Родиона Шишкина. Дочь его Татьяна - малого роста, коренастая, с лицом широким и смуглым, в ичигах и холщовом платьишке сразу понравилась Кондрату. Возвратившись в Уральское, дед расхваливал невесту:
 - Как сбитая девка!
 - А нравом?
 - Видать, бойкая, шустрая.
 Все обрадовались:
 - Федьку женить? Вот славно!
 - Свадьба на новоселье! Еще не бывало!
 Предстоящая свадьба всех взбудоражила. Кто вызывался сватать, кто стряпать, кто - шить.
 Тереха делал погремушки на шлею.
 - Нам бы родство завести, - неуверенно, с опаской советовал он брату Пахому.
 Федька счастливо улыбался. Нравилось ему, что невеста бойка, ловка, сметлива. Сам он был скромен, смирен.
 - Тамбовские акают, - бормотала Агафья. - А наши окают, лучше бы одинаково говорить, а то молодые дразниться станут.
 - Пусть дразнятся! - отвечала Наталья. - Шибче любить будут!
 * * *
 Егор и Тимошка Силин пошли к Бердышову за покупками. Мела метель, билась в каждый пень. Вся релка дымилась, словно занесло большую деревню.
 - Где пенек, где труба - не поймешь! - орал сквозь вихрь Тимоха. Отовсюду дымит. Но нынче пурга не страшна! Хлеб-то свой! Верно, Кондратьич?
 Среди сугробов нашли вход в Иваново зимовье. В открытую дверь за мужиками пурга нанесла на раскаленную железную печь с красным боком затрещавшую снежную пыль.
 В лавке сидел Илья Бормотов. Дельдика держала в протянутой руке пышную красноводную рысь.
 - Ай, ай, Илюшка, какой ты стал охотник хороший!
 Дельдика выросла и похорошела. У нее волнистые густые волосы, пушистые брови, длинные изогнутые ресницы, черные блестящие глаза. Она в платье крестьянского покроя, из ситца в крапинку. И не узнаешь ее, не похожа стала на щуплую, слабую девочку, которую отбил когда-то Егор у торговцев.
 Бердышов, краснолицый, бритый, в потертой куртке из пегого олененка и в унтах, стоя на коленях, подкидывал сучья во все сильней красневшую от жара железную печь.
 Иван богател быстро, но жил все в том же старом, дырявом зимовье. Он понемногу забирал в свои руки всю округу.
 Егор и Тимоха застали его в разгар торга. Илья принес пушнину. С недовольством покосившись на вошедших, что не дают поговорить спокойно, лезут не вовремя, - парень не любил хвастаться добычей, - он, как завзятый гольдский охотник, вытряхнул из рукава еще одну шкурку.
 Бердышов, поднявшись, взял соболя у Илюшки.
 - Соболь рыжий, плохой, трех рублей не дам, - грубо сказал он.
 Дельдика вырвала шкурку и, сжимая ее в кулачке, что-то яростно заговорила по-гольдски. Иван беззвучно засмеялся и замотал головой.
 Когда-то Дельдика сама учила Илью охотиться и с тех пор всегда хвалит его добычу. Теперь тетка не позволяет бегать с парнем в тайгу, да ей и самой не хочется. Но стоит она за Илью по-прежнему горой.
 - Зачем его обманываешь? - с сердцем вскричала Дельдика.
 - Вот, паря, дочку я себе нашел! - воскликнул Бердышов. - Беда! Велит дать тебе пять рублей! Что поделаешь! - вздохнул он. - Всем ее женихам угождать - разоренье! Ну, какого товару отпустить?
 - В тебе, Бердышов, силы, как в хорошем коренном, а барахольным делом занялся, - говорил Тимошка. - Крупу развешиваешь, а землю пахать ленишься.
 - Я уж сам себя стыдил... Ревел, слезы лил, замок, стал как лягуша! Однако, скоро это дело брошу. Право, паря! - серьезно добавил он.
 Мужики взяли покупки и ушли.
 - Не ту высватали, - усмехаясь вслед им, сказал Иван.
 Анга, сидя в углу, плела тетиву для большого лука. Она нагнулась и прихватила жилу зубами, пробуя, тугая ли, и слушала мужа, косясь острыми черными глазами.
 - Им бы Шишкину Дуньку. А деду Татьяна понравилась. Старый сват, понимает!
 Дуня - одна из самых красивых девушек в округе. Иван хорошо помнит ее еще с тех пор, когда плясала она с ним на празднике у Родиона. Уж тогда подумал он, что девка эта выровняется и превзойдет всех. Еще девчонкой нравилась она Ивану, не раз привозил гостинцы и ей и ее подружкам.
 - Вот бы ее к нам в село! А то выхватят другие и увезут куда-нибудь. Верно, жена, красивых-то бабенок надо бы сюда? А Кузнецовы промахнулись.
 Иван посмеивался хитро.
 Анга, покачав головой, тоже усмехнулась, как бы соглашаясь с мужем, но взор ее, кинутый исподлобья, был боязлив и насторожен.
 "А что же ты им вовремя не посоветовал?" - хотела спросить она, но смолчала.
 Часто душа ее сжималась от шуток Ивана. Он был умен, силен, хитер, но она знала, что за каждой его шуткой таится дело не шуточное и что он часто говорит совсем не то, что думает. Анга замечала, что Иван, становясь богаче, словно отдалялся от нее душой. Какие-то свои думы владели им. Чем богаче жили Бердышовы, тем скучнее становилось Анге. Любимая охотничья жизнь отходила. Нового было так много, что она ему не удивлялась, как бывало прежде. Анга по привычке все заботилась о муже, как умела, старалась сделать ему новый лук или хорошее копье, шила охотничью одежду, хотя все это ему было почти не нужно.
 - А на Амуре что творится! - притворяя дрожащую дверь, сказал Иван. В такую погоду невесту верно, что на собаках вытаскивать придется!
 * * *
 Таня, впервые увидавши Федьку Кузнецова, просмеяла его.
 - Долговязый какой!..
 Дед с Федькой уехали, и мать сказала Тане, что Кузнецовы будут ее сватать. Таня сама догадывалась, что не зря жили они в Тамбовке. Все же известие это пришлось как снег на голову. Плясунья и баловница, она вмиг погасла, поникла как пришибленная.
 Девушки собирались в дом Шишкиных, пели песни, бередили сердце.
 - Как же это ты, как же! Ах, подруженька! - причитали они, жалея Танюшу.
 - В чужой дом, в чужую деревню!
 - Покидаешь нас!
 - Ах, жалость!
 - Что меня жалеть? - как-то раз отозвалась Таня. Оглядев подружек, она приободрилась. Озорные огоньки промелькнули в глазах. - Я выхожу, а вы остаетесь, - с насмешкой сказала она, избоченясь.
 Девки только ахнули и руками развели. Но опять пели жалостливые песни.
 Таня горько разревелась в коленях у матери. Петровна поплакала вместе с дочерью, а потом, утирая слезы и себе и Тане, сказала:
 - Не плачь, не плачь! Чай, замуж! Чего же хорошего в девках-то сидеть? Настанет пора - сама хозяйкой будешь! Радоваться надо!
 Таня приподнялась на локтях, повела кулачками по мокрому лицу и стихла. И уж больше слез ее мать не видала.
 Петровна даже обижалась: "Что уж это за девки нынче пошли! Мало ревела, пожалеть не дает себя как следует".
 "Конечно, за кого-то надо выходить", - думала Таня. Она еще прежде хвасталась, что за своего не пойдет. "За дальнего выйду!" - говорила, бывало, она. А вот пришло время выходить за дальнего, она и не рада, что так хвалилась... Лучше бы за ближнего. Все бы дом рядом.
 С нетерпением ожидала она второго приезда жениха. И вот Федька сидит рядом, угощает невесту семечками.
 - Кедровые-то у нас тоже есть, кругом на сопках, - говорит он.
 - Кедровыми-то зубы набьешь, - отзывается невеста.
 - А мы подсолнух возвели.
 - Вся деревня, сказывают, у вас в один хлыст, всего четыре избенки, говорит Таня. - Наши ямщики найти не могли.
 Девки прыскают со смеху. Федя краснеет густо и не знает, что тут можно ответить.
 - У нас охотники хорошие! - бормочет он. - Илюшка Бормотов кабана палкой убил.
 - Ружей-то нет, что ли? - спрашивает Таня безразлично и пренебрежительно.
 "Эх, вот я попал! Ни одно слово не идет..." - в смятении думает Федя.
 - Тоже вот Иван Бердышов...
 - Какой Илюшка-то? - спрашивает красавица Дуняша, задушевная Танина подружка, бой-девка.
 - Дядю Ваню знаем! Как заедет, пряников ребятам дает. У него уж, верно, ружье-то есть! - говорит Таня.
 Она обнимает Дуняшу, и глаза ее смотрят теперь ласково-ласково, но, кажется, это поддельная ласковость, а на самом деле насмешка, лукавство.
 Федя отводит взор поспешно.
 - Дуняша моя ноги с ним стоптала, плясавши...
 - А Илюшка-то какой? - бойко повторяет вопрос стройная, хорошенькая Дуняша. - Смуглявенький?
 Федя не знает, что ответить.
 - Черный?
 - А кедровые мы огнем выжигаем, как гольды идут траву нокту собирать на болото, - говорит Федя деловито и серьезно. - Траву-то нокту знаете?
 - Как же! - отпуская подружкино плечо, с насмешкой отвечает Таня. Она хотела отпалить, что пермяки, видно, с гольдами клад нашли на болоте. Такое-то богатство! Ноги в траву закручивать!
 - Такая, как осока, растет на опушке. Ее сушить да мягчить, говорят гольды, потом хоть спи на морозе - ноги не мерзнут.
 - Как голодно, так и обутки-то поджарить, - замечает Таня. - Из рыбьей-то кожи!
 Все прыскают со смеху.
 - А вот пароходы нынче! Как у нас пароходная пристань... Подходят! Экспедиция нынче летом будет. Прошлый год, сказали, телеграф проводить начнут.
 Тут слушательницы притихли. А Федя сообразил, что до сих пор толковал не про то. Он пошел про пароходы, про купцов, про товар американский и московский, про барыню, какую раз видел на пароходе.
 Такие разговоры пришлись по душе и невесте и ее подружкам. Они больше не подсмеивались, а Федька не поминал про гольдов и охоту.
 Однако когда расходились, Таня оказала подружкам тихо, но так, что и Федя услыхал:
 - С ним уж ноги не замерзнут. Гольды-то ему траву на болоте...
 Что она дальше говорила, никто не слыхал. Сдержанный хохот и прысканье девок так и мерещились долго в эту ночь Федюшке, который улегся на широкой деревянной кровати в новой избе Родиона, в то время как хозяева ушли в старую.
 Татьяна подшучивала над женихом, но, когда Нюрка было просмеяла его, назвавши "зеленым", Таня вспыхнула и оборвала ее.
 - Ах, ты! - вскричала Дуня. - Заступаешься? Уж влюбилась!
 Погостив еще день, Федя уезжал. На прощание задумал он выбрать миг, когда останутся они вдвоем с невестой, поцеловать ее, но Таня дала ему такого толчка, что он отшатнулся.
 "Ишь, как расхрабрился!" - подумала девушка.
 Жених уехал. Шишкины стали готовиться к свадьбе.
 * * *
 Однажды после рождества, тихим мглистым голубым вечером, Таня вместе с теткой Ариной и с дядей Сильвестром подъезжала к Уральскому. Брат ее Мишка шел впереди на лыжах, искал дорогу, занесенную пургой вместе с вешками.
 На релке завиднелись избы. Четыре крыши в снегу похожи были на пасхальные куличи с глазурью.
 Толпа крестьян и гольдов с ружьями в руках, на лыжах и верхами с криками высыпала встречать невесту. Богатый тунгус Афоня, гостивший у Бердышова, выехал верхом на олене. Иван вынул револьвер и выстрелил. Со всех сторон охотники стали палить из кремневок и винчестеров. То тут, то там в синей мгле вспыхивало яркое красное пламя.
 В жаркой избе молодых повенчал поп.
 - А что Дуня не приехала? - улучив время, спросил у невесты Иван.
 - Заришься на плясунью! - с укоризной ответила Таня.
 Угощение на свадьбе было скромное: звериное мясо, рыба, пироги с ягодами.
 - Один поп кашу любил, - рассказывал рыжий богатырь-священник. Однажды приезжает на свадьбу, а хозяин говорит: "Мол, есть у меня, батюшка, бараний бок, гусь жареный, курочка, телятина, ветчина да колбаса, пироги с вязигой, осетрина с хреном, калачи... да еще каша. Что подать прикажешь?" - "Давай, - говорит, - мне сперва бараний бок, а уж потом гуся да курочку, телятину, тоже ветчину да колбасу. Пирог не забудь, да уж и осетрину... да калачи". А хозяин-то подивился: пошто поп кашу не просит? "А кашу-то, - сказывает, - батюшка?" - "А кашу-то опосля", - отвечает поп.
 Жених улыбается счастливо, принимает поздравления. Большие красные руки его лежат на белоснежном столешнике. По рукам видно, что он могуч, но нравом тих, кроток.
 Грубое смуглое лицо Тани залито пожаром.
 "Как же буду жить я с этими бабами? - думает она, глядя на Дарью и Наталью. - Да тут и собака и кошка - все чужое! Тятя, тятя, зачем ты меня в чужие люди отдал?! Малая была, ты все на руки брал да подымал выше головы, говорил: никому, мол, не отдам! А отдал, отдал!.. В чужие люди..."
 - Горько, горько! - кричат гости.
 - Таракан в рюмку упал!
 Федя неумело обнял невесту, коснулся губами ее щеки... "И толкнуть его нельзя! А как бы задала!.."
 * * *
 Наутро приехали Родион с Петровной, Спиридон и красавица Дуняша.
 - Спирту им! Спирту людям дайте, - засуетились бабы, словно спеша спасти приехавших.
 Петровна подвыпила.
 - Ну, а... - она что-то потихоньку стала расспрашивать.
 - Нет у нас такого обычая, - строго отвечала бабка Дарья.
 - Нет уж... Ах, ты!.. Да как же так? А может, какие разговоры?
 - Да у них ничего и не было, - улыбаясь, сказала Наталья. - Они еще оба ничего не понимают.
 - А ты-то почем знаешь?
 - Уж вызнала!..
 И все бабы засмеялись.
 - Да как же это! Ах, ты! - воскликнула обеспокоенная Петровна.
 - Что же теперь?
 - Заночевали в пути, - весело рассказывал Родион. - А сегодня я коня вином напоил, и он добежал, как зверь.
 - У тебя и конь пьяница, - сказал Бердышов.
 - Как же, в мороз конь вино любит.
 - Полотенце тебе привезла, - говорила Дуняша, отдавая подруге вышитый подарок. - Руки вытирать... А когда и глаза вытрешь.
 А как, дяденька, книжки читаешь? - спросила она Бердышова.
 - Читаю! А ты грамоте научилась?
 - Как же! Я грамотная теперь! - с гордостью ответила девушка.
 - А плясать будем? - подмигивая, спросил ее Иван.
 - Будем, дяденька! - ответила девушка.
 Держа концы шали, она развела руками и прошлась перед Иваном, бойко взглянув на него из-за худенького плеча голубыми глазами.
 "А я уж свое отгуляла, отвеселилась, - печально думает Таня. - Ах, тятя, тятя!.."
 - Ну, давай, сват, спляшем "Барыню" врасходку, - подымаясь, говорил Родиону дедушка Кондрат. - Васька, сыграй-ка нам "Барыню", как я тебя учил.
 - Медведи, половицы поломаете!
 - Гляди, печь пошатнулась!
 - Тимоха, а ты здорово в бубен играешь, адали шаман! - замечает Бердышов.
 - Дунюшка ты моя милая, - говорила Таня, увлекая подругу за печку. Хоть бы ты меня не покидала! Приезжай-ка жить к нам в Уральское!
 Дуняшкино лицо дрогнуло по-детски плаксиво, и слезы засочились из голубых глаз.
 - Ей-богу... Дунюшка... - и смеясь и плача, продолжала Таня. - Не ходи за Овчинникова! Выходи за уральского! Вон за Илью-то...
 - Ишь ты! - Дуня вытерла слезы и приосанилась. - Фу, бесстыжая...
 Ей понравился Илюшка Бормотов. Она сразу заметила его, едва вошла в избу. Она уж слыхала о нем.
 - Что, не бравенький разве? А то я тут повешусь с тоски, - шептала Таня.
 - Сначала-то советовали Городиловых сватать. А у них сынок бандист, объяснял мужикам дедушка Кондрат. - Спирт таскает. А теперь взяли дочь у хорошего человека.
 - Тоже бандист, - сказал Спиридон.
 - Ну, это зря! - с обидой в голосе ответил дед.
 - Что зря? А с кем Ванька Бердышов на Горюне американские ружья пробовал? Вон они, дружки, сидят усмехаются.
 - Нет, это зря говорят! Глупости! - стоял на своем Кондрат. - Пустые разговоры! Был бы бандист, так разбогател. А Родион небогато живет.
 У избы позвякивали колокольцы.
 - Поехали по соседям! - Бердышов стал надевать богатую шубу.
 - Тимоха, подпрягайся к Саврасову! - велел Егор.
 - Залезай на Гнедого! Гони "гусем"! - молвил Иван.
 Дедушка Кондрат надел тулуп. Бабы долго искали его старый кушачок. Когда старик вышел, у избы пьяный Иван потешал толпу.
 - Гляди, какие лапы, - подымая ногу коренника и показывая копыто, говорил он тунгусу Афоне. - Хочешь, оленя обгоню?
 Бердышов широко размахнулся и стегнул многоаршинным бичом "гусевика", припряженного на длинной веревке впереди коренного. Кони рванули. Девки и бабы кинулись в кошевки. Упряжка пошла "гусем" по узкой дороге, дымя снегом из-под копыт.
 "Гусевик" резвился, бил задом, передом, но не тянул. Веревка ослабла.
 Иван скинул шубу на снег и в одной рубашке, нахлестывая коней, пустился бегом, не отставая от кошевы. Он бежал по цельному снегу и, проваливаясь, отчаянно вырывался, гикал, щелкал бичом. Испуганные лошади помчались.
 Иван, глубоко распахивая сугробы, обогнал кошеву, весь в снегу, в рубахе, мокрой от пота, ухватился за гриву коренного, с разбегу прыгнул ему на спину и оглянулся. Пот залил побагровевшее лицо. От такой проминки кровь его играла. Сзади него в кошеве - в ярких платках и шалях копошились бабы.
 - Эй, Ванька Тигр! - кричал Тимоха. - Гляди, как кошка, прыгнул! Страх на тебя глядеть! Вот такой на шею вскарабкается!..
 Следом, стоя у коренника на оглоблях, мчался Егор Кузнецов в рыжем пиджаке. Иван щелкал бичом, делая вид, что хочет достать девок в его санях. Те завизжали.
 Невесту привезли в Мылки. Гольды заложили собак и катали молодых по озеру. Тунгус Афоня промчал их на оленях в длинной нарте, крытой ковром.
 - Вот невесту катают, носят на руках, - приговаривала Агафья, - а потом по башке ее!
 Иван подсел в кошевку, где рядом с молодыми сидела Дуняша.
 - Гляди, дяденька, тебе Терешка Овчинников за нее ноги поломает, сказала Татьяна.
 На другой день гости разъезжались.
 - Ладно, что священник был, а то на Амуре живут невенчанны, - говорил Бердышов. - Родится ребенок - и не крестят его. В Сибири бывает, что человек уж за бороду схватится, а его только крестить. Крестится и сразу тут же венчается. Заодно поп кадилом отмахает.
 Прощаясь, Дуняша сказала про Илюшу Бормотова, что приглянулся.
 - Только смотри не обмолвись! - предупредила она Таню.
 - Влюби-ка его, черта...
 - Ну, дяденька, приезжайте к тяте, - прощаясь с Бердышовым, сказала Дуняша.
 - Летом на Горюн собираюсь! - ответил Иван.
 - На Горюн по воде ехать - руки собьешь, - ответила девушка.
 - Я не один, работников возьму.
 - Гольды какие работники! - как бы безразлично отозвалась Дуняша и мельком глянула на стоявшего поблизости Илью. - Русских бы нанял. Там ведь вода сильная!
 Илья в это время смотрел на нее и живо отвел взор.
 - Я могу нанять и русских в работники! - оказал Иван, задетый за живое.
 Дуня чему-то засмеялась и села в кошевку. Колокольцы зазвенели.
 - Вот девка какая приезжала красивая, - говорила Илье про Дуняшу его мать, - статная, брови соболиные... А, сынок?
 * * *
 Заботы о хозяйстве и детях не заслонили от Натальи беспокойства молодой невестки.
 - Сама знаю, как в чужой дом входить, - говорила она.
 Наталья часто ласкала Таню, проводила с ней долгие часы в задушевных беседах. Желая отблагодарить за доброту, а отчасти из страха - наслышалась и в песнях и в разговорах, как мучают невесток, если те работают плохо, Таня изо всех сил старалась помогать ей.
 - Какая прилежная, - замечала старуха. - Чистотка!
 Таня понемногу привыкала к новой жизни в чужой семье.
 - Мы невесток не клюем, - говорила старуха Татьяне. - Не из-за чего. Не то что на старых местах. Меня смолоду чуть совсем не склевали. Я знаю бабью-то долю...
 - Напраслина! Напраслина! - сердился дед.
 - Ишь, старый, слышит, оказывается!
 - Не забыл еще!.. - шепотом пересмеивалась с молодухой Наталья.
 ГЛАВА ВТОРАЯ
 Егор оделся полегче: рыжие нагольные унты, короткий рыжий пиджак, подпоясался натрое мочальной веревкой, встал на старые лыжи, подшитые коровьей красной шкурой.
 Рыжая шапка, светлая борода, рукавицы красной шерсти.
 - Весь рыжий, только гольдов пугать, - оказал дед.
 Егор взмахнул палкой, ринулся вперед, в глубокие снега. Румяный Васька весело помчался за ним. Егор взобрался на сопку, вздохнул вольно.
 - Вот она, заветная сторонка! Студеная да ветреная. Зато воля дороже всего. Теперь свой хлеб есть. Со своим хлебом можно походить, поохотиться. А ну, Васька, айда!..
 Васька слушал отца и запоминал. Он плохо помнил старое, но от отца не раз слыхал, что тут вольней, чем на старых местах, и это радовало мальчика. А самому Ваське тут по душе. Не то что в голодной дороге, где чуть не все клянчишь у чужих, своего нет...
 Вечером, возвращаясь домой, Егор приметил куржу на дереве. На ветке настыл пар, навис косматый иней. В снегу между поваленных ветром и занесенных снегом деревьев - обледенелое отверстие. Лед вокруг с прожелтью, словно из норы дышит курильщик.
 - Медвежья берлога! В ней медведь спит!
 Васька стоял ни жив ни мертв.
 Егор вернулся домой, рассказал отцу про берлогу. Старик вызвался идти на медведя.
 - Рогатину сделай, - оказал он Егору.
 Всю семью занимала предстоящая охота. Таня принимала в сборах участие. Она была озабочена так, словно сама шла на зверя. Настрого велела мальчишкам не рассказывать, куда мужики идут.
 На крутом камне Таня заточила острие и насадила на рогатину. Это понравилось Кондрату.
 - Дочь охотника знает, как надо.
 - Гольдов бы с собой взяли, - сказала Наталья.
 - Зачем нам гольды? - отвечал Егор. - Сами должны...
 Дед с ружьем, а Егор с рогатиной поднялись по Додьге, добрались по склону горы к берлоге. Слабый пар курился из дыры.
 - Там не один медведь, - сказал Кондрат.
 Старик был весело серьезен. Голубые глаза его сверкали из-под косматых пегих бровей. Дома, на Каме, медвежья охота когда-то слыла лихой забавой. Кондрат смолоду хаживал на медведей и мерял силу и ловкость охотников по схваткам со зверями.
 Дед заложил ход в берлогу толстым колом. Егор запустил вглубь острую жердь и кольнул спящего медведя. Зверь заревел. Егор подхватил его шестиной, как бы желая приподнять.
 Медведь, ухватив жердь, потянул ее к себе, но Егор не дал. Зверь забушевал и вылез, вытолкнув грудью кол и разворотив глыбы снега.
 - Медведица!..
 Егор встал на обтоптанной площадке, укрепился и приготовил рогатину. Медведица повела мордой и скурносилась, словно людской запах изъедал ей ноздри. Они вздрагивали, обнажая желтые клыки и десну. Дед выстрелил. Медведица взревела и поднялась во весь рост. Егор увидел когти и ноздреватую, иссосанную добела ладонь. Он сильно ударил зверя рогатиной и сразу повалил.
 Медведица заревела и забилась головой, словно чесала ухо о сугроб.
 - А там еще кто-то есть, - оказал дед, кивая на берлогу.
 Егор запустил шестину в лаз.
 - Во всех углах пошарь, берлога большая.
 Егор нащупал медвежат. Судя по тому, с какой силой вытолкнули они жердь и как ее искусали, медвежата были подросшие. Егор стал ворочать шестом, поддевая зверей, словно мешая в печи головешки. Медвежата злобно рычали, подбегали к отверстию, но на свет не лезли. Мужики заложили берлогу кольями и завалили буреломом, а сами пошли домой. Убитого зверя понесли на шесте.
 - Медведь! - радостно воскликнула Таня, встретив охотников с добычей. Вспомнилось ей свое, родное: отец, дядя Спиридон и все тамбовские охотники, как, бывало, они из тайги медведя приносили.
 Вечером Егор, дед, Федюшка и ребята приехали на Додьгу. Вместе с ними отправился Илья Бормотов. Коня с санями оставили под сопкой, а сами, хватаясь за корни и кусты, поднялись по мерзлой земле обрыва к берлоге. Опять тревожили, пугали медвежат, но выгнать не могли.
 - Ну-ка, тятя, подержи меня, - попросил Егор отца.
 Он скинул полушубок, присел, правой ногой уперся в колоду, а левую запустил в берлогу. Егор почувствовал, как медвежонок потащил ногу, и подхватил его ступней под зад. Мохнатый пегий звереныш выехал из берлоги верхом на Егоровой ноге. Он в страхе кинулся бежать, но увяз в глубоком снегу. Дед схватил его за уши и повалил.
 - Ишь ты, прыткий!
 У медвежонка была тонкая переносица, от этого казалось, что он собирался заплакать. Остромордый, черноглазый, он обиженно визжал и в то же время кидался и норовил ухватить за ноги каждого, кто подходил к нему.
 - Шерсть-то дыбом!
 За другим медвежонком полез в берлогу Илья Бормотов. Зверят связали. При общем смехе Егор надел им на лапы рукавицы. Медвежата боялись рукавиц, визжали, а маленький силился их скинуть.
 - Чтобы не поморозили ладони, - сказал Егор. - Надо, надо тебе! грозил он бойкому медвежонку. - Не балуй!..
 Дедушка Кондрат и Егор потянули связанных зверей волоком, на веревках, вниз по горе.
 - Вот она, медвежья-то забава! - толковал внукам Кондрат. - У нас на старых местах тоже так. Камские-то звери славились в старое время.
 Федька поспешил вперед и схватил коня под уздцы. По крутой обледеневшей горе Егор пустил зверей скользом. Они ревели благим матом. С обрыва медвежата свалились в глубокий снег.
 - Не убьются! Поди, звери, а не люди! - оказал дед.
 Связанных медвежат уложили в сани. Саврасый храпел, поводил ушами и, едва Федька отпустил повод, шибкой рысью помчался вниз по Додьге. Дедушка держал вожжи. Федька, Егор и Петрован догнали сани и вскочили на ходу.
 Васька не успел, отстал и, обиженный, брел пешком.
 Вровень с санями за голой чащей прутьев по бугру катилось красное солнце. Вдруг тальники поредели, солнце выбежало на релку, стало больше, словно надулось.
 С медвежьим ревом въехали в селение. У Ивана гостили охотники. Все высыпали на улицу.
 - Надо клетку делать, - говорили гольды.
 - У меня цепь есть, - сказал Егор. - Когда-то давно был у нас в Расее медвежонок. Мы цепь с собой привезли.
 - Эй, Егорка, продай медведей, - просили гольды. Они гостили в эти дни у Бердышова.
 Дети стали приставать к отцу, чтобы не убивать и не продавать зверей.
 - Пусть у нас живут, - оказал Егор.
 Пришел Улугу.
 - Егорка, наша такой закон, - подговаривался он. - Медведя поймал праздник делай.
 Улугу первый друг Егора среди гольдов с тех пор, как мужик возвратил ему невод, а бабка лечила его жену. Гольду нравилось земледелие, и он сам собирался завести огород.
 - Ты шибко большой, тяжелый, как на охоту ходил? - спрашивал он Кузнецова. - Однако, проваливался? Егорка, а где Расея, там зверь есть?
 - Как же! В Расее много зверей. У нас медведицы на лесины залезают, громко, как с глухим, говорил дед, - дикий мед достают.
 - А зверя много, так пошто сюда ушли?
 - Вот от зверя-то и ушли, - пошутил Егор.
 И Улугу, покачав головой, повторил:
 - От зверя ушли...
 Пришел Барабанов. Он в новых катанках, бледноватый, с взлохмаченными рыжеватыми бровями. Лоб в поперечных морщинах, взор немножко жалкий, как бы жмурится Федор или изумляется все время, оттого и лоб морщит. Нос слегка вздернут, скулы стали поглаже, глядеть на щеки - раздобрел Федор, разъелся, но лоб худой, костистый, наглазницы выдаются, как и прежде, усы светлые, но тонкие, как обкусанные.
 - А ты еще зарекался охотничать, - сказал Федор. - А вот, Егорша, потянуло и тебя.
 - Тут жить - все надо уметь. Богатство наше - лес да река.
 - Да гарь! - смеясь, оказала Наталья.
 - Да, без своего-то хлебушка, - добавил Егор, - был я тут гость, а не хозяин.
 - Вот ты рассуждай побольше, а люди станут золото добывать да копить... да скупать... Эх, куда мы! Вот уж Ванька-то... Он знает!
 Егору кажется, что Федора не берет покой. Ум его в вечной тревоге. Ему все чего-то надо, чем-то он недоволен, на кого-то обижен, завидует, даже злится.
 Между Егором и Федором вечный спор.
 - Э, Егор!.. В скиты тебе надо... Жизни старой, конечно, тут не бывать. Только я тебе же добра хочу. Про справедливость не думай. Люди волки! А ты сам себя огради, пока не поздно!
 * * *
 Илья Бормотов играл в избе с медвежатами.
 Кузнецовские бабы сидели у печи и любовались смельчаком, который не побоялся полезть в берлогу.
 - Сказать ему? - спросила с нетерпением Таня.
 - Скажи! Скажи!
 Таня поманила Илью.
 - Понравилась тебе Дуня? Что молчишь? Я ведь знаю... Эх, ты! Она мне все уши про тебя прожужжала! А ты что? Два дня лупил зенки, а слова не сказал.
 Новость эта как громом поразила Илью. Ему никогда и в голову бы не пришло, что такая красивая девушка, такая бойкая, удалая плясунья может заметить его. Он дрался, охотился, работал и никогда не думал, что кому-то может понравиться. Напротив, до сих пор его все лишь бранили да подсовывали работу потяжелее, зная, что он "все своротит".
 - А ты не врешь? - спросил он Таню, не смея поверить.
 Молодушка засмеялась и отбежала.
 Слыша, что Татьяна о чем-то говорит с Натальей и прыскает со смеху, Илья ушел домой.
 Он вспомнил, что на свадьбе Дуня действительно поглядывала на него. Он тогда сделал вид, что не обращает на нее внимания.
 ГЛАВА ТРЕТЬЯ
 Айдамбо оглянулся. Он увидел желтый остров, снега на застывшем озере, релку, а на ней дома русского селения. На льду, близ родного острова, синие колеи дороги.
 "Сколько раз я по этой протоке на Додьгу нартами ездил! Там всегда Дельдику встречал, на нее любовался. Что-то она сейчас делает?"
 - Ну, чего остановился? - хрипит Покпа. Старик тянет вместе с собаками нарту. - Иди вперед, прокладывай след, а то тяжело... Опять задумался!
 "Никогда больше с отцом не пойду на охоту. На родной дом поглядеть не позволяет. Все время ругается", - с обидой подумал Айдамбо, оправдывая себя и забывая, что смотрел он не столько на родной дом, сколько на крышу Ваньки Бердышова.
 Юный гольд замышлял поймать в тайге много соболей. Он считался лучшим охотником в Мылках, но теперь у него была особенная причина стараться: Иван обещал позволить свататься к Дельдике тому, кто добудет много мехов.
 Через три дня тяжелого пути охотники добрались до своего балагана в вершине ключа. На другой день Айдамбо нашел тропку соболя.
 "Зверь сегодня пробегал", - решил он.
 Следы были по свежей пороше. Соболь скрылся под камни. Айдамбо обежал по тайге круг. След из этого круга не вышел - значит, соболь был где-то внутри его. Но россыпь, в которой он скрылся, была очень велика, и зверька не легко найти. Айдамбо потратил весь день, разыскивая на голых, обдутых ветром камнях какие-нибудь признаки его свежих следов.
 Стемнело.
 "Какая неудача!" - Айдамбо готов был заплакать с досады.
 "Ну, ничего, - утешал он себя, возвратившись в балаган и ожидая отца, - еще только первый день охоты".
 Он несколько успокоился.
 После ужина у костра он достал деревянный гребень и принялся расчесывать косу.
 Пришел Покпа. Старик принес прекрасного черного самца соболя и с оживлением стал рассказывать сыну, как его поймал.
 - А ты опять чешешься? - заметил он распущенную косу. - Охотишься плохо, ленишься, а все чистишь себя. Соболя не убил, проглядел! На вшей охотиться пришел? Смотри, дурак, вот возьму убью тебя... Зачем бьешь вшей? Что, они мешают тебе?
 - На охоту ходить хорошо, что ли, грязным? - слабо возражал сын.
 - Я всю жизнь грязный живу, - ворчал Покпа, - и ничего!
 Охота у старика была удачной. Он поел похлебки, и от сердца у него отлегло.
 - Я знаю, почему ты чешешься! - добродушно сказал Покпа. - Ты, однако, жениться задумал. Уж ей скоро годы выйдут по русскому счету. Иван сказал, когда ей шестнадцать лет будет, тогда ее и отдаст. Раньше не отдаст.
 Айдамбо заволновался и заерзал. Он не выносил, когда отец говорил о Дельдике.
 - Кто про девок на охоте думает, тому удачи не бывает. А ты всегда плохо охотился, - дразнил его отец. Он был недоволен сыном, но не сердился, а хотел пронять его шутками. - Никогда соболей хорошо не ловил. Только вшей ловко поймать умеешь.
 Айдамбо молчал.
 - Зачем тебе она? Лучше грязную возьми, да свою. Надо свое любить! И, подумав, старик добавил: - Она тебе все равно не достанется. Ты только поглядывать будешь, как она из русского умывальника моется. У нее женихов много. Русский парень есть...
 От этих слов душа Айдамбо заныла. Ревность, горечь, обида охватили его. Он вскочил и стал браниться, но Покпа уже не слышал. Уставший старик откинулся на спину и уснул, широко раскинув руки, так что правая оказалась за балаганом, на трескучем морозе. Вскоре туда же сползла и голова. Жесткие волосы Покпы заиндевели, но спал он крепко и храпел. Сын втащил его в шалаш, уложил поудобней.
 "Отец неправду говорит, он любит насмехаться. Будет и мне счастье, мечтал Айдамбо, сидя у огня. - Я побольше соболей поймать постараюсь. Иван сказал: "Кто много пушнины привезет, тому ее отдам..." Теперь только бы соболей".
 Ночью Айдамбо готовился к охоте. Он шаманил, тихо ударяя в бубен, старался думать только о соболях. На заре парень ушел из балагана.
 Долго бежал Айдамбо. Соболь ушел в нору, перед ней была поставлена сетка. Но у норы был другой выход. Айдамбо отыскал его и закрыл. Он выкурил соболя дымом, поймал и удавил.
 "Еще дальше в горы пойду! К отцу не вернусь, - решил он. - Про Дельдику не думаю, про охоту думаю. Вот только не могу вспомнить, какое у нее лицо. Почему-то забыл. Дельдика, Дельдика, совсем не могу вспомнить лица твоего!"
 Айдамбо помчался по тайге так быстро, что казалось, в спину ему подул попутный ветерок. Вдруг, заметив новую тропку соболя, охотник встал как вкопанный. И тут же шел другой след. Сразу два соболя! Какое счастье! Надо только взять!
 Налево прошла самка, маленькая, уже немолодая, но еще сильная, по лапкам видно. Мягкая, пухлая самка - след так говорит. Значит, волос густой, черный. Это можно узнать тоже по следу. Сильный соболь прыгает быстро, крупным махом, шкура на нем густая. Такой обязательно окажется черным. Надо скорей охотиться!
 А направо тянулись следы сухих костлявых лапок. Прошел длинный старый зверек с редкой шерстью. Это лысый старик. Какой толк от его рыжей шкуры!
 Айдамбо побежал за быстрой самкой с пухлыми лапками. Он шел за ней весь день. Ночью он высек огонь, жег бересту и упрямо брел по снегу.
 Утром тропка прервалась у дерева. Соболь был в беличьем гнезде в ветвях.
 "Всегда по чужим гнездам лазает, белок убивает, рвет их в клочья. Всегда других зверьков жрет".
 Айдамбо приготовил стрелу. Он постучал по дереву, желая напугать соболя, выгнать его из гнезда. Соболь не выходил. Рубить такую толстую лесину нечего было и думать. Дерево стояло на крутом склоне горы. Айдамбо забрался на косогор, стал вровень с гнездом и замер. Он терпеливо ждал. Мороз прихватывал щеки, стыли ноги, леденела отсыревшая одежда, но Айдамбо стоял, не шевелясь, с луком наготове.
 Короткий день кончался. Солнце спускалось во мглу. Краснела тайга. Красное пламя разгоралось, как сияние, вокруг огромной сопки, видимой сквозь вершины лиственниц, за глубокой лесистой падью.
 Вдруг соболь вылез и забегал по ветвям. Да, хорошая шкурка у него! Айдамбо выстрелил. Зверек злобно запищал - стрелка попала ему в живот. Соболь упал в сугроб, перевернулся, схватил стрелку зубами, вырвал ее и, кровавя след, мгновенно исчез.
 "Какой соболь! - удивился Айдамбо. - Ловкий, как купец!"
 Вскоре закат погас, еще до того сгустели тени, поднялась мгла, в тайге стало темно. Айдамбо переночевал в буревале, дрожа от стужи. На заре он снова шел по следу.
 "Соболь идти не может, кровь пускает, волочит тело по снегу... только изредка прыгает".
 Зверек залез в дупло ели. На этот раз Айдамбо подрубил и свалил дерево. Соболь не выходил. Охотник нащупал его в дупле. "Вот где притаился. Живой, теплый, дрожит". Айдамбо схватил зверька рукавицей и вытащил его. Он зажал пухлые задние лапки самки коленями, а за передние с силой вытянул всю тушку и, нащупав пальцами бьющееся сердце, оторвал его под шкуркой, чтобы не портить пушнины. Содрав шкурку, Айдамбо съел сырого соболя. Долго еще он бродил по тайге, ел дятлов, белок и соболей, спал в дуплах и под корнями деревьев, а иногда и совсем ночами не спал.
 - Я знал, что ты не пропадешь, - говорил Покпа, когда сын вернулся в балаган. - Ты, мой парень, умный, не хуже меня охотишься: это я нарочно сказал, что ты ленивый. Я знал, что ты много соболей возьмешь. Когда злой, то лучше поймаешь... Теперь вижу - моя порода. А если торговать бы стал, как Писотькин сын Данда, я знал бы, что ты не мой сын... Убил бы тебя.
 Старик выпросил у сына трех соболей и на радостях стал собираться домой, втайне надеясь хорошенько отдохнуть и погулять. Айдамбо решил охотиться до тех пор, пока не добудет много мехов, хотя бы пришлось жить в тайге до весны. Ему не хотелось отдавать Покпе трех соболей, но он пожалел отца и уступил.
 - Я скоро обратно приду, - говорил старик. - Как продам соболей, сразу вернусь. Я недаром сегодня во сне видел, что пьяный напился.
 Покпа живо собрался. Прощаясь с сыном, старик заплакал. Плакал и Айдамбо. Он горячо любил отца и привык с ним охотиться. Возвращаясь к балагану, он всегда знал, что отец ждет его. Теперь Айдамбо надолго оставался в одиночестве. Кроме него, на много дней пути кругом в тайге не было ни души.
 Видя, что сын расчувствовался, Покпа попробовал выпросить у него еще двух соболей. Айдамбо утирал слезы, жалея отца, но соболей не дал.
 - Ну, ладно, - согласился старик и ушел.
 На другой день Айдамбо отыскал новый след. Крупный соболь прыгал широким махом, ставил обе лапки прямо - правую чуть впереди левой, все время одинаково. По следу Айдамбо видел, что соболь нрава спокойного, сильный, уверенный в себе. Шерсть у него пушистая, обильная, без пежин и пролысней, не то что у злых, неровно прыгающих зверьков, томимых болезнями и непомерной жадностью.
 - Этого соболя мне обязательно отдайте, - молился Айдамбо духам.
 Ельник, валежник, скалы, каменистые склоны, ключи, марь пробежал Айдамбо. Он шел легко и быстро, так же спокойно и уверенно, как соболь, словно брал с него пример. Крепкий, обдутый ветрами снег не успевал осесть, как легкие лыжи охотника проносились дальше, и только на крутых изгибах снежных волн появлялись трещины.
 Лес редел. Деревья клонились во все стороны. Казалось, они падали в сугробы. Повсюду валялись в беспорядке заснеженные ели и лиственницы с высокими белыми шапками снега на корнях и по стволам. Чем выше поднимался Айдамбо, тем холодней и ветреней становилось. Но Айдамбо не мерз. В ожидании удачи тело его пылало и лютый морозный ветер не студил лица.
 Соболь запутал след.
 "Хитер, ловок, обманывает... Своим же следом обратно идет, потом опять вперед, потом петли делает. Трудно разобраться. Под камень, под валежины забирается, пролезает далеко. А соболь хороший, след тяжелый, чистый волос, ровный. Был бы плохой соболь, в следе кости было бы заметно, как у того, старого".
 Айдамбо искал зверька в норах, в дуплах, расставлял самострелы на его путаных тропках. Он разыскивал новый, незастывший след, когда черный, гибкий, длиннотелый зверек вдруг выбежал и стал прямо против Айдамбо на громадном сваленном стволе. Соболь замер, горделиво подняв голову.
 Замер и охотник.
 "Что делать? Стрелять? Пока лук снимешь - убежит..."
 Айдамбо хлопнул в ладоши и крикнул что было силы. Соболь испугался, громадным прыжком вскочил на дерево и умчался ввысь по стволу, так что слышно было, как царапали сухую кору его молодые острые когти.
 Этого-то и надо было Айдамбо. Он нарочно закричал, чтобы загнать соболя повыше на дерево. Не уступая в быстроте соболю, он схватил лук и, мгновенно и метко прицелившись, пустил стрелу между редких голых ветвей. Он сбил зверька. Падая, соболь переломил хребет об острый сухой сук.
 Вечером Айдамбр рассматривал свою добычу.
 "Если бы ты знала, как я для тебя стараюсь, Дельдика! Сколько я хребтов и речек обегал!.. И еще неизвестно, сумею ли я принести эти шкурки? Не встретятся ли мне по дороге торговцы, не отберут ли все у меня? Не для них ли я стараюсь?"
 Блестящая черная шкурка искрилась в его руках.
 "Набить бы таких соболей, подарить Дельдике на шапку! Жаль отдавать купцам".
 С мечтой о девушке Айдамбо уснул, опустив голову на шкурку соболя.
 ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
 Старый Покпа был человеком неуживчивым. Он не ладил со своими односельчанами. Его дом в Мылках пустовал, а Покпа с семьей жил в фанзе, стоявшей далеко от стойбища, на острове, на берегу одной из бесчисленных, кишащих рыбой проток, что идут из Амура в озеро Мылку.
 Возвратившись с охоты, Покпа захотел побывать в деревне. Он приехал в Мылки, чтобы показать соболей гольдским торговцам - Данде и Денгуре. Он рассчитывал набрать у них под меха вдоволь водки и разных товаров, но отдавать совсем этих соболей своим торговцам он не желал: "Лучше увезу их к Ваньке Бердышову". На всякий случай часть добытой пушнины старик оставил дома, в свайном амбарчике.
 В Мылках Покпу встретил Гао. Торгаш жил в доме Улугу. Он зазвал Покпу, угощал его, подарил ему пачку табаку, иголку и цветную картинку, рассказал несколько забавных историй, хвалил за умение ловить соболей и напоил старика до бесчувствия.
 Наутро Покпа поднялся с головной болью. Его соболя были у купца. Когда забрал их Гао, Покпа не помнил. Ехать дальше, к Бердышову, было незачем. Покпе было очень обидно, но он решил показать, что еще не совсем обманут.
 - Ты думал, что все у меня забрал? - оказал он Гао. - Нет, у меня еще три соболя есть. Самые лучшие. И еще лиса есть. Тебе не достанутся.
 Сколько было должников, столько тонких комбинаций придумывал Гао. Отношения его с гольдами были очень сложны: то он одарял их, то обирал, вводил в долги и вконец запутал всех так, что они иногда даже не могли понять ничего в расчетах.
 Услыхав, что у Покпы еще меха есть, Гао сделался ласковым, подарил старику бутылку ханшина.
 В этот день торгаш уехал в верхние стойбища. Покпа ходил пьяный по деревне, и грозил избить торгашей Денгуру, Данду и Писотьку за то, что они плохо торгуют, обманывают родичей. Зло удобней было сорвать на ком-нибудь из своих, чем на китайских купцах.
 Тем временем Денгура послал за женой Покпы. Старуха приехала, грозила мужу палкой, кричала, дралась и увезла свирепого старика домой.
 На другой день, под вечер, мохнатые собаки промчали купца Гао берегом озера вдоль дымящих фанз. Нарты быстро скользили, собаки стучали когтями по корке снега, залитого водой и помоями. Гао возвратился сверху из дальних стойбищ. Узнав, что Покпы нет в Мылках, он, не останавливаясь в стойбище, поспешил на протоку, туда, где стояла одинокая фанзушка старика.
 Покпа встал перед торговцем на колени и кланялся ему. Потом он угощал торговца, пил его водку, рассказывал про охоту, но меха не показывал. Гао подарил ему трубку, а старухе серьги.
 Между тем к Покпе из Мылок приехали сородичи с семьями. Всем хотелось посмотреть, какие соболя у старика и как их выторгует Гао.
 Утром торговец попросил показать пушнину.
 Покпа проснулся не в духе. Глаз его побагровел, старик угрюмо молчал.
 - Чего-то Айдамбо из тайги не идет, - почесываясь и позевывая, молвил он, не глядя на торгаша.
 Гао снова угостил старика вином.
 Вдруг прибежали маленькие дети.
 - Ченза едет, Ченза! - кричали они.
 Покпа выскочил из дому. В дверь было видно, как он опустился на колено, когда мимо пробежала собачья упряжка и нарты остановились.
 Покпа вошел вместе с Чензой. Это был пожилой китаец с проседью в черных усах.
 - Вот у меня два купца. Кто меня лучше угостит, тому продам меха, оказал Покпа. - У меня хорошие лисы. Красные-красные! И черные есть, сиводушки - всякие!
 Торговцы любезно поздоровались, но поглядывали друг на друга с неприязнью. Покпа сходил за лисой. Она была хороша.
 - Получше меня угощайте, оба старайтесь!
 Чензу разбирало зло. "Зачем Гао сюда приехал?" - думал он.
 Покпа заметил, что торгаши недовольны друг другом. Это был редкий случай, что купцы не поделили должника. "Нельзя этого упустить", - решил старик. Он принес соболей и стал дразнить ими лавочников.
 - Это мой охотник. Зачем ты сюда явился? - спросил Ченза.
 - Твой? - с насмешкой отозвался Гао.
 Но он сдерживался. Гао был деловой человек и умел подавлять свои чувства. Он быстро заговорил по-китайски, предлагая действовать сообща, вместе обобрать Покпу и поделить меха или засчитать поровну их цену.
 - Нет, это мой охотник! - упорствовал Ченза.
 Хотя Гао был главой всех китайских торговцев по округе, председателем их общества, Ченза не захотел уступить. Был уговор, что Мылки принадлежат дому Гао, а все деревни выше Мылок остаются во владении дома братьев Янов, старшего из которых гольды называли Чензой.
 "Мылки - богатейшее село, самое многолюдное. Что же еще надо этому Гао? Покпа выселился из Мылок и построил фанзу выше, на острове. Значит, Покпа мой", - полагал Ченза.
 А сам Покпа только искал случая забрать товары в долг у любого купца.
 - Негодяи и бездельники! Готовы жить на наш счет, - говорили про гольдов лавочники. - Мы, торговцы, - проводники всего нового, высшего и умного. От нас - знания! А они, дикари и воры, этого не понимают.
 Торговцы заспорили, закричали.
 - Ты заезжал в мои деревни! - с сердцем молвил Ченза.
 - Да, я хотел скорей окупить меха, чтобы ничего не осталось русским. Этим я помогаю общему делу, а значит, и тебе.
 Ченза был попроще Гао. Он с изумлением посмотрел на своего председателя, не понимая, как это может быть, что если Гао купит его меха и перебьет его торговлю, то это будет на пользу ему, Чензе.
 - Я слишком глуп, чтобы понять твои рассуждения, - ответил он. - Но я знаю, что это мой должник.
 - И мой!
 - Будем ссориться и судиться!
 Ченза в ярости подскочил и подхватил свою шелковую юбку, как бы показывая, что готов дать хорошего пинка сопернику.
 - Хорошие соболя! Черные! - хвастался Покпа. - Торгаши ссорятся! Уже задирают юбки, - подмигивал он сородичам. - Смотрите, сейчас будут бить друг друга ногами.
 - Я старшина! Я председатель! - восклицал Гао.
 - А я пожилой человек. Надо уважать старших. Разве не знаешь, что предписывает закон и что сказали об этом великие мудрецы? Не забывай обычаев!
 Между бранью оба торговца наперебой угощали старика.
 - Покушай сладкого... Угости старуху... Выпей сам, - переводя дух, с нежностью говорил Гао.
 - Ты сам тоже выпей, - отвечал Покпа. - И ты тоже, - обращался он к Чензе.
 Хитрый одноглазый старик подумал: "Случай удобный! А что, если напоить купцов?"
 - А еще у тебя есть копченое мясо в нарте, - бесцеремонно оказал он Чензе. - Тащи-ка его сюда. Да поживей!
 Но пришел человек из Омми и рассказал, что там охотник Момэ поймал четыре выдры и что купец из отдаленной деревни едет туда. Торговцы засуетились.
 - Скорей продавай мне меха, а то некогда, - попросил Ченза.
 - Я тороплюсь, - сказал и Гао.
 Старик схватил свои шкурки и выскочил из фанзы. Купцы, не желая уступать друг другу, кинулись за ним.
 Покпа, который уже был пьян, шел к амбару и обеими руками прижимал лис и соболей к груди. Оба купца тянули его за рукава в разные стороны. Толпа мылкинцев потешалась у дверей.
 - Мне продай, водки дам, никогда трезвый не будешь, - уговаривал Ченза.
 - В моем амбаре ханшин можешь всегда ведром черпать! - кричал Гао на ухо гольду.
 Чензу так и подмывало подраться со своим председателем.
 Тут кто-то крикнул:
 - Русский едет!
 На берег поднялись нарты, запряженные разномастными собаками. Держась за палку между упряжкой и нартой, легко шел на лыжах плотный, рослый человек с румянцем в обе щеки. Шапка, воротник и грудь его побелели. Багровую щеку под ветром обметал иней, брови и ресницы были белы.
 - Отбира-а-ают! - вдруг заплакал Покпа.
 - Что тут за драка? - весело спросил русский.
 - А, Ванька... Бердышов! - закричали торговцы. - Здравствуй.
 - Здорово!
 - Хао! Хао!
 - Батьго! А ты куда? - обратился Иван к Покпе.
 - В амбар пошел. Меха уношу! Два купца торгуют, цену не дают.
 - Дай-ка я погляжу. Эх, какие хорошие меха! Почему же не дают цены? Вот эту крестовку ты где поймал? Однако, на Сихотэ, там такие лисы попадаются. Ну, пойдем обратно в дом. Давай я за тебя торговаться буду. Помогу тебе продать эти меха.
 - Нет... Я лучше унесу. Им некогда, они торопятся.
 - Ну, что за шутки! Пойдем!
 Иван как бы по-дружески обнял старого гольда, потом поднял его и при всеобщем смехе понес в дом. Гао и Ченза, отступя сажень, шли за Бердышовым маленькими шажками и переглядывались.
 - Ты не трусь, - говорил Иван, сидя на кане. - Не хочешь продавать не надо. Я только посмотрю, какой на ней крест. Ну, паря, чудо! Лиса шибко хорошая, крест черный, с серебром. Только бока потерты, как будто в упряжи она ходила. Ты не на ней из тайги ехал? Не ее ли запрягал?
 - Лиса в упряжке! - усмехнулся Покпа.
 - Ну, так скажи, что тебе за нее давали?
 - Черт их знает! Ничего не говорят. У них цены нет. Только водки, дабы дают, а потом, когда пьяный будешь и уснешь, все заберут и уедут.
 - Неправда, неправда! - воскликнул Гао.
 - Все врет, - подхватил Ченза. - Я давал хорошую цену.
 - Сколько?
 - Моя большо-о-ой ему цена давал!
 - Моя еще больше, еще лучше... А тебе, Ванька, куда поехал?
 Бердышов ехал в Хабаровку продавать меха.
 - Не отдавай им этих соболей даром, - говорил он гольду. - Пусть цену назначат. Если бы мне соболей надо было, я бы тебе кучу денег отвалил за них.
 - Моя есть цена! - воскликнул Гао.
 - Наша тоже есть цена! - вторил Ченза.
 - На рубли, ну-ка, сколько?
 - Рубли - такой цена нету. Наша другой деньга.
 - Как это "наша другой деньга"? - передразнил Бердышов. - Ты где, в России живешь?
 Ченза стал смотреть в потолок, щурился и что-то бормотал, как бы ведя счет. И тут же объяснил, что перевести его на русский он никак не может, но цену все же дает он Покпе хорошую.
 - Наша ему цена сказала, - утверждал Гао и тоже что-то забормотал по-своему.
 - Ладно! Не хотите на деньги - не надо! Развязывай мешки, давай ему за эту крестовку пшена десять мерок.
 - Что еще скажи! - насмешливо ответил Гао.
 - Не хочешь?
 - Такой цена нигде нету.
 - Ну, если нету, тогда Ченза берет меха. Что ты даешь? - обратился Иван к черноусому торгашу.
 - Моя ничего не жалей. Его - как свой братка родной... Его долг большой прошлый год не отдал.
 - Однако, ты хочешь обмануть!
 - Зачем обмануть! Напрасно! Тебе чего пришел? - вдруг загорячился Ченза. - Это наш должник, наша сам буду торговать. Пошел отсюда к черту! Зачем мешаешь?
 Кривой Покпа стоял, слушал спор и делал вид, что ничего не понимает.
 - Они обдурить тебя хотят. Это уж обман, а не торговля. Ну, последний раз, какая твоя цена? - спросил Иван у Чензы.
 - Его знай. Наша свой расчет.
 - Ну, значит, все! Не сговорились, паря, жалко.
 Бердышов вдруг схватил Чензу за шиворот и с такой силой швырнул его, что торгаш вышиб лбом дверь и вылетел на улицу.
 - Паря, торговля закончилась!
 Гао обрадовался.
 - Вот шибко хорошо! Его давно так надо! Ваня, наша тебе как братка. Знакома, знакома давно. Вместе гуляй. - Но тут же торгаш заметался, увидев, что Иван хочет схватить и его. - Наша не трогай, наша с тобой приятели!.. Братка-а-а!.. - завизжал он.
 Гао ухватил свою лисью шапку, нагнувшись и разбежавшись, мелкими шажками проскользнул под рукой Ивана и кинулся в дверь. Он обрадовался, выскочив на солнце живым и невредимым.
 - Прогнали обманщиков! - оказал Иван и засмеялся.
 - О-хо-хо!.. - звонко залился Покпа и вдруг ударился в слезы. - Как ты ловко их гонял...
 Он чесал больной глаз и размазывал слезы.
 Иван пообещал погостить у Покпы. Старик побежал в амбар за остатками своих мехов. Торговцы в огромных шубах ходили около нарт и перебранивались. Завидя старика, они дружно плюнули вслед ему.
 - Товары у русских отравлены! Умрешь! - крикнул Ченза. - Скоро опять приедет нойон и отрубит тебе голову.
 Покпа пошел, потом повернулся.
 - Вот тебе! - показал он дубину. - В эти сказки я не верю, и ты сам тоже.
 Возвратившись в юрту, старик стал просить Ивана купить у него меха.
 - Зачем мне! И так их много, еще не знаю, как до Хабаровки довезти.
 - Врешь! Притворяешься! Ты - хитрый! Я знаю...
 - Ей-богу!
 Гольд испугался не на шутку. Ему стало досадно, что Иван прогнал купцов, но возвращать их было стыдно.
 - Не на что покупать, - сказал Иван.
 - А говорил "кучу денег дам"?
 - Я сказал, если бы нужны были. Да я уж раздумал торговать...
 - Ваня! - взмолился Покпа. Вся надежда была у него на Бердышова, а тому, оказывается, не нужны меха. - Ваня, отдам по дешевке.
 Покпа долго уламывал Ивана.
 - Ну, возьми даром! Потом отдашь! - плакал старик.
 Наконец Иван согласился. Он как бы нехотя забрал лис и соболей.
 "Хорошему человеку не жалко! - утешал себя Покпа. - Все же заступился! Конечно, за шкуры-то я ничего не получил. Но как он ловко Чензу!.. Иван и купец хороший, но дерется, как настоящий хунхуз".
 ГЛАВА ПЯТАЯ
 В стойбище Бельго вернулись с охоты мужчины.
 Дымная и смрадная фанза Кальдуки Маленького залита светом. Сквозь цветную бумагу окон солнце светит на очаг с медной посудой: хачуха*, глиняная китайская кадушка с синими и белыми полосами, обутки на деревянном гвозде, старенькая коротенькая шубейка со сверкающими пуговицами - все выглядит сегодня по-праздничному.
 В такой день совсем не хочется думать, что в лавке запутаны все расчеты и что торговцы сживают тебя со свету. Сейчас хорошо бы вкусно пообедать. Поехать бы куда-нибудь в гости, где есть арака, к кому-нибудь, кто торгует, где есть пряники, свежая осетрина или жир с сохачьего пуза... Конечно, неплохо бы и просто раздобыть горсть буды**, а то жрать совсем нечего. Кто все время голоден, тот знает, как приятно помечтать о еде.
 _______________
 * Х а ч у х а - чугунная глубокая сковородка.
 ** Б у д а - дешевый сорт проса.
 Кальдука опять не добыл мехов.
 "Чего поймал! Оказать стыдно - всего лишь одного соболя. Соболь маленький. Что за соболь! Купец скажет - крыса!"
 За свою добычу Кальдука получил буды и овсянки, но в большой семье все живо съели.
 Кальдука сидит на кане и тянет трубку.
 - Табак, что ли, сырой? Почему огонь гаснет?.. Эй, Талака, Талака! не сходя с кана, орет он.
 Женщины возятся за дверью амбара. Жена Маленького, толстуха Майога, сегодня занялась уборкой. Кальдука больше не пойдет на охоту. "Хватит, думает он, - все равно с охоты не разбогатеешь. Пусть дураки стараются. Сколько ни бегай по тайге, на купцов не напасешься". Кальдука велел жене уложить в амбар все свое охотничье имущество. "Что там теперь осталось? с горечью думает Кальдука. - Одно старье! Торгаши все забрали. А какие хорошие были вещи!.."
 - Эй, Талака, Талака-а-а! - изо всех сил, так что на шее жилы вздулись, орет Кальдука. Ему не хочется по пустякам подниматься, идти к дверям.
 "Другой бы давно богатым стал: столько молоденьких дочерей было! Нет ловкости у меня в таких делах. Пойху, Ладо отдавал - ничего не нажил. Весь калым пошел торгашам. Но не беда! У меня еще есть девки. Правда, косую Исенку никто и даром не возьмет. Но зато Талака и Дельдика - это целое богатство. Особенно Дельдика! Жаль, что она у Ивана... Но она - моя дочь!"
 Хотелось бы Кальдуке посидеть сейчас на солнышке, но он боится. Купец вчера вернулся... Младший брат Гао недавно пошел в деревню и может встретиться.
 "Что за люди! Им все мало... В прошлом году отобрали котел. Он стоит сорок соболей. Это больше, чем Кальдука должен им за товары. Хорошо бы все это подсчитать..."
 - Эй, Талака, Талака! Диди-и-и!* - визжит Маленький. "Ее бы замуж отдать!"
 _______________
 * Д и д и - иди (нанайское).
 В дверях появляются Одака и Талака. Они не расслышали толком, кого зовет старик. Одака - рослая, толстая, с заплывшими глазами. Она угрюмо смотрит исподлобья.
 - Талака, иди сюда... Вот возьму палку... Кто трубку раскуривал?
 Талака - невысокая девушка с полной грудью. У нее черные глазки и плоский нос, приплюснутый почти вровень с широкими красными щеками. Она берет отцовскую трубку, садится на корточки, раскуривает ее от уголька, жадно тянет в себя дым. Еле переводит дыхание, сплевывает, вытирает трубку полой халата и отдает отцу.
 Кальдука молчит и курит. Талака ждет - понравится ли отцу, как она раскурила трубку. Она переминается с ноги на ногу. На ней обутки из желтой пупырчатой рыбьей кожи со щегольски загнутыми носами, набитыми травой. От этого нога и в бедной обуви выглядит изящно.
 Талака хмурится и вопросительно поглядывает на отца.
 - Ну что? - кривит она рот. Низким голосом Талака напоминает мать.
 - Вот отдам тебя китайцам! - ворчит отец.
 - Китайцам! - тихо, со злой усмешкой передразнивает отца девушка.
 - Иди позови Удогу. Скажи, торгаш у горбатого сидит, я боюсь мимо идти... А ты, Одака, чего пришла? Не тебя звали! Какая ты стала услужливая! Где твоя лень?
 Одако-толстуха - вдовая невестка Кальдуки, жена его погибшего сына, которую когда-то пинками прогнал Гао на виду у всего народа из своей фанзы.
 Она все еще свежа. Лицо у нее грязное, волосы косматые, глаза маленькие, черные, румянец такой, что не заглушить, кажется, ни копотью от печки, у которой она возилась с утра, ни пылью из амбара, где сейчас идет уборка. Она не очень молодая, а выглядит как девка.
 Одака в своем рваном синем халатике, из-под которого видны голые, красные от мороза колени, переминалась с ноги на ногу, словно что-то хотела сказать.
 Вошла Майога.
 - Одака нынче что-то веселая, - насмешливо сказал Кальдука. - Не так ленится!
 - У Гао есть работник, - басит жена Маленького.
 - Который у них с осени? Немолодой китаец? - встрепенулся Кальдука.
 - Он спросил, как ее зовут.
 - Не знает, какая она ленивая! Смотри, убью тебя, если будешь бегать к этому китайцу!
 - Ну, он еще не старик, - отвечает Одака.
 - Пусть купит, если хочет. Следи! - грозит Кальдука жене.
 До сих пор Одаку, упрямую, неподвижную как камень, злую, ничем нельзя было пробрать. Мори голодом, бей - чего не захочет, она не сделает. А тут вдруг сама бежит на зов!..
 - Одака, ступай наломай дров. Живо!..
 * * *
 В доме Удоги чисто и уютно. На горячем кане, укрывшись шубой, спит Савоська. Он живет то у Бердышова в Уральском, то у брата в Бельго.
 Айога чистит рыбу, режет, раскладывает куски на бересте. На что ни взглянет Талака, во всем чувствует она достаток дядиной семьи. Кан, красноватый от обожженной глины, накрыт белыми камышовыми циновками. Край его укреплен блестящим красным деревом. Талака знает: китаец, недавно приехавший в эти места и живущий теперь в работниках у Гао, нашел это дерево в тайге, распилил его, выстрогал длинный брус, натер его до блеска и украсил им кан Удоги.
 "Для дяди всегда люди старались, а над нашим отцом только смеются".
 Стены в доме Удоги побелены, в углу иконы, на стенах русские картинки, а в рамс висит генерал, весь в золоте. Талака знает - это Муравьев. Дядя Гриша ездил с ним на баркасе, мерял воду.
 "Я большая буду, замуж выйду, у меня в доме так же чисто будет, думает Талака. - Икону повешу, известки достану, блох всех выведу. Будет чище, чем у Гришки. Как у русских будет, как у Анги".
 Талака бывала у сестры в Уральском и видела, как живут русские.
 - Что, Кальдука сам прийти не может? - спросил Удога.
 - Он боится, - угрюмо басит Талака. Голос у нее перехватило. Торговец у горбатого сидит... Иди к отцу, - сердито говорит она.
 Айога издала какое-то раздраженное восклицание. Старик молчит. Талака думает, что дядина жена, наверное, опасается, как бы Кальдука опять не стал попрошайничать. Обидно за отца.
 Вбежал Охе в теплой куртке китайского покроя и в ватных штанах. На его груди белый шелковый квадрат с золотым иероглифом. Эту новенькую, очень красивую курточку купила ему мать. На голове низенькая круглая шапочка с короткими полукруглыми ушами. Мальчик держит в руке по-весеннему багровый прут краснотала. Он ухватил Талаку за халат, потянул, показал ей новую игрушку. Савоська сделал ему "копиури". Это палочки и петля. Надо пропустить деревяшку через петлю и распутать веревочку.
 Пришла толстая красавица Тадяна - бывшая жена Денгуры. Ее украл из Мылок смелый охотник Гапчи. Это та самая женщина, из-за которой враждовали два стойбища.
 - Свекор и муж скоро с охоты придут, - заговорила она, - а муки нет лепешек испечь. Крысы все поели, - лукаво добавила она. - В лавку нельзя пойти, муж не велит бывать там.
 Тадяна чуть заметно ухмыляется и косится на Удогу черными маслянистыми глазами. Айога знает, что все это соседка говорит нарочно. Пока муж на охоте, Тадяна распутничает с лавочниками.
 Удога отложил наконечник стрелы, которую он точил, и поднялся.
 - Уй, всё рыбу и рыбу едим! - капризно говорит Айога, как бы жалуясь на мужа. - В тайге сохатый лежит. Оленя убили, а сходить некому... Все сидят дома и Кальдуку жалеют.
 Старик стал одеваться.
 - Ой, как мяса охота!.. Чего Савоська все спит?.. Шли бы с ним в тайгу.
 Удога и сам недоволен братом. В самом деле, Савоська все время лежит на канах, жалуется, будто бы грудь болит.
 - Рыбу плохую ловит, калугу не поймал, мало на проруби сидит.
 - Сама с ним говори, - отмахнулся Удога и ушел.
 - Иди, чего тебе! - прикрикнула Айога на Талаку.
 Жена старого Удоги, молодая женщина Айога, - разбитная хозяйка. Ее дом - полная чаша. Она верна мужу, но ей всегда любопытно послушать, что рассказывает красавица Тадяна о своих любовных похождениях.
 Когда все ушли, женщины оживленно заговорили. Савоська зашевелился на кане. Он поднялся, уселся, долго кашлял и, наконец, выбранился. Айога подала старику чашку чумизы. Женщины с нетерпением поглядывали на него, желая, чтобы он поскорее наелся и ушел.
 * * *
 - Скажи, Удога, почему Гао не хотят сказать мне, сколько я должен? сетовал Кальдука Маленький. - На улице вчера встретили, грозились.
 Пришли старики гольды: Кирба, Офя и Хольчика. Они принесли с собой стегно сохатины и бутылку водки.
 Маленький обрадовался.
 Девки разрубили мясо и сварили похлебку. Кальдука поставил столик и чашечки. Он быстро захмелел, стал плакать и жаловаться на торговцев, что они рассказывают про его дочерей разные гадости, поэтому их никто не сватает.
 - За это судить нужно! - молвил Удога, знавший русские законы. - Это клевета!
 Водку выпили, похлебку съели, остатки отдали девкам. Они уселись в углу фанзы тесным кружком и хлебали молча, лишь изредка с сердцем перебраниваясь из-за кусков.
 После обеда сутулый старик Офя достал колоду карт.
 - Теперь поиграем! - сказал он. - Эх, жизнь хороша!..
 Удога решил помочь Маленькому.
 - Пойдем в лавку и поговорим обо всем толком.
 - Боюсь туда идти, - виновато улыбаясь, зашептал Маленький и сложил на груди сухие кулачки. - Побьют.
 - Побьют, зато все знать будешь, - сказал Кирба.
 Всем надоела вечная тяжба Кальдуки с торговцами, и гости посмеивались над его бедами.
 Удога и Кальдука пошли в лавку.
 - Чего тебе? - встретил Маленького толстый Гао.
 Отстранив рукой толстяка, Удога заговорил с Гао-старшим. Тот длинно объяснил, что долг Кальдуки очень велик.
 Подвыпивший Маленький вдруг осмелел.
 - Ты все врешь! - крикнул он. - Давай мне буды, риса... Котел сорок соболей стоит. Зачем котел забрал? Может, уж продал мой котел?
 Гольды поспорили, но толку не добились.
 В пылу гнева Гао снова наговорил Удоге обидных слов.
 - Не думай, что ты важный человек... Я сам помогал русским! Мы с отцом отдали войскам Муравьева все запасы. Кормили хлебом голодающих солдат, шедших по льду. Я никогда не хвастаюсь! Мой отец Гао Цзо, и я его сын. Но я никогда не вспоминаю своих заслуг! Я - льготный! - неожиданно закричал он по-русски. - Я - льготный! Моя ничего не боится!
 - Ну, погоди!.. - пригрозил ему Удога.
 * * *
 В фанзе Маленького шел оживленный картеж. Савоська сидел среди стариков и дребезжал старческим смешком. Кирба выигрывал и с силой хлестал картами по столику.
 Никто не удивился, что Удога и Кальдука пришли ни с чем.
 - Не побили тебя? - обратившись к Удоге, с горечью и насмешкой спросил Савоська. - Ты хотел показать, что можешь пойти в лавку и напугать торгашей. Нет, ты не Егорка!
 Удоге сильно не нравились рассуждения брата.
 "В Бельго люди глупые, - возвращаясь домой, думал он. - Не понимают, что я хотел для них же постараться, еще радуется, что торговцы меня обидели. Даже брат оскорбил меня!"
 Поздно ночью явился домой Савоська. Он был вдребезги пьян.
 - Иди завтра в тайгу за мясом, - сказал Удога.
 - Сам иди! - пьяно крикнул Савоська. - Тебя и так всегда кормлю, мясо и рыбу добываю, а ты мне всего жалеешь. Я не ленюсь, ты знаешь, но мне обидно... - Савоська всхлипнул, горькие мысли пришли ему в голову. - Я из-за тебя всю жизнь погубил! - вдруг закричал он и стал рвать на себе одежду.
 Испуганная Айога выглянула из-под одеяла.
 - Уходи! Уходи из дому! Ступай к Кальдуке, - вскочил Удога и толкнул брата с кана.
 - Убью тебя!.. - дико заорал Савоська, выхватывая нож.
 Удога схватил брата за руку, вырвал нож, поволок Савоську к двери. Тот захрипел, глаза его выкатились в ужасе. Удога вытолкнул его из дому.
 - Как дрались, меня напугали! - плакала Айога.
 - Тебе не жалко, что я брата бил! Тебе себя жалко, что напугалась, с обидой ответил ей Удога.
 Наутро он сам отправился в тайгу за мясом. Вчерашняя злость прошла. По хребту, на красной заре восхода, чернели узорчатые лиственницы. С горы Удога поглядел вниз. В синих снегах из крохотной фанзы Савоськи курился дым.
 "Брат не спит, топит", - подумал старик, и ему стало жалко Савоську. Он вспомнил, каким смельчаком был его брат смолоду, как служил он у Невельского, как еще прежде вместе подняли они восстание против маньчжур. "Какие мечты тогда у нас были!.. И вот теперь трудная жизнь сломала обоих. Раньше мы врагов били, а теперь друг друга. Проклятые торгаши! Это все из-за них. Они несут разврат в наши семьи, из-за них столько раздоров... Да и мы тоже хороши!"
 Удога крикнул и, взявшись за дужку, повернул нарты.
 Вожак понял его окрик, повернулся и увлек всю упряжку в сторону. Застучали полозья, собаки быстро побежали в тайгу.
 * * *
 Кальдука узнал о ссоре братьев. Майога послала Талаку проведать старика. У Савоськи на задах стойбища была фанзушка, он ютился в ней во время размолвок с братом.
 Дырявая дверь обмерзла и закрывалась неплотно. Талака принесла дров и затопила печку. Взошло солнце, когда Савоська проснулся от стука. Талака, сидя на корточках, камнем сбивала лед с двери.
 Савоська вспомнил вчерашнюю ссору с братом. Ночью со стыда он не решился пойти к сородичам.
 - Иди к нам, - сказала девушка. - Кирба еще мяса принес.
 Под вечер Савоська опять сидел у Кальдуки на канах, окруженный девками, и рассказывал сказки. Сойпака, Одака, косая Исенка и девчонки-соседки покатывались со смеху.
 Вдруг к дому подкатили широкие нарты, запряженные десятком белых, рослых, как на подбор, псов.
 В фанзу вбежал испуганный Кальдука.
 - Что такое? - всполошились все.
 - Писотька ко мне приехал! Денгура!
 В фанзу вошли мылкинские богачи - Писотька Бельды и Денгура. Бывший староста явился в пышной шубе.
 - Богатые старики приехали! - передавалась весть из дома в дом, по всей деревне.
 - На белых собаках!
 Все догадывались, какое может быть у богатых дело к Кальдуке.
 В доме Маленького набралось полно народу.
 - Знаменитый человек! - восклицал Писотька, хлопая Денгуру по плечу. - По всей земле славится!
 Семидесятилетний старик Денгура - высокий, худой, носатый, в шубе, крытой шелком. У него совершенно лысая голова, острая, как дыня, лицо красное и тощее. В больших ушах Денгуры - серебряные серьги.
 Писотька мал ростом, проворен, как хорек, у него плоское желтое лицо, колючие глаза, седые брови и седая бороденка лопатой.
 - Помощь мне давай, - говорил Кальдуке старик Денгура.
 - Скажи, что надо.
 - Нет, сначала поклянись, что не откажешь.
 Все уселись.
 - Когда старик на девчонке женится, сразу станет как молодой, весело говорил Писотька.
 Он достал пачку покупного табаку, развалил ее и принялся угощать хозяина.
 - У тебя дочь красивая, которая у русских живет. Ты поскорей ее замуж отдавай... Знаешь, русские какие поганые...
 Сваты выставляют водку и угощения. Переговоры в разгаре. Все возбуждены. Лица вспотели, глаза сверкают.
 "Плохо только, что Савоська тут!" - думает Денгура.
 Савоська сидит в углу темнее тучи и молчит.
 "Чему радоваться? - думает он. - Денгура - старик страшный, больной. Разве можно красавицу Дельдику отдать такому? Дурак Кальдука - доволен. И как ему не жалко ребенка!.."
 - Моя младшую дочь многие сватают, - бойко говорит Маленький, с наслаждением уплетая привезенные сладости.
 "Теперь я разбогатею", - мечтает он.
 - Чем невеста моложе, тем дороже, - шамкает горбатый Бата.
 Все рады. Всем опостылела бедность Маленького.
 - Когда девчонка молоденькая за старика выйдет, муж для нее ничего не пожалеет, - быстро отвечает Писотька.
 - Меня совсем маленькой замуж первый раз отдали, - басит Майога. Мужик был здоровый, не такой, как Кальдука. - Она улыбается. Ее глазки скрываются в буграх жира. Теперь те далекие события, когда-то ужасные и постыдные, представляются ей забавными и не стоящими страданий. - Муж крепкий был, не старик... Потом все ничего, - ухмыляется она.
 Дверь распахнулась. Из темноты появился торговец Гао в мохнатой шапке. Шепот изумления пробежал по канам. Головы стали клониться.
 Гао повел разговор со сватами, держа сторону Кальдуки. Он радовался, что к Маленькому приехали сваты.
 "Я помогу получить за девушку богатые подарки, - рассуждал он. После свадьбы получим с Кальдуки все долги".
 Гольды, слушая Гао, были в восторге.
 - Какой он умный! - шептала на ухо Айоге красавица Тадяна. - Вот умные люди! Они очень умны!..
 Денгура велел лавочнику принести для Кальдуки круп и вина.
 - Еще принеси материи на платья... Кальдуке на куртку. И дочерям на халаты... - Денгура оглядел всех дочерей Маленького.
 Некрасивая, но рослая и здоровая девка, косая Исенка с трепетом и ожиданием смотрела на гостя.
 "А мне? Будет ли мне подарок? Если косая, то уж и не человек?"
 Денгура, казалось, понял ее. Он знал, что подарком уродливому ребенку больше всего угодишь родителям. У Денгуры самого была больная дочь, он любил ее больше других детей.
 - А косой Исенке принеси материи на два платья... И еще дай ей конфетку. Я у тебя конфетку покупаю. Сколько стоит?
 Косая вспыхнула. Такой щедрости она не ожидала.
 - Ах, какой хороший!.. - басом вскрикнула Майога.
 Даже толстой, ленивой Одаке, вдовой невестке Маленького, и той Денгура купил грубой дабы. Денгура знал, что она ест за троих, работать не любит, что Кальдука рад бы ее спровадить.
 Торговцы принесли покупки, и Денгура сейчас же расплатился. Вся семья пришла в восторг, больше всех радовалась косая Исенка.
 - Ах, какой дядя хороший! - басом, как и мать, воскликнула она и обняла Денгуру так крепко, что старик смутился.
 Савоська долго слушал и молчал. "Человеком торгуют, как собаку продают", - подумал он. Старик смачно плюнул и, выругавшись по-русски, ушел, хлопнув дверью.
 "Я напрасно вчера Улугу обидел, - подумал он, - ведь мы с ним не раз богатых маньчжур укрощали. А вчера я не помог ему". Старик решил идти за подмогой в Уральское.
 Когда Маленький прислал за ним, дверь Савоськиной фанзы оказалась подпертой колом. Талака вернулась домой грустная, сказала, что дядя ушел.
 - Дельдику жалеет! - смеялся Офя.
 - Чего ее жалеть? - бормотал скрюченный Пагода.
 Кальдука соглашался отдать дочь в Мылки. "Но как ее у Ивана забрать?" - думал он.
 ГЛАВА ШЕСТАЯ
 Широкие лыжи, подбитые шерстью, волочились за Савоськой по снегу на длинных веревочках. За плечами у старика - лук и ружье, сбоку - нож и колчан со стрелами. Савоська идет к Бердышову.
 "Хотя я и старый и меня никто не слушает, но я не переменился, все тем же Чумбокой остался, и об меня еще зубы обломаете, как и в прежние годы! Но неужели Ванька согласится отдать Дельдику? - думал он. - Быть не может! Нет, однако, не отдаст".
 К полудню старик добрел до Додьги. Бердышова дома не было, он уехал в Хабаровку. Савоська погостил у Анги, поговорил с Дельдикой, но про то, что делается в Бельго, никому не сказал ни слова. Потом пошел к Федору, с которым водил дружбу с тех пор, как вместе охотились.
 - Живи у меня! Оставайся за своего, - уговаривал Савоську Барабанов, услыхав про его ссору с братом. - Что там у вас вышло? Рассказывай, как ссорились...
 Барабанов звал гольда на охоту, но тот жаловался, что у него грудь болит, говорил, не стоит идти, надо немного подождать. В Уральском старик целыми днями либо играл с дочерью Ивана, либо проводил время с ребятишками переселенцев. Он учил их делать ловушки, луки, западни. В воскресенье с утра, собравшись в избе Барабанова, ребятишки заставили Савоську рассказывать сказки.
 - Дядя, дядя! Про лису, - теребили его дети.
 Старик оглядел белобрысых русских ребятишек. Он любил детей и хотел бы иметь своих, но жизнь его так сложилась, что у него никогда их не было.
 - Ну, иди сюда. Так, кругом садись. Одна компания будет, - говорил старик.
 Дети засмеялись, сдвинули табуретки и притихли. Они смотрели на гольда с восхищением.
 Старик набил трубку и поджал под себя ноги. Федор и Агафья уселись на лавку рядом. Улыбки появились на их лицах.
 - Тебе кто там? - вдруг спросил старик маленького Сеньку Бормотова.
 У парнишки за пазухой кто-то шевелился.
 - Ушкан, - ответил мальчик и распахнулся.
 Под кафтаном сидел заяц. Дети радостно засмеялись. Заяц забился, раздвоенная губа его задрожала.
 - Тебе где взял ушкана? - удивился гольд.
 - Илюшка на петлю поймал.
 Ребята стали дразнить зайца, дергать его, щипать. Савоська отнял зайца, прикрыл его рукавом и что-то тихо пошептал. Заяц успокоился.
 - Его смирный. Самый смирный, он сам всего боится, - молвил старик. Если человек всего боится, мы скажем: заяц.
 - Дядя, а ты что ему сказал?
 - Сказал, что обижать никто не будет, тут хорошо. Надо его пускать в тайгу, пусть он домой идет... Ну, слушайте...
 Один охотник охотиться пошел, - начал Савоська сказку. - Далеко пошел. На нартах таскал жир. Много жира. Кеори взял - это калужьи жабры, тут вот, - показал Савоська за уши. - Вот идет на охоту по речке. Наши всегда речкой ходят... Откуда-то взялась - идет лиса. Встретились. Лиса говорит: "Здравствуй, дядя!" - "Здравствуй". - "Ты куда?" - "На охоту пошел". Ну, лиса говорит: "Давай буду маленько помогать. У тебя собак мало, меня запрягай, вместе на охоту пойдем. Буду нарты таскать". Старик думает: "Ладно!" Надел ей хомут. Лиса идет заместо собачки. Вдруг охотник след нашел - выдра ходила. Выдра в воде живет. Смотрит - маленечко подальше дырка, как прорубь, пропарина, там выдра лазает. А лиса ноги туда уронила, как будто упала. Только задние ноги уронила. "Ой-ой! - орет. Ноги сломала... Ой-ой! Ходить не могу, в нарты меня посади". Старик посадил ее в нарты посередке.
 "Ой-ой! - лиса кричит. - Дядя, дядя! Ноги больные, тут худо сидеть, там лучше посади, где жир и калужьи жабры, там помягче". Старик ее посадил, спрашивает: "Ничего?" - "Маленечко лучше..."
 Дети засмеялись.
 - Ну вот, едут дальше. Речку нашли. Лиса спрашивает: "Дядя, дядя, какая это речка?" - "Это большая речка", - отвечает старик. Еще дальше пошли. Там еще речка. "Дядя, а это какая речка?" - "Маленькая речка". Так старик сказал. Вот доехали, где охотиться. Старик думает: "Надо делать балаган". - "Ну, лиса, иди таскай ветки, постель делай". Лиса взяла топор, пошла ветки рубить. Старик ждет. Че-то долго обратно не идет. "Что такое? - думает. - Почему долго лисы нет? Куда делась? Однако, пропала!" Пошел старик искать. Ходил-ходил, искал-искал - нету лиса!.. "Ой, подумал, - худо!.." Вот этот старик обратно пришел. В балаган пришел, свою нарту стал смотреть. Что такое? Ни рыбы, ни жира, ни калужьих жабр! Все продукты пропали!..
 - Лиса утащила! - воскликнул Мишка Барабанов.
 Дети бурно смеялись. Савоська, довольный не меньше их, раскуривал дрожащими руками трубку.
 - Бабка нам эту сказку рассказывала, - заговорила Настька. - Только там мужик карасей вез.
 Вошла Фекла Силина.
 - К Бердышову какие-то богатые гости приехали на белых собаках, сказала она.
 - Снизу приехали? - забеспокоился Савоська. Он живо поднялся и отдал зайца Сеньке. - Надо посмотреть!
 - Дядя, дядя, еще сказку!..
 Но Савоська не слушал. Он поспешил в дом Бердышова. Чем печальней были раздумья старика, тем сильнее вихлялся он на ходу. Ноги, простуженные и больные, все хуже слушались его и ступали вкривь и вкось, так что со стороны казалось, будто Савоська вытанцовывает.
 - Гляди, старик вовсе рассохся, - заметил, глядя ему вслед, Барабанов.
 У избы Ивана гольд увидел знакомую упряжку. Псы, свернувшись клубками, лежали на снегу.
 Старик ввалился в избу. Там пили чай Денгура и Писотька.
 - У-у! Здорово! Зачем приехали сюда? - спросил Савоська.
 - Ты откуда? - изумился Писотька.
 - Кругом хожу! Че, Аннушка, у тебя водочка есть? - обратился Савоська к Бердышовой. - Надо угостить. Это хороший человек, - и он с силой хлопнул Денгуру по плечу, так что тот поежился.
 Писотька с подозрением присматривался к Савоське своими колючими глазами.
 - Ты зачем плевался, когда мы сватались? - спросил он. - Ты старый человек, должен понять, что в это время нельзя плеваться.
 - Болею!.. - Савоська притворно закашлялся, вздрагивая всем телом. Сюда лечиться пришел, тут русская шаманка хорошо лечит. А там сидеть совсем не мог, чуть-чуть живой пришел сюда.
 Немного погодя Савоська вышел из дому и направился к избам крестьян.
 - У-у!.. - со злобой замахнулся старик на белых псов богача.
 У барабановской избы играли ребятишки. Савоська подозвал их, взял у Сеньки Бормотова зайца и, подойдя к упряжке, бросил его в снег, чуть ли не на собак Денгуры.
 Заяц помчался в тайгу. Белые собаки встрепенулись и кинулись за ним. Савоська свистнул и замахал широкими рукавами рваного халата, словно собираясь взлететь. Нарты сватов с силой ударились о пенек и разлетелись в щепы, постромки зацепились. Собаки выли, рвались за убегающим зайцем и с наскока обрывали ремни. С оборванными поводками они сворой помчались по релке.
 Денгура и Писотька выскочили наружу.
 Заяц вдруг шарахнулся в сторону, кубарем скатился с обрыва на реку и помчался через торосники. Собаки, распластавшись, неслись как стрелы. Два пса, запутавшись в ремнях, покатились и стали грызться.
 Денгура и Писотька, яростно размахивая руками, что-то кричали. Наконец, видя, что собаки умчались с остатками нарт, они со всех ног пустились за ними. Вдруг катавшиеся клубком псы рванулись вперед. Обегая Денгуру справа и слева, они зацепили его ноги ременными постромками. Старик плашмя упал на спину, и собаки помчали его волоком по льду.
 - Цо таки? Цо таки? - визжал Писотька.
 - Эй, эй!.. Тук-се-е! Туксе-е!..* - орал Савоська.
 _______________
 * Зайцы!.. Зайцы! (насмешка).
 Он схватился за живот руками и хохотал так, что чуть не падал в сугроб головой.
 Заяц помчался по дороге в Мылки и вскоре скрылся. Собаки исчезли в торосниках, но еще долго слышался их яростный вой и отчаянные крики сватов.
 ГЛАВА СЕДЬМАЯ
 В фанзе Гао заседал суд общества торговцев. Купцы в длинных синих халатах стояли перед лакированным столиком. За ним восседал Гао-старший. Горели красные свечи. Гао-младший держал в руках кисть, готовясь начертать приговор. Синдан - полуманьчжур, полухитаец, богатырь с большой головой, хищными острыми глазами и тяжелой нижней челюстью - обвинял. За спиной Гао, у стены, стояли длинные палки с вырезанными иероглифами.
 - Сын тунгуса Суокина, - говорил Синдан, - виновен в действиях против нашего общества. Он живет очень далеко, в тайге, на озере. Он подговаривает сородичей тунгусов зарезать меня, овоего хозяина, или ехать жаловаться русскому начальству в новый город. Если бы высокочтимые судьи решили дать соизволение достойно наказать дикаря... - Тяжелые руки Синдана вытянулись, как будто он уже хватал за горло жертву.
 Гао, не мигая, смотрел на Синдана. Обычно Синдан не прибегал к помощи выборной власти. Он избивал своих должников сам, следуя неутолимой жажде причинять людям боль и зло. У него на Горюне, как слышал Гао, тоже было что-то вроде своего общества. На этот раз Синдану хотелось особенной казни - закопать дерзкого тунгуса живым в землю. Вот уж несколько дней Синдан пьянствовал, а в лавке Гао шли разговоры о непокорстве "дикарей", как называли торгаши гольдов. Синдану захотелось похвастать своей силой перед обществом. Он решил требовать заседания суда. Гао не возражал.
 Брату Чензы, которого звали Ян Суй, даже казалось, что сам Гао побудил Синдана судиться. Но, признавая преступление тунгуса очень тяжелым, Гао-старший противился желанию Синдана закопать виновника живым в землю. Он не соглашался, чтобы при наказании присутствовал кто-либо, кроме Синдана и его работников. Он отвергал пытки, задуманные цайдуном "хозяином речки".
 Приговор был - наказать виновника палкой с надписью: "Бить до смерти".
 Синдан и тем был доволен. Все же состоялось заседание общества, целый день все восхваляли его власть и силу, все удивлялись его богатству. Ведь в Маньчжурии еще семь лет назад Синдан был нищим, а ныне, живя в России, он так разбогател, что считает себя единственным хозяином большой таежной реки Горюна и прилегающих к ней озер и речек со всеми селениями. Семьи гольдов в его власти. Он насилует их жен и дочерей.
 Но нельзя же семь лет насиловать, грабить - и не похвастаться!
 Гао-старший не соглашался дать для исполнения приговора палку общества.
 - У тебя есть свои палки, - сказал он.
 - Но у меня нет палок с надписью: "Бить до смерти".
 - Заведи себе такую палку, - ответил Гао, - и я поставлю на ней печать.
 * * *
 Гао Цзо, отец Гао Да-пу, начал торговать на Амуре, как он сам рассказывал детям, много лет тому назад. Впервые он приехал с сумкой побрякушек, а перед смертью ежегодно приплавлял в низовья одну-две огромные маймы.
 Гао Цзо, как помнили его сыновья, был крепкий старик с плоской головой и с узко сощуренными глазами. Он был известен среди торговцев как "мудрейший и достославный".
 Гао-сын понимал, что тогда было иное время. Не так легко приходилось отцу. Тогда торговать было труднее, чем теперь, при русской власти. Амур был запретной, таинственной страной. Приказами маньчжурских властей запрещалось плавание частных лиц в низовьях. - Наказание грозило тем, кто селился там.
 Желая оградить родину своих предков от китайцев*, маньчжуры издали законы, запрещавшие переселение, но китайцы шли и селились в Маньчжурии, откупаясь от дворян взятками. Так было на юге.
 _______________
 * В те времена в Китае царствовала маньчжурская династия и
 маньчжуры занимали привилегированное положение.
 Гао Цзо, бывало, слышать не мог о маньчжурских начальниках. Он называл их крысами. Проплывая мимо постов, он бранил маньчжуров, но в то же время льстил им при встречах и покорно нес им подарки. Гао Цзо говорил, что эти чиновники хотят, чтобы на Амуре была пустыня. Но путь по Сунгари в низовья был очень удобен, а меха, добываемые в неведомых землях, очень хороши. Гао не желал оставить место пустым, а охотников необобранными.
 Гао Цзо проник в низовья на свой риск. Он не скупился на взятки чиновникам и вскоре развил по деревням большую торговлю. Но он всегда боялся, вечно готов был ко всяким неприятностям. Товары его никогда не лежали в одном месте, и сам Гао Цзо не знал покоя.
 Но вот в низовьях появились русские. Они пришли с моря на кораблях.
 Однажды старый Гао Цзо, который никогда ничему не удивлялся, был поражен. По реке шло сверху множество русских парусных и гребных кораблей с солдатами, пушками, лошадьми, коровами. Русские, кажется, были очень богаты. Прошло невиданное чудо - паровые самодвижущиеся маймы, бегающие без ветра против течения. У деревни Онда, где жил Гао Цзо, на берег сошел русский губернатор Муравьев. Гао Цзо недаром прозван был впоследствии "мудрейшим". Он живо сообразил, как надо действовать. Он пал на колени перед губернатором и в слезах просил позволения торговать. Он уже слыхал, что русские считают эту землю своей. К маньчжурам, которые постоянно упрекали его, что он был когда-то хунхузом, Гао Цзо не питал никакой привязанности и даже радовался предстоящим переменам.
 - Я прошу... прошу позволить... - всхлипывал он, - торговать мне... вот на этой русской земле... - Он показывал пальцами на песок, а глазами из-под опущенных ресниц незаметно косился на губернатора.
 Муравьев охотно разрешил Гао Цзо торговать в русских владениях по Амуру. Он благосклонно относился к простому китайскому народу, желал оживленной торговли с соседями и пользовался всяким случаем доказать это.
 Амур был возвращен России. Гао-отец торговал на свободе. Вскоре он умер, но сыновья продолжали его дело, изобретая все новые способы выжимать барыши из гольдов.
 За последние годы на русском Амуре появились и другие торговцы. Некоторые из них служили прежде маньчжурским чиновникам и ездили сюда. Явились также несколько новых торгашей из Маньчжурии. В большинстве это были уголовные преступники, в свое время сосланные в Маньчжурию. Видя, что русский народ по большей части трудовой и русские купцы торгуют с гольдами мало и неумело, все эти пришельцы быстро поделили между собой гольдские деревни. Люди особого склада, беспощадные и хищные - некоторые сами бывшие хунхузы, - они еще больше наглели там, куда их прежде не пускали маньчжурские чиновники.
 Одним из таких торгашей, явившихся в Россию, был Синдан, человек жестокий, завистливый и сильный.
 Все торговцы несли семье Гао богатые подарки, называя покойного Гао Цзо "указавшим правильный путь к счастью и процветанию".
 Однажды весной Гао приехал на Додьгу. Он увидел столбы огня и дыма. Вся релка была в дыму и пламени. На ней, корчуя пни, ссекая кочки и разрывая землю, копошились бородатые мужики в длинных рубахах. Ветер крепчал, временами несло снег, по реке шли грозные волны, а вокруг на островах полыхало сплошное море огня - переселенцы запалили луга, чтобы лучше росла трава. Пламя ходило на островах огромными волнами.
 Гао напряженно думал, возвращаясь в парусной лодке в Бельго: "Они умеют работать артелью и помогать друг другу. Мы точно так же могли бы делать свое общее дело!"
 Гао пригласил к себе торговцев, обосновавшихся на устьях речек. Он рассказал им о своих намерениях. Все были в восторге. Чтобы легче было жить и торговать, решили составить общество с тем, чтобы поделить должников, а в свои владения больше никого не пускать. Гао избрали председателем общества и главным судьей. Он предложил устав общества, и все признали его. Для исполнения приговоров избрали палачей. Общество завело "палки-законы", нечто вроде скрижалей, с надписями, за что и сколько раз бьет каждая. Осенью и перед Новым годом члены общества съезжались в Бельго для заседаний и развлечений.
 С русскими старались жить дружно, выказывать уважение. На гольдов смотрели, как на свою собственность. Некоторые богатые старики гольды, вроде Денгуры, помогали торговцам. Денгура даже ездил сам в Сан-Син на ярмарку, побывал у чиновников, которые когда-то ездили грабить на Амур, уверял, что гольды радовались бы их возвращению и что все население по Амуру недовольно, что русские рыбу пугают пароходами.
 Общество установило почтовое сообщение между лавками. Курьер с надписью на жезле: "Не задержит ни снег, ни ветер" - созывал всех членов общества на внеочередные собрания. Гао Да-пу стремился извлекать из организации наибольшие выгоды.
 - Ты, Гао, велик, как и твой отец, - говорили торговцы своему председателю. - Ты оправдаешь свое имя когда-нибудь: "Гао - высокий, Да большой, Пу - магазин".
 * * *
 Светило солнце. Купцы в ярких халатах и богатых шубах нараспашку прогуливались по берегу. Со всего Нижнего Амура они съехались на праздник Нового года к семье Гао. Праздничные дни прошли в делах: судили гольдов за непочтение к хозяевам, обсуждали устав, спорили.
 - Ай, какая хорошенькая дикарка! - восхищались гости, завидев Айогу, проходившую с ведрами мимо лавки.
 - У вас в Бельго много красивых женщин. Сюда надо приезжать почаще.
 - Нет, нет, - поспешил сказать Гао Да-пу. - Эта женщина недоступна. Это жена Удоги. Он крещен был еще при Муравьеве, служил проводником первого сплава. У него русская медаль. Его дочь замужем за Бердышовым.
 Гао не желал никаких ссор с русскими.
 - Надо действовать по-другому, - сказал он.
 На дверях и на стенах лавки наклеены красные праздничные иероглифы счастья. У входа висит большой фонарь с цветными бумажными лентами, множество малых фонариков украшает фанзу внутри.
 "Десять тысяч лет, десять тысяч денег", - обещают пирующим надписи на бумажках.
 Синдан, сидя в углу, держал толстую палку и что-то вырезал на ней ножом.
 - Синдан, ты хозяин речки Горюна! Мы не мешаем тебе!
 Старший Гао подумал, что даже русские, убив Дыгена, помогли Синдану, его избавили от вымогателя. Вот уж и подлинно: "И и чжи и!"*
 _______________
 * "Врагом порази врага" - излюбленная поговорка китайских
 дельцов.
 - Мы должны быть сплочены, - продолжал Гао. - С этой целью мы составили общество торговцев, определили границы владений каждого и его должников. Но мы сами ссоримся! - воскликнул он и тут же помянул, что его сосед пытался купить меха у должника семьи Гао.
 Щуплый Ченза молчал.
 "Что я могу поделать против таких пройдох, как Гао? Назло мне выбрали этого ловкача председателем общества!"
 Однако он встал и любезно обратился к председателю:
 - Чтобы нам хорошо жить и торговать, надо укротить бродягу, наполовину превратившегося в гольда Ваньку. И это должен сделать председатель. Он должен придумать, как это сделать.
 - Да, Ванька - бродяга и хунхуз!
 - Неужели мы ничего не можем поделать с ним? - воскликнул Ян Гуэй, один из братьев Чензы. - Ведь его ненавидят русские и не считают своим. Ты сам говорил нам об этом, председатель!
 - Лучше не трогать Ваньку! - вдруг выпалил добродушный толстяк Гао Да-лян.
 - Чего бояться? Он убил Дыгена. Кровь за кровь! Есть повод - надо зарезать Ваньку и тех дикарей, которые ему помогали! - воскликнул четвертый брат Чензы.
 Бердышова ненавидели все за то, что он родня гольдам, заступается за них, хитер. Да к тому же каким-то образом разузнал про существование тайного общества.
 - "Мы, свободные торговцы..." - стал читать Гао устав общества. Надо, чтобы гольды вступали в наше общество и обязывались продавать меха только нам. Угощать их ханшином при вступлении и показывать палки, чтобы клялись и знали, что отвечать придется кровью. Так поступают купцы с бедняками в обществах у нас на родине.
 Запишем так: "Всем известно, что в Китае существуют пять семейных и общественных отношений. Лица, их исполняющие, клянутся, заключая союз, завязывать дружбу. Народившиеся вместе готовы вместе умереть".
 Возьмем пример с трех тай-юаньских старцев, которые в древние времена, заключив союз, заставили всех мудрых людей уважать себя. Да живет тай-юаньская законность тысячи лет, а мы, ее последователи, хотя бы по сто!
 - Хао, хао! - вскричали торговцы.
 Все поняли, что председатель советует встать на путь совместной борьбы против Бердышова и сообща осторожно мешать его торговле.
 - Я признаюсь, что виноват перед тобой, - Ченза в восторге обнял Гао Да-пу. - Какой ты умный, сын достославного и мудрейшего!
 Все стали утирать глаза, вспоминая старого Гао Цзо.
 - Но как жаль, что ты не нашелся, когда Ванька выбрасывал нас из фанзы Покпы! - пробормотал сквозь слезы растроганный Ченза.
 Все восприняли это как острую шутку и засмеялись.
 - Иван становится наглым!.. Надо скупать меха у его должников, ссорить его с покупателями, - продолжал Ченза.
 Недавно пятый из Янов хотел обмануть Бердышова. Иван жил в стойбище Омми, ожидая прихода охотников. Все знали, что трое гольдов несут много мехов. Ян задумал опередить Бердышова и выехал навстречу им в тайгу. Иван узнал об этом, нагнал Яна и выстрелил дробью по его собакам. А спустя несколько дней он выгнал главу дома Янов из фанзы Покпы.
 - Это вызов! - в неистовстве кричал младший Ян. - Мы зарежем Бердышова! Я готов убить его собственной рукой!
 "Мои друзья не видят в русских того, что вижу я", - думал Гао.
 Не меньше, чем русские соперники, заботили Гао члены общества. Это были сущие волки. Гао решил, что должен избрать свой собственный путь к богатству.
 Он чувствовал, что, после того как Амур стал русским, возникли такие возможности, каких нет в Китае.
 Гао желал сблизиться с русскими. Но в обществе проповедовал тайную вражду к ним, опасаясь, что с ними может сблизиться кто-нибудь другой и опередит его. Гао лишь не любил Ивана и предпочел бы, чтобы здесь торговали другие русские, а не Бердышов.
 Поначалу, когда Ванька явился в Бельго, Гао боялся его, потом, когда Ивана ранили и он остался в стойбище, Гао посчитал его ничтожеством.
 "Но вот это ничтожество превращается в силу. Гольды ему родня. Он из их грязи поднялся! Он возбуждает их против нас! Бродяга! Настоящий бродяга! И вот этот бродяга оказался тигром! Как он прыгнул!.. Он обманет гольдов, слабых и несчастных!"
 Последняя выходка Ивана была горька и оскорбительна для Гао.
 - Иван - ублюдок, наверное, даже не русский, а какой-нибудь гольд! твердил Гао. - Говорит по-гольдски, пронюхал про общество торговцев, всегда издевается. Он сбивает цены, рушит влияние. Не будь его, гольдов можно было запугать, как в других местах. Надо хорошо жить с русскими, а гольдов запугивать, внушать им, что русская власть скоро окончится. И тогда они будут покорны от всей души, охотно на коленки станут перед купцом падать, а не нехотя... Но там, где Иван, гольд сам не свой. Дорого бы дал Гао, чтобы убрать Бердышова и дружно зажить с остальными русскими!
 В фанзу вошли нарядные гольдки - Тадянака и ее подруги, жены должников Гао. Они работали в эти дни в доме купцов. Их мужья были на охоте. Гольдки готовили кушанья, мыли посуду, а по вечерам оставались с гостями.
 Тадянака, толстая и белолицая, с черными маслянистыми глазами чуть навыкате, всем нравилась.
 - Эй, Тадяна!.. Вот она, толстая дура! Как свинья! - сказал Гао-младший.
 Не понимая китайской речи, Тадянака улыбнулась.
 - А теперь тебе надо добиться Айоги, - сказал Ян, обращаясь к Гао-младшему.
 Тот умолк, лицо его стало серьезным.
 Из своего угла поднялся Синдан. Он протянул палку с иероглифами.
 - Вот я вырезал палку для наказания сына тунгуса. Когда Иван прислал товары на Горюн, я составил себе набор палок, таких же, как принято в нашем обществе. У меня есть палки: "Десять ударов", "Двадцать ударов", "Бить до крови". Так я учу дикарей грамоте. Хи-хи! Каждый из них клянется продавать соболей только мне... Теперь я вырезал палку с надписью: "Бить до "остей". Вот она, поставь на ней наш знак.
 "Горюн очень богатая река", - подумал Гао, ставя на палке знак общества и тонко улыбаясь.
 Гао сам бы желал завладеть рекой Синдана или хотя бы получить право торговать на ней, не давая в том отчета обществу. Прежде на Амуре было самое лучшее место для торговли. Отец знал, где селиться. А теперь торговому дому Гао становилось тесно. Русские рыщут, ходят летом баркасы, Бердышов тут. Чужие речки доходней, так всегда казалось Гао... Известно, Горюн очень богатая река в крае, туда не заходят баркасы.
 Предостеречь Синдана от кровавой расправы невыгодно. Обо всем узнают русские... Там у них друзья. Хорошо бы силой русских уничтожить Синдана!.. Но сейчас жестокостью Синдана надо запугать гольдов.
 Гао улыбался, молча рассчитывал все в уме, словно разыгрывал сложную партию.
 Да, пусть знак общества будет на палке маньчжура. Посмотрим, что получится. То, что сходит хозяевам речек на Имане, на Анюе и на Даубихе, сойдет ли на Горюне? Выгоды будут в любом случае, что бы ни случилось.
 Богачи стали разъезжаться. Упряжки одномастных псов с красными кистями на головах, в цветных постромках - вожаки с дугами, колокольцами и бубенчиками - тянули широкие нарты.
 - Все было прекрасно: и вкусные угощения и смазливые дикарки, прощаясь, посмеивался Ян Суй над Гао Да-ляном. - Но женщины красивей Айоги ты никогда не найдешь. А она недоступна. Сколько бы ты ни искал наслаждения, ты не достигнешь красивейшей!
 - Она будет моей! - вспыхнул Гао-младший.
 Когда гости разъехались, старший брат поссорился с младшим.
 - Я слышал, что ты хочешь сделать. Какое хвастовство! Знай меру, а то я возьму палку! Косу тебе выдеру, негодный! Хочешь, чтобы тебя убили? Чтобы стреляли дробью по нашим собакам? Я отправлю тебя в дальнюю лавку, и будешь там жить.
 Вечером каждый из трех братьев думал о своем.
 "Пусть общество чуждается русских. Все, что я говорил и делал, я должен был сказать и совершить. Пусть хвалят меня за ум. Я останусь их председателем, и они будут слушаться меня, - думал Гао Да-пу. - Быть первым среди них - не в этом счастье. Я не жду больших доходов, даже если гольды войдут в общество. Лишь кое-что это даст!"
 Планы Гао были значительно обширней... Захват Горюна - пустяки! Гао замышлял действительно большое дело. Он желал по-настоящему разбогатеть. Он только опасался, не помешает ли Бердышов.
 "Сколько бы мне ни стоило и как бы долго ни пришлось преследовать Айогу, но я добьюсь своего, - думал тем временем младший брат. - Нельзя терпеть насмешек! Я покажу, что любая женщина, если я захочу, станет моей".
 "А как мы славно покушали за эту неделю!" - хлопая себя по животу, вспоминал толстяк Гао Да-лян и улыбался счастливо во все свое широкое, лоснящееся, жирное лицо.
 * * *
 Утром в Бельго прикатил на тройке софийский исправник Оломов. Лошади остановились около лавки. Из тарантаса вылез тучный мужчина огромного роста, с рыжими усами и багровым лицом.
 - Ваше высокородие! Шибко холодно? - хлопотали купцы, помогая Оломову.
 - Как уговаривались, привез тебе пороху и дроби, - пробасил исправник, входя в фанзу.
 "Вот он куда вез такую тяжесть!" - подумал Тимошка Силин, приехавший ямщиком.
 Малорослый мужик с трудом внес в лавку тяжелый тюк. Торговцы поспешно отвязывали ящички с дробью.
 Они сняли с исправника доху, почистили его валеные сапоги. На столе появился коньяк. Гао достал консервы.
 - Только хлеба сегодня нету. Если бы знали, что ваше высокородие приедет, мы бы самый лучший хлеб испекли... Сейчас только пампушки есть.
 - Ничего, ничего! - бубнил исправник и думал: "Попадешь к китайцам, сразу любезность чувствуешь, не то что у наших русских мужиков!"
 Гао заплатил за дробь и порох. Складывая деньги в бумажник, Оломов прикинул, что заработал он изрядно; пожалуй, не меньше месячного жалованья.
 Летом Гао Да-пу встретил его в Хабаровке.
 - Как ваша много ездит, - сказал китаец исправнику. - Кони даром гоняй... Надо таскать товар.
 - Что же ты советуешь привезти? - спросил Оломов.
 - Конечно, порох, дробь...
 Наступила зима, и вот большой русский начальник привез на крестьянских лошадях ящики с охотничьими припасами. Гао отлично заплатил. Он часто имел дела с "ямыньскими когтями"* и знал, как надо действовать с начальством. И он узнал, что люди одинаковы: маньчжуры, китайцы или русские - все любят "заработать". Гао понимал, что Оломов тоже не прочь...
 _______________
 * Так называли китайские купцы своих чиновников, от слова
 "ямынь" - учреждение, присутствие.
 Гао неумело ел ложкой с тарелки. Вместе с Оломовым пили коньяк. Толстяк Гао Да-лян приготовил свинину с фасолью.
 Тимошка сидел в углу и удивлялся: уж очень вольно китаец разговаривал с исправником, и тот отвечал запросто, как своему. Сегодня утром в Уральском Оломов был зверь зверем, а тут сразу обмяк. "Поглядегь на него ну, туша тушей, а он, оказывается, проворный, когда надо хапать!"
 - Что нового?
 - Да ничего особенного, - басил исправник.
 - Моя слыхал, скоро будут строить церковь? - любезно спросил Гао.
 - Да, как же! Большие пожертвования внесены на постройку храмов в новых землях, деньги вносили богатые люди и прихожане по всей России. С нас требуют приступать к делу поскорей. Летом сюда пришлют солдат и материалы.
 Гао открыл и поставил перед гостем коробку манильских сигар. Оломов удивился.
 - Откуда у тебя?
 - Это из Шанхая! Моя знакомые есть купцы, туда ездят и привозят. Я могу все достать, любой товар! Это английский товар. Моя сам скоро поеду в Шанхай!
 Гао был ужасно рад, что удивил исправника, показал ему свою образованность, намекнул на большие связи.
 "Но русские берутся за дело серьезно, - размышлял он ночью, слушая тяжелое дыхание исправника. - Они позволили нам приходить сюда и торговать, но теперь забирают все в свои руки. Что может поделать наше общество на Мылках, когда там будет церковь?"
 Гао понимал, что по-настоящему богат и счастлив будет тот, кто не жалеет старого, кто найдет в себе силы и ловкость устроиться в новой жизни, хотя бы эта новая жизнь и не нравилась.
 Мысли Гао, как мыши, забегали в поисках трещины, лазейки, в которую можно было бы проскочить.
 "Построят церковь! Мои должники будут ходить богу молиться; что толку в обществе, когда будет поп в золотой одежде, он станет следить за каждым шагом гольдов. И этот поп - торгаш! А тут еще, как назло, мешается Ванька-купец..."
 Утром Гао весело суетился, стараясь угодить Оломову.
 - А блохи-то есть у тебя, - пожаловался исправник.
 - Ночью блохи меня на воздух поднимали, - сказал Тимошка.
 Поговорили о делах. Исправник спросил про нового работника Сашку-китайца, есть ли у него вид на жительство. Гао попросил все уладить. Исправник обещал.
 - Церковь - это хорошо! - воскликнул Гао. - Моя скажет всем гольдам, чтобы крестились. Кто не крестится - будет худо!
 - И священник будет жить здесь. Ему построим дом.
 Лавочник боялся, что поп, отец Николай, сам торгаш, запретит гольдам торговать с "домом Гао".
 Исправник не отрезвел еще от вчерашнего. С утра он выпил стакан коньяку и совершенно опьянел.
 - Эх ты, китаеза!.. - вдруг схватил он Гао за косу.
 - Ой-е-ха! - увернулся купец. - Пошути, пошути ваша! Как смешно! Гао подобострастно захихикал. - Наша хочет тоже деньги давать на церковь, но наша боится. Можно?
 - Конечно, можно!
 - Кони готовы! - вошел Тимошка.
 Исправник браво поднялся. Купцы подали ему шубу, и все вышли из лавки.
 Зазвенели колокольцы.
 - Э-эх! Залетные!.. - с берега вмах пустил коней Силин и вытянул бичом барабановского гнедого, шедшего "гусевиком". Он недолюбливал этого коня, как и самого Федора.
 "Славно!" - думал Оломов. Он объехал все китайские лавки от Хабаровки. Везде ему давали взятки и подарки, но Гао оказался щедрей всех. И эти сигары! "Эх, если бы меня назначили в область, где не было бы русских, а были б одни китайцы!" - кутаясь в шубу, мечтал пьяный исправник.
 ГЛАВА ВОСЬМАЯ
 Пришла почта. Из кошевки, сбросив меховое одеяло, вылез Иван. Он без шубы, в старом пиджачке.
 - А где же твое имущество? - спросил Егор.
 Рыжебородый, в высокой шапке и рыже-белой собачьей шубе, Егор Кузнецов, казалось, стал вдвое больше. Иван увидел его еще издали. Светлым пятном бродил Егор по релке перед черным лесом.
 - Я нынче все продул дочиста, - ответил Бердышов.
 - Что так? - удивился Егор и не мог удержаться - улыбка поползла по губам.
 - В карты играли, и все, что у меня было, спустил до нитки. Вот погляди, в чем я есть, - ни денег, ни мехов, ни товаров. Беда, шубу продул и даже собак. Хабаровка - самое разбойничье место.
 О своем проигрыше Иван рассказывал хотя и с горечью, но усмехаясь.
 "Ну, теперь конец его торговле, - подумал Егор. - Враз он разбогател и враз прахом пустил. Как, говорят, пришло, так и ушло".
 Гольды приезжали к Ивану. Из остатков прошлогодних запасов он угощал их так, словно был еще богат, но денег за пушнину не платил, откровенно признаваясь, что у него их нет. Но гольды, как видно, надеялись, что Бердышов вывернется и все останется по-прежнему.
 Как-то раз Иван, одетый в старую овчинную шубу, пришел вечером к Кузнецовым. Он сел на пол у порога. Анга вошла следом и, держа на коленях девочку, устроилась на табуретке. Она любила послушать рассуждения мужа.
 - Я в Хабаровке отца встретил, - сказал Бердышов после длительного молчания.
 - Когда продулся-то? - спросил Кондрат.
 - Нет, еще до того...
 - Ну и как он?
 - Еще ладный. Он зимует в станице выше Хабаровки, у брата. Приехал летом, да ходили куда-то, задержались, и уж шуга прошла.
 - Не ругал он тебя?
 - Как не ругал! Че он - не отец, что ли, мне? Паря, еще и за волосья хватал.
 - Что же ему не понравилось?
 - Да что столько лет пропадал, не объявлялся.
 - Неужто бил? - не верил Федька.
 - Как же! Все доказывал, что живу неправильно. У меня здоровый отец. Обещал к нам приехать. Он далеко живет, в Забайкалье. Наезжал гостить к брату Мишке в станицу, и они на два дня являлись в Хабаровку. Отец смолоду всю жизнь хотел на Амур, а не ужился. Вернулся домой на Шилку.
 - А брат?
 - Брат - атаман в станице. Он всегда ленивым был, ему начальником подходяще.
 - Ты не ладишь с братом?
 - Пошто не лажу? Нет, мы с ним дружно живем. Это у нас, у забайкальцев, так уж заведено: будто бы ругать друг друга, просмешничать ли... Отец-то мой эту землю завоевал, все в нее стремился, ругал свое Забайкалье, говорил: "Камень один, больше нет ничего". А оказалось, обратно потянуло на камень-то. Пожил тут и опять вернулся в свою деревню... Скажи, зачем человек всю жизнь стремился?
 - Не себе хотел - детям.
 - Верно, для людей получилось, - молвил Иван.
 - А кому ты проиграл?
 - Всем понемножку. Китайцу Ти Фун-таю - в Хабаровке, есть такой лавочник; Рубану, Кешке Афанасьеву. Ты его знаешь, Кешку. Он с вами на плоту ехал. Паря, благородная компания собралась! - Иван помолчал и усмехнулся. - А я рад, что проиграл. Лучше! Опять стану вольным человеком, охотником.
 - Я и то замечаю, что вместе с собаками в нарты впрягаешься, - сказал Федюшка.
 - Обеднел! Хорошего-то мало в торговле: крупу гольдам развешивать, с тряпками возиться, обманывать приходится... Эх, Егор, будем мы с тобой пахать, охотиться, рыбачить!
 Но Егор не верил Бердышову. Он чувствовал, что Иван вряд ли смирится. Не такой он был человек, чтобы отступаться.
 - Бедный стал, чего запел! - посмеялся Силин. - Вот я теперь припомню тебе все!..
 - На охоту теперь опять пойдем вместе, - смущенно смеялась Анга.
 Она была оживленна и радостна. Ей казалось, что Иван стал ей таким же близким, как раньше.
 - Отторговались!.. - качала головой Наталья.
 По вечерам Иван, как бывало прежде, сидел допоздна у Кузнецовых, беседуя о жизни.
 - Ты опять как свой стал. А то было отдалился, - говорил ему Барабанов.
 - Значит, когда я торговал, то вам все же обидно было?
 - Да кому как. А мне ты завсегда приятель - хоть богатый, хоть бедный!
 Гольды ругали Ивана, что не торгует.
 - Пусть ругаются, я хочу в жизни пожить вольно. Пусть бедно, но вольно, - говорил Иван. - Трусы бедности не терпят, а я сам себя прокормлю. Торговля-то кабалит. Если по-настоящему торговать, надо целую войну вести, башку большую на плечах иметь, видеть все, что впереди и на стороне, а я теперь отдыхаю, - кутался Иван в свою рваную овчинную шубу и ухмылялся. - Завтра вместе на охоту пойдем.
 - Как в первый год у нас стало, - говорила Наталья. - Так же люди собираются и беседуют задушевно. Только тогда в бедности мучались, а нынче полегче.
 Егор помалкивал. Его занимало, чем все это кончится.
 * * *
 - Иван обеднел! - торжествовали торговцы.
 Они навели справки и убедились, что это так. Судьба покарала его за преступление. Возмездие свершилось!
 Гао решил съездить к нему. Он полагал, что сейчас представляется удобный случай. "Теперь вся огромная торговля Бердышова может перейти к дому Гао. Потерпев крушение, Иван сразу получит второй удар. Надо испугать его. Человек должен сникнуть. Попробую этот старый, угодный обществу путь... Бедные всегда трусливы. А богатый, вдруг ставший бедным, должен оробеть еще сильней. Если бы Иван остался богат, я искал бы его дружбы. Но когда он обеднел, его надо добить, чтобы не было опасных примеров. Пусть торгуют из русских другие. Рядом с ними я всегда в выгоде..."
 Нарты Гао вихрем мчались по дороге, укатанной почтой и обозами. На сугробах струйка снега ударяла в лицо, и тогда Гао закрывался пушистыми мехами выдр. Он мог терпеть любой ветер, не боялся мороза, но он видал, что богачи прячут лица в дорогие меха, и ему казалось, что, разбогатев, он стал так же нежен, как и они.
 "Да, надо добить Ивана! Исправник не пожалеет его..."
 С убийством Дыгена Оломову было много хлопот. Он простил преступление богатому, сделал вид, что ничего не знает, но бедняку не позволит быть преступником. "Даже я не упущу случая..."
 Гао приехал к Бердышову. Он явился в блеске шелков, весь в выдрах. Курма, пышная шапка, сияющее холеное лицо, блестящие черные глаза - во всем было довольство.
 - Можно?
 - Можно.
 - Подериза не буду? - насмешливо и дружески спросил он.
 - Нет, драться не буду, заходи, - засмеялся Иван.
 "Чем ты меня теперь угостишь?" - подумал лавочник.
 "Зачем, он приехал?", - подумал Бердышов.
 Иван достал из старого ящика бутылку сладкого вина.
 - Церковное вино! Знаешь - церковь?..
 Гао с наслаждением выпил два стакана. Он был в ударе. Он чувствовал силу, гибкость, ловкость своего ума. Казалось, ничего невозможного не было сейчас для него.
 - Меха у Покпы купил?
 Бердышов махнул рукой.
 - Что вспоминать!
 - Как торгуешь? Зачем подериза! - воскликнул Гао. - Я такой человек, драться не люблю. Торговое дело тоненькое. Надо хорошо делать. Ты, если дерешься, торговать не можешь!
 Гао тонко улыбался, подергивался и покачивался, как бы в такт какой-то музыке.
 - Если бы я взялся торговать по-твоему, ты бы первый не рад стал, ответил Бердышов.
 Гао испытующе зорко посмотрел на него.
 - Я раньше не дрался. А потом, глядя на тебя, драться научился, продолжал Иван.
 - Что ты говоришь!
 - Насмотрелся, как ты гольдов лупил. "Надо, - думаю, - с умных людей пример взять".
 Иван подлил Гао вина. Собеседники снова выпили.
 - Какой ты хитрый! Терзаешь гольдов, орочен. А случай выйдет, и с меня шкуру сдерешь - это ничего. А тебя тронь - обида!.. Торгашей бить нельзя? Надо тоненько с ними?.. Нет! - вдруг вскочил Иван. Он распахнул куртку, свирепо глянул исподлобья. - Я всех согну здесь в бараний рог! вытянул Иван жилистую руку с мохнатым кулаком. - Ты там объяви. Я знаю, что ты старшина, начальник. Всем объяви, что я их возьмусь подряд мутить... Я из вас таких же черепах себе понаделаю, как вы из гольдов!
 - У тебя силы нету! Зря поговоришь! - "Сейчас я его ошеломлю", подумал купец и льстиво улыбнулся. - Моя хочу помогай, - таинственно зашептал он. - Слыхал, как Дыген помирай? Полиция все знает, - уверенный, что смутит Ивана, продолжал он. - Разве ты беды не боишься? Может быть большая беда!
 Иван прищурился.
 - Когда-то их тут было двое - Дыген и твой отец, - заговорил он. Гао Цзо помер, а Дыгена ухлопали. За отца ты остался. Теперь, гляди, очередь за тобой.
 Торговец опешил.
 - Смотри не попадись тем, кто хлопнул Дыгена, - говорил Иван. Трудно ль лишней пуле найтись? Сколько их было? А? Когда их били, я семерых насчитал. Прилетит восьмая, что тогда делать? Примерно вот из этого винчестера, - протянул Иван руку и усмехнулся, глядя, как испуганный купец вскочил с лавки.
 - Ты чего боишься? Ты сиди... Вот лепешки сладкие... Ну, а праздник скоро у вас? Или уж отпраздновали?.. Ты чего трясешься, паря, заболел? Еще никто тебя не бьет? Не бойся, я сам тебе приятель и всегда тебя выручу. Я слыхал, что тебя беда ждет, что Дыгена хлопнул твой младший брат Мишка. Тоже полиция узнала про это. Говорят, из-за баб они поссорились. Верно, нет ли?
 Гао вспомнил про какие-то дела, стал любезно прощаться и живо собрался домой. Но Иван не отпустил его, не угостив чаем.
 "Нет, - рассуждал Гао, несясь верхом на нартах по льду и уж не думая кутать лицо в меха, хотя жгучий ветер дул навстречу, - наше общество не хочет ничего видеть! Общество чтит меня, но не все может понять, что я думаю. А я не говорю им, потому что всегда помню пословицу, что дракон на мелком месте смешон даже ракушкам... Может быть, дружбу с русскими надо начинать не так".
 Дневной свет слабел. В небе проступила бледная луна в пятнах, как потрескавшееся голубиное яйцо.
 "Иван не беден. Тигр только играет. Иван - тоненький человек, как настоящий китаец! Быть может, надо искать с ним дружбы? С ним в первую очередь?"
 Вечером Иван опять гостил у Кузнецовых, но на этот раз душа Бердышова была неспокойна. Возвращаясь ночью от Кузнецовых, он думал, что дело плохо. Иван не жалел проигранного, хотя спустил все, что было. Сегодня перед Гао ему впервые не хотелось признаваться в проигрыше.
 Бердышов вспомнил, что обязался поставить американцам большую партию мехов. Дел было множество. В городах налажены отношения с купцами, там ждут его весной. Здесь, по окрестным деревням, в торговые отношения втянуты все охотники. Идет целая торговая война из-за гольдов и орочен. В лавку приучены ездить сотни людей. Бросить все - значит струсить, разлениться.
 "Ну, хватит баловать, впрягайся!" - сказал он себе.
 Иван зашел в избу. Анга засветила лампу. На лавке лежал Савоська. Иван растолкал его. Сели ужинать.
 - Савоська, завтра бери моих собак и дуй по всему Амуру - в Мылки, в Хунгари, к себе в Бельго. Объявляй, чтобы тащили мне соболей, как албан, по два меха с головы. А мы наловим калуг, сохатина есть - устроим угощение.
 - Давно бы так! - обрадовался Савоська.
 Он и сам испытывал недостатки от Иванова проигрыша. Ему совсем не нравилось, что Бердышов обеднел. Старик давно подумывал о том, чем бы помочь Ивану.
 - Я их напугаю! Знаю, что сказать! - восклицал Савоська. - У-ух!.. Еще богаче будешь! Нынче соболей много, хорошая охота. Тебе все верят. Знают, что не обманываешь. Ладно! Я всегда говорю: без обмана лучше жить.
 - Да скажи, что кто не привезет, тому мало не будет! Я нынче вспомнил. У нас в Расее был начальник: как проиграется, так гонцов вышлет по всему Забайкалью. Приказывает с каждой овцы прислать по клоку шерсти. И сразу все вернет. Еще богаче станет! И людям не шибко убыточно...
 * * *
 Утром Айдамбо приехал к Бердышову. Он еще ничего не знал про Иванов проигрыш.
 - Я хочу жениться на Дельдике! - с чувством сказал он.
 - Ты еще молодой, - ответил Иван.
 - Но я самый лучший охотник! - воскликнул Айдамбо.
 - Я этого не знаю.
 - Как не знаешь? А это что?
 Айдамбо достал из мешка соболей.
 - Это ты сам добыл?
 - Конечно, сам! Бабушка, что ли?
 - Да, я еще слыхал, что ты скупой. Как же жениться скупому?
 - Кто скупой?
 Айдамбо выворотил весь небольшой, но драгоценный ворох пушнины и с презрением кинул Бердышову на стол.
 - Ну, теперь девушку отдашь?
 Иван молча забрал меха, смял и, не глядя на них, отбросил в сторону, будто это были старые тряпки.
 - Верно, девчонка хорошенькая, - сказал он наконец, - но только когда ей будет семнадцать лет, тогда отдам. Тому отдам, кто привезет хорошие подарки.
 "Что же ему надо еще?" - думал Айдамбо.
 Дельдика, слушая весь этот разговор, невольно вздохнула. За последнее время ей стал сильно нравиться Айдамбо. Она забывала свою детскую дружбу с Илюшкой.
 - Ну, а если я стану русским, тогда отдашь? - в отчаянии спросил Айдамбо.
 Иван засмеялся.
 - Тогда отдам! Попробуй стань русским!
 "Но как стать русским? Даром, наверно, никто русским не сделает?" Айдамбо решил, что надо снова идти на охоту, добывать меха, пока звери еще не линяют. Но ему хотелось хоть немного побыть с Дельдикой. Выйдя, он пожалел, что погорячился, кинул меха, не уговорившись о цене. Но он надеялся, что Иван не обманет.
 * * *
 Савоська объехал всю округу. Несмотря на яростные старания купцов распустить устрашающие слухи об Иване, их никто не слушал, гольды по приглашению Савоськи съехались к Бердышову со всех деревень.
 Улугу первым привез албан. Он знал, что Бердышов убил нойона. Это было важней всего. Знал он также, что Иван не насилует детей, не бьет и не отбирает жен. Это же знали и все другие гольды. Савоська так расписал про беду Ивана, что всем захотелось выручить его.
 Старая изба Бердышова полна народу. Тут и Бельды, и Сойгоры из Мылок, и все бельговские.
 Иван сидит в богатом гольдском халате с сероглазой дочкой на руках.
 - Ну, что нового? - спрашивает он гостей.
 - Наса-то какой нова! - кричал Писотька. - Тайга-то сыбко холодно нынче.
 У многих гостей лица обморожены. У Писотьки на щеках черные лепешки.
 - Ну, а как там Денгура?
 - Его совсем больной. Собаки его, однако, две версты волоком тащили.
 - Вот будет знать, как свататься! Ты ему скажи, чтобы он ко мне приехал.
 - Ну, а ты нам расскази це-нибудь, - просил Писотька. - Це нова Миколаевское-то Хабаровке?.. Ты теперь наса купец, как придес, долзен говорить, где це...
 Гольды засмеялись, повторяя:
 - Купес! Купес!
 - Таргаса! - крикнул Дандачуй. - Хоросо говорить, у-у, сыбко хоросо надо!
 - Ну це, как там?.. Це слыхать? Царь-то батюска? Какой Миколавским слух был - негра церного видал, нет ли?
 - В Петербурге был смотр войскам, - стал рассказывать Иван.
 Он взял пример с китайских торговцев. Когда интересных новостей не было, он рассказывал старые сказки, переделывая их на ходу, или сообщал слышанные в городе политические новости, до которых гольды всегда были большие охотники.
 - Че солдат рассказывал?
 - Ага, солдат!.. Петербург знаешь? Так приезжал туда в гости к нашему царю немецкий император. Это у них омуту* царь. И вот смотр войску устроили. Сперва перед смотром был молебен. Тысяча попов богу молилась, пели поповские песни. Молебен такой служили.
 _______________
 * О м у т у - как, одинаково, словно (гольдское).
 - Батька такой? Такой поп?
 - Архиреев собралось со всех областей, наша земля нескончаема.
 - У-у! Расея-то! Церт ё знат! - соглашались гольды.
 - Ну вот, молебен окончился, и генералы разбежались по местам. Министр военный подает команду...
 - Министр цо таки? - спросил Писотька.
 Иван говорил то по-русски, то по-гольдски.
 - Войско колыхнулось, музыка заиграла, забили барабаны, земля затряслась!.. - Иван вскочил и, с силой взмахивая ногами, ступил несколько шагов. - Вот так шагают, стекла на втором этаже звенят, это идет гвардия! Ну, и пошло и поперло!.. Идут и рекой и по берегу - все заполонили. Штыки блестят, как Амур течет. Все, что в городе было, прошло... А царь поглядывает за немцем, за императором-то, как, действует ли на него, нет ли? Видит, еще нет. Ну, государь махнул платочком: "Пусть, дескать, с тайги еще войско выведут". Ну, и опять повалило... Ну, беда!.. Генералы считали, считали - им цифири не хватило. Они друг на друга стали раскладывать, и опять не хватило. Немец говорит: "Паря, русские бабы дивно сыновей понаделали". А русские все идут и идут, а ряды широкие - и солдаты, и казаки на конях, и пушки на баржах тянут. Они за городом, на озере, спрятаны были. Там такое здоровое озеро - царева рыбалка, никого туда не пускают без дела. Кто заедет ловить, невод отберут и надают горячих.
 Немецкий-то император глядит - дело к ночи. Он позевывает и че-то от музыки на одно ухо плохо слышит. А уж вовсе темнеет. Он и говорит: "Докель же оттуда, из этой тайги, народ валить будет?" Наш-то царь подзывает генерала и говорит: "Сибирское-то войско пошло, нет ли?" - "Нет, - говорит генерал. - Главное-то не тронулось, только расейские одни, да и то не все. Куда там!.." Генерал старый, с усами, - знает, что ответить!.. Наш-то царь немцу и сказывает: "Тогда, мол, прервемся, а то спать не придется. У нас в тайге еще дивно народу, за каждой лесиной по солдату. И все охотники: как стрелит, так прямо в переносицу гадает". Ну, немец-то и говорит: "Признаюсь, ваша сила здоровей".
 - Ух, хо-хо! У-у! А-на-на! - закричали обрадованные гольды. - Церт ё знат! Немец-то говорит: не могу воевай!
 - Ванча, наша сила большо-ой!
 - Китаец-то говорит: у него народу много, как думай?
 - Русский, знаешь, хлебный человек, отчаянный!
 - У нас народу больше!
 - Пускам ли, рузьям палить - хоросо могу!
 Гольды долго еще кричали на все лады.
 Айдамбо между тем с немым восхищением все поглядывал на Дельдику.
 - Что ты им рассказываешь? - спросил Тимоха Силин, зашедший поглядеть, что тут за сборище.
 - Да вот учу про царя, - отвечал Иван, - чтобы знали, какая у русских сила, царя бы хвалили, да и меня боялись, тащили бы меха. Надо с кого-то проигрыш взыскивать. Не с тебя же?!
 Васька Диггар, приехавший с Горюна, захмелел и подсел к Ивану. У него острый голый подбородок, острый горбатый красный нос, скуластые красные щечки, лицо безбровое и карие глаза без ресниц. Он верткий и болтливый.
 - Продай Дельдику, - попросил он. - Мне! Обязательно!
 - Кому?
 - Мне!
 - Когда семнадцать лет будет, тогда пойдет замуж. По русскому закону еще мала, нельзя отдавать.
 - У-уй! Я же тебе много мехов дам.
 Айдамбо с ненавистью наблюдал за Васькой.
 - Ее много народу сватает, - сказал Иван, - но не знаю, кому отдавать придется.
 - Хитрый! А-ай! - восклицает Диггар. - Дразнишь всех. Отдай...
 - Да какой же ты жених? Эх, ты!
 Иван потрепал его рыбокожий халат и начал его высмеивать. Смущенный такими шутками, Васька убрался прочь, чувствуя, что некстати начал: он легко отступался от своих намерений.
 Айдамбо пытался что-то сказать ему, но Васька не захотел разговаривать и отвернулся.
 - У тебя собаки плохие! - крикнул ему Айдамбо. - Я тебя на своих всегда перегоню.
 Васька вспылил:
 - Что ты сказал?
 - Ну, давай наперегонки!
 - Моя упряжка сегодня с Горюна прибежала, сильно утомилась. Мои собаки лучше... Твои плохие!
 - Твои собаки уже отдохнули. Я тоже вчера издалека приехал.
 - Тебе дорога знакомая.
 - Если ты обгонишь, я всех своих собак из ружья убью! - со страстью воскликнул Айдамбо.
 "Ах, какой он гордый! - подумала Дельдика. - Но как жаль, что грязный ходит, с косой и в рыбьей шкуре!"
 Молодые гольды уехали на озеро устраивать гонки.
 - Девушка хорошая, - ласково обнимая Дельдику и похлопывая ее по спине, говорил Бердышов. - Только давно мне за нее никто подарки не несет. Я, однако, сам на ней женюсь.
 - Эй, не женись, не женись! - закричали гольды, видя, что Иван обнимает девушку.
 У них существовало многоженство, и они принимали слова Ивана за чистую монету.
 - Я привезу тебе подарки! Панты привезу. Отдай мне! - пропищал Писотька.
 - Нет, однако, сам женюсь, не утерплю, - продолжал Иван.
 Девушка, краснея, старалась отстраниться от него.
 Анга не сердилась на мужа, хотя была ревнива. Ей и неприятно было, что Иван так ласкает девушку, но она знала, что он хочет снова разбогатеть и пугает женихов Дельдики, чтобы везли подарки.
 - Совсем не как отец обнимаешь! - кричал Писотька.
 Среди гостей появился Денгура.
 - Ну, ты поправился? Тебя, говорят, собаки разбили? - спросил Иван. Я слыхал, ты больной и помираешь?
 - Выздоровел! - отвечал старик.
 Высокий, худой, с острой головой и крупным носом, Денгура в своем толстом ватном красном халате выделялся из всей толпы.
 * * *
 - Отдай за меня дочь Кальдуки, - попросил Денгура, когда все разъехались.
 - Ты что, опять жениться задумал?
 - Конечно! Чем я не жених? Деньги есть! Халаты...
 Серебряные серьги украшали большие черные уши Денгуры. На руках старика - браслеты и такое множество перстней, что пальцы его, как в кольчатой серебряной чешуе.
 - Да, ты хотя и старик, но крепкий, - говорил ему Иван. - Да еще и не сильно старый. Сколько тебе, седьмой десяток? Пустяки! Еще кровь играет!
 - Отдай ее за меня!
 Иван взглянул на него с деланным удивлением.
 - Что же ты ко мне приехал? Ты езжай к Кальдуке.
 - Можно? - обрадовался старик.
 - Конечно, можно.
 - А ты мне поможешь?
 - Конечно!
 - Спасибо тебе, Ваня! - Денгура был глубоко тронут. - Шибко мне дочь Кальдуки нравится. Тебе буду богатые подарки таскать.
 - Вот и на здоровье, если нравится.
 - Че, Ваня! Верно! - пьянея от счастья, воскликнул Денгура. Говорят, русские нынче тоже женились?
 - Женились.
 - Я слыхал. И я хочу!
 - Верно! На людей-то глядя. Чем ты хуже! Но только ты никому не говори, что я тебе буду помогать. Я так все сделаю, что на будущую зиму она станет твоей женой. А пока придется тебе подождать. Но сначала съезди к Кальдуке.
 - Я уж ездил!
 - А ты скажи, что я согласен.
 Белые собаки помчали Денгуру в Бельго. Старик сидел на ковре, поджав ноги. Погонщик гольд бежал рядом с собаками, покрикивая на них.
 - Еще старого порядка у них вроде придерживаются, - сказал Иван жене. - Гляди, как они старосту возят.
 Гольд все бежал вровень с собаками.
 - И не отстает. Вот бегун!..
 * * *
 Когда Кальдука гостил у Ивана, он не поминал про сватовство Денгуры. "Сейчас все меня уважают, - думал он, принимая подарки, угощения. - А если я скажу про Денгуру, станут насмехаться, могут еще вспомнить, как собаки убежали за зайцем, и хоть я не виноват, но и меня как-нибудь приплетут. Довольно насмешек! И так всегда издеваются..."
 В глубине души Маленький все-таки сожалел, что сватовство Денгуры, которое так хорошо началось, неожиданно нарушилось. Старик обещал большой калым, можно было бы заплатить долги и пожить сытно. Денгура - человек богатый, степенный, не то что молодые женишки, живущие тем, что сами бегают в тайгу.
 И вот вдруг Денгура снова примчался в Бельго. В память былых лет Кальдука встал перед ним на колени.
 - Я на сватов не надеялся, - говорил Денгура. - Обманщиков много развелось. Даже старик стал обманывать. Я сам все лучше сделал. Сам сговорился с Иваном.
 Кальдука и Денгура на радостях обнялись.
 - Хорошо, что Иван надумал так благородно поступить, - со сладкой улыбкой говорил Кальдука, покуривая душистый табак купца.
 Ему, однако, не верилось, что Иван так быстро решает отдать Дельдику. "Не обманывает ли Денгура? Он в старое время всех путал. Может, вспомнил, как начальником был".
 - Поедем к Ивану! - воскликнул Кальдука. - Там обо всем хорошенько договоримся.
 Кальдука стал проворно собираться. Он заискивал перед Денгурой, хихикал, круглая головка его с седой косичкой на слабой, морщинистой шее тряслась от волнения. Он желал поскорее узнать, не надувает ли его почтенный гость.
 Денгура остановил Кальдуку и опять, как в пришлый раз, велел своему работнику позвать торговцев. Пришел Гао-толстый. Денгура приказал принести для Кальдуки риса.
 "Да, пожалуй, верно, жениться задумал, если делает такие затраты, соображал Маленький. - Или еще хуже обманывает?"
 - Сейчас поеду на Додьгу! - Маленький побежал закладывать собак.
 Из лавки выскочил младший торговец.
 - Он еще даст тебе много товаров, деньги даст, - говорил он. - И если ты не дурак, попроси Денгуру скорее заплатить за тебя половину долга в лавке. Хорошенько попроси, он все тебе сделает. А то буду бить тебя, как паршивую суку!.. Весь долг не проси, только половину, хота бы половину!
 Торговец не хотел, чтобы сразу был уплачен весь долг: это было бы невыгодно. "Тогда нельзя будет, - рассуждал он, - подурачить Кальдуку! А половина может оказаться не меньше всего долга! Надо только уметь торговать! К тому же Денгура очень богат, а свадьба - это подарки, угощения. Да еще другие будут покупать. Все так напьются, что пойдут с просьбами в лавку, и тогда к их долгам можно приписывать сколько хочешь. Пьяные будут! Потом на это сошлемся, когда станут спорить, что много за ними записано: ничего вспомнить не смогут!"
 - Не забудь, что мой старший брат помог тебе, - наговаривал торгаш. Это он потребовал от Денгуры большой торо для тебя. Помнишь?..
 Кальдука в рваной шубе нараспашку, стоя на полозьях нарт, помчался на Додьгу. За ним летела упряжка белых псов Денгуры. В отдалении лениво бежали три собаки, волочившие нарту с девками. Дочери Маленького поехали повидать сестру.
 - Девку отдавай, пожалуйста, - попросил Кальдука, явившись к Бердышову.
 - Твоя девка, ты ее и отдавай, - ответил Иван.
 - Так можно брать торо? - в восторге воскликнул Маленький.
 - А что он дает тебе за нее?
 Кальдука расплылся. Он заговорил про выкуп за невесту. Счастливая хитрая улыбка не сходила с его лица. Так приятно было перечислять котлы, халаты, материи, разные дорогие вещи, которые станут собственными.
 - Ну, все это пустяки, мало дает! - сказал Иван. - Я смотрю, Денгура, ты невесту хочешь даром взять.
 Богач растерялся. Кальдука Маленький, чувствуя поддержку, закричал.
 - Верно! Торо плох, мал!..
 Начался спор.
 - Долги за меня заплати! - осмелел Кальдука. - Хотя бы половину...
 Бердышов сказал Денгуре, что согласен отдать за него дочь Кальдуки, но при условии, если о сговоре никто знать не будет и если Денгура согласится ждать свадьбы и вдвое увеличить торо.
 - Но только еще через год. До этого никто знать не должен.
 Долго спорили.
 Наконец Денгура поддался.
 - Теперь зови невесту, - попросил он.
 - Э-э! Нет!
 - Дай хотя бы поговорить с невестой... Посмотреть на нее. Ведь даю такие деньги! - говорил Денгура.
 - Нельзя...
 - Но ведь я жених...
 - Вот, гляди в окно. Видишь, она гуляет с сестрами. Та, которая в салопе. Вон в бархатном!.. Что, хороша?
 Дельдика с сестрами гуляла по релке. Косая Исенка и Талака подхватили ее под руки.
 - А разговаривать с ней не смей, а то испортишь все дело. Только знать можешь, что она твоя будет. Должен понимать! И молчи. Я отдам ее тебе на тот год, и, паря, так устроим, что всех одурачим.
 Услыхав, что Иван ради него хочет всех обмануть, Денгура обрадовался. Он полагал, что лучший человек на свете тот, кто ловко обманывает.
 - Только молчи! Я тебе скажу по душам: она девочка, а ты старик. По русскому обычаю это нехорошо. Но уж если надо тебя удовольствовать и выручить Кальдуку, то я постараюсь.
 - Надо скорей! - просил Кальдука.
 - Нет, скорей нельзя. Я до тех пор не выдам ее замуж, пока всем не будет видно, что по-другому нельзя поступить. А как я это устрою - мое дело!.. Как раз год пройдет, не меньше. А ты, Кальдука, бери торо. Но молчи! А если обмолвишься, свадьбе не бывать. Весь торо придется обратно отдать.
 Гольды уехали.
 * * *
 - Савоська, а ты у Туку был? - спросил Иван, нахмурившись.
 - Был!
 - Велел ему дань мне привезти?
 - Велел.
 - Почему же он не привез?
 - Не знаю, что такое.
 - Он, наверно, не любит меня. Не хочет, чтобы русский купец хорошо торговал. Наверно, доволен, что меня обыграли. Продался Ваньке Гао?
 Бердышов решил проехаться по деревням и расправиться с теми, кто не привез ему дани.
 Иван и Савоська приехали к Туку. Это был охотник, живший с семьей в Мылках.
 - Ты почему албан не привез? - спросил Иван у гольда, состроив страшную рожу.
 Дети Туку закричали и заплакали, видя, что их отца хочет обидеть чужой человек.
 - Тебя сейчас повешу! - спокойно сказал Иван. - Савоська, принеси веревку.
 Бердышов схватил Туку под мышки. Туку забился, как пойманный зверек.
 - Отда-ам... Сейчас все отда-а-ам! - завопил он.
 - Нет, теперь поздно!
 - Отда-а-ам! - плакал Туку.
 Савоська принес веревку и стал со слезами на глазах просить за гольда. Сбежались все жители Мылок.
 Но Иван, к ужасу детей, накинул старику петлю на шею.
 Савоська схватил Бердышова за руки.
 - Не смей! - закричал он.
 - За тебя просит, - ухмыльнувшись, сказал Бердышов. - Но помни мое слово: если кто-нибудь не исполнит того, что я велю, - того повешу! И всем так скажи. - Он больно хлестнул гольда веревкой по спине. - Да помни в другой раз, если велю привезти налог, старайся! Захочу - могу тебя повесить! Буду собирать дань - все должны платить!
 - Вот хорошо, Ваня, что не вешал его! - радовался Савоська, когда уехал из Мылок и снег на крыше дома Туку слился с сугробами. - А то нехорошо сказали бы про тебя, что ты, как Гао.
 - Без строгости тоже нельзя, - отвечал Иван. - Я должен торговать. Значит, другой раз надо и побить должника и веревкой ему пригрозить. Пусть знают, что, если не угодят, им попадет! А может, и на самом деле удавить кого-нибудь придется, - усмехаясь, сказал Бердышов. - Кто грязного дела боится, паря, тому богатым не быть. Я всегда стараюсь помочь людям. Они это видят, ко мне идут и продают мех а подешевле, лишь бы с хорошим человеком побыть. Так что хорошим человеком быть выгодно. За меха приходится платить дешевле! - усмехаясь, говорил Иван. - А кто не верит, что я хороший, - тому бич и петля!
 После этой поездки Ивану доставляли все новых и новых соболей, выдр, лис, рысей. В солнечный день он возился у своего свайного амбара.
 - Ну как, вернул богатство? - подходя, спросил Егор.
 Иван засмеялся, открыл дверцу. Черные хвостатые соболя висели плотными рядами.
 - Все вернул, да еще с прибытком! Амбар трещит!
 ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
 Ветер бушевал с такой силой, что проснувшейся Настьке казалось, будто леший чешется боками о бревенчатые стены избы. Со страха девчонка полезла к матери и обняла ее покрепче. Ветер гудел, бил в передний угол избы, потом так загрохотал, словно где-то покатились бревна.
 Егор проснулся раньше обычного.
 "Всю весну дуют сильные ветры, - думал он. - Земля эта мокрая, жесткая, жить на ней трудно. Отец говорит, потому она и была свободна. Никто тут жить не хотел. Зимой ветры и летом ветры. Ветер сожжет, иссушит. Может, и вовсе выдует мою землю? Вот я трудился со всей семьей и поселил здесь сыновей, а что это за место, толком не знаю. Первый год пришли осмотрелись. Другой год кое-что собрал. На третий год ярица, гречиха, овес ладно вызрели. Земля стала помягче, стала родить. Первые-то годы хорошо родить должна, а что дальше будет, как узнаешь? Вот мы все болот боялись стали на юру пахать. А может, и зря? Ветер наверху-то. На низу топь, а вверху - ветер. Как хочешь, так и живи. Хочешь вольной жизни, ступай, ищи такую землю, возделывай ее. Так уж заведено у людей: хочешь воли - сам себе ее произведи. Покажи, что ты можешь, тогда и другие люди в твою вольную жизнь поверят. Начни новое и на этаком месте. Верить надо - за труды бог воздаст нам..."
 Утром вся семья шла на работу. Голые вершины лиственниц в сумрачное ветреное утро торчали над лесом. Переселенцы жгли костры, корчевали, шире расчищали свое поле. Как-то тяжело было на душе у Егора. "Быть не может, чтобы такой великий труд мы положили зря! - рассуждал он. - Но выдуть нашу пашню может. Вон как крутит, прямо на глазах метет с нее".
 Сердце Егора словно обливалось кровью. "Неужели я напрасно здесь поселился?" - приходило ему на ум. Но он убеждал себя: "Нет, ничто зря не бывает, и я не должен отступиться. Раз приведен сюда человек такой, как я, что не могу бросить дело на полдороге, значит, тут я и должен все исполнить, осилить эту топь да чащу, разделать ее".
 Егор разгибался, оглядывал громадную реку, полную плывущих льдин. "Неужто здесь нет никакой мне подмоги?"
 Леса, воды, льды - кругом была пустыня. Но сам он бодрил семью, утешал всех, подавал пример труда и терпенья, никому не выдавал своих дум. Он как бы все грехи и сомнения брал на себя. Семья, казалось, была спокойна.
 Только дедушка Кондрат замечал, что у Егора неладно на душе. Он не ведал причину Егоровых забот. Старик привык видеть много недостатков здешней земли. Она ему до сих пор не нравилась. Но дед надеялся, что его-то сын Егор уж должен с ней справиться.
 - Эх, Егорушка, родимец! - изредка приговаривал он.
 По труду Егора дед видел, что у того есть надежда.
 "Да, никто тут жить не хотел, - продолжал свои думы Егор. - И вот эту землю, что никому не нужна была, мужик дерет, пашет, сушит и превращает в богатство. Поднять бы эти земли, завести на них все, что есть в жилых краях, вырастить детей!.. Ладно, что хоть подкармливает тут нас тайга мясом, заработок дает, но надеяться на охоту нельзя, а то изнищаешь и будешь гол, как гольды".
 Егор, как и все мужики, ловил лис вблизи деревни. Бывало, попадались ему и чернобурки. Силин в эту зиму добыл двенадцать лисьих шкур. Но никто из крестьян не хотел жить только пушным промыслом, хотя дело это казалось доходным. Каждый на деньги, добытые от продажи мехов, старался улучшить свое хозяйство, больше распахать пашни, набраться силы самому, чтобы летом работа спорилась.
 - Я тут оздоровел на зверях-то! - говорил Тимошка.
 К весне все крестьяне выглядели бодрей, чем, бывало, в эту пору на родине.
 "Дома мы зиму сидели другой раз без дела, - воспоминал Егор. - Были в кабале. А тут лови рыбу, гоняй почту, бей зверей. Зимой занятия денежные. Да вот и весна..."
 Тут Егору вспомнилось, как Барабанов уверял его, что справедливой жизни и тут не бывать, что земля на Амуре плохая, и если казна не даст помощи - народ пустится в грабежи и торгашество.
 Федор полагал, что так и надо делать, - пусть все видят, какие тут тяготы и мучения.
 - Они, окаянные, гнали нас сюда, думали, поди, что мужик им пятерней расковыряет эту топь да камень, - таковы были обычные речи соседа. - А мужик-то желает себя вознаградить. Он себе найдет тут занятия!.. И никакой новой жизни быть не может. Попробуй укрась эту землю, заведи в ней справедливость! Приедут и сядут тебе на шею, найдутся душегубы! Они только и следят, не завелось ли где что. Нет, Егор, ты ее укрась, эту землю, да так, чтобы никто не видал. А лучше себя самого укрась, свой карман, брюхо наешь потолще, чтобы видели, кто ты такой есть! По брюху-то сразу видно, кто умен, а кто глуп. Живи так, чтобы себе побольше, не думай про справедливость. Все люди грешны, и мы с тобой. Значит, не мы это заводили, и не нам придется отвечать. Не губи, Егор, себя и детей! А то вот как на новом-то месте да придется им батрачить... Ты лучше уловчись и вылазь наверх, а другая волна народа дойдет сюда - ты ее мни под себя. Вот как надо! А то угадаешь под чужие колеса. Ты жалей не народ, а себя. Пусть всякий сам о себе на новой земле подумает... Эх, мне бы твою силу! Досталась она не тому, кому надо!
 Егор не соглашался с Барабановым, но и не осуждал соседа, полагал по старой дружбе, что не так он плох, как толкует, что чудит более. Ведь Федор свой брат, сам дерет чащу... Просто Федор суетливый, да и не крепок, жена его покрепче, а сам он все хочет торговлей заняться, настойчивости нет, терпения не хватает. Вот он и выдумывает. Но иногда Егора зло разбирает на соседа. Федор и в самом деле забывать начинает, что крест носит. И тогда Егор косится... А Федор, кажется, потрухивает. Бабы их бранились часто, а мужики в память совместного великого пути через Сибирь прощали все друг другу.
 Егор работал, старался, сухое могучее тело его изнемогало от напряжения. А Барабанов раздобрел, сам торгашил, обижал людей, искал случая утолить свою корысть. Он давал приют беглым каторжникам и заставлял их работать на росчистях, на пашне за харчи.
 - Это разлюбезное дело! - говаривал он. - Принайми и ты, Егор, бродяжек.
 - Нет, мне не надо, - отвечал Кузнецов. - Я сам слажу. Подневольный человек мне не помощник, он мне только радость отравит. Я уж как-нибудь со своей семьей.
 Егор знал, что жадные, хищные богачи могут завестись и здесь. Но знал он и другое: что основа жизни должна быть тут кем-то заложена не из большой корысти, а из желания жить вольно, справедливо. На это полагал он свою жизнь. Он не хотел мять под себя других. Он желал, чтобы его род стал корнем народа, его сутью, плотью.
 "Мне тошно обмануть человека, давить его. Я пришел сюда потому, что тут место вольное. Река, горы... Зверь в тайге, рыба в водах. Край неведомый - мне радость лишь одна, если я это все тут открою!.. Зачем же я стану хапать, когда я из-за хапуг старое кинул?"
 Пошел, лед на Амуре. Река очистилась. Синие, зеленые и белые льдины дотаивали в переломанных тальниках. Верболоз зеленел от множества мохнатых сережек.
 На новых, намеченных к расчистке клиньях еще стояла топь, торчали синие кривые акации, белые дудки трав с седыми венчиками, прошлогодняя лебеда, голые побеги осин и орешника, обвитые виноградом, как сухой бечевкой. Колыхалась трава на кочажнике. Весна, зелень, жизнь. Над рекой тишина. В жаркую погоду из тайги тянуло свежестью.
 Летели птицы. Они неслись громадными караванами и в узком месте над рекой, между каменными быками дальнего берега и додьгинским холмом, сбивались так, что казалось, стояли в воздухе сплошной тучей.
 Покой и радость были в сердце Егора, когда после корчевки сидел он по вечерам у своей бездворой избы, у костра, а вдали дымилась его пашня и темнел голый лес. Две полосы, вспаханные Егором, широко разошлись по релке. Эти полосы Тимошка Силин прозвал "Егоровы штаны". Сейчас они особенно походили на бурые меховые штаны.
 "Я поднял эту землю, раскрыл, раздвинул лес, словно вырыл из глуби топей пашню свою", - и Егор верил, что не зря душа его радуется после каждого трудового дня.
 Шли тяжелые низкие тучи. Сопки за рекой казались маленькими буграми по сравнению с тучами, тянувшими за собой по ельнику черную лохматую проредь.
 Вода все прибывала. В тайге забелели первые цветы. Ворона вылетела на релку.
 "Га-га!.." И вдруг со злобой: "Кагр... кагр!" - закричала она, видя, что Егор ставит коня и соху на мокрую вязкую пашню. Васька кинул палку и попал вороне по крыльям.
 На Мылке, как бы играя в хороводы, плыли табуны белых лебедей.
 Лопнули почки на тополях, таволга дала листья. В берег бились волны. Прибой раскачивал наносник и карчи так, что груды их попеременно вздымались, и деревянный вал пробегал вдоль берега, пряча в себе ударявшую в берег волну. Только изредка меж бревен взлетала седая прядь с ее гребня.
 По ярко-синей плещущейся реке, в волнах, тихо брел маленький пароход с большой черной баржей. Над рекой грянула солдатская песня. Подголосок лился, хватал за сердце. Переселенцы бросили работу.
 - Эх, служивые! - с удовольствием говорил Пахом. - Солдатики!
 - По-расейски поют!
 "Солдат да мужик - вот и Расея", - думал Егор.
 Солдаты долго не могли подвести баржу к берегу. Мужики полезли с обрыва, чтобы помочь. Долго кричали, махали руками, спорили и, наконец, решили поставить лодку, чтобы через нее перекинуть сходни.
 - Прыгайте, - сказал Силин.
 Какой-то плотный, невысокий солдат, оглядев пенившийся прибой, сильно разбежался и прыгнул с баржи прямо на берег. За ним через волны стали скакать другие.
 - Ой, ноги поломают! - воскликнула Наталья.
 - Вот уж расейские! Все нипочем, удалые! - заговорили бабы. - Ух, летают!.. Вон он идет, даже сапоги не замочил.
 - Эх, а энтот в воду ка-ак бултыхнулся!..
 "Ох, смертушка моя!" - думала Пахомова дочь Авдотья, наблюдая солдат.
 - Эка! Ну, сорвиголовы!
 - Куриц, Агафья, загони, - сказал Барабанов жене. - А то сейчас все разворуют. Солдат - вор... У него первое - украсть.
 - Церковь строить приехали. Вот и церковь у нас будет, - сказал Егор. - Станет место жилое.
 Солдаты высадились. Ветер расходился, и белые гребни волн, как белые звери, прыгали с реки на баржу и на берег. Баржа покачивалась, скрипела, стонала. Пароход ушел за остров, кинул там якорь и стал на отстой.
 Пошел мелкий дождь. Мокли пашни, черная земля текла под ичигами пахарей, и сквозь нее проступала скользкая глина. Ветер разогнал тучи, выглянуло солнце и, как бы смиряя, успокаивало природу.
 - Слаба здесь земелька-то, - замечал, возвращаясь домой мимо Егоровой новой росчисти, Барабанов. - Чем выше заползаем на релку, тем земля хуже. В прошлом году драли - перегноя больше было.
 Сам он новых росчистей не делал.
 - На болоте мертвая земля. Вот и надо ее живить, - отвечал Егор.
 ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
 С первым пассажирским пароходом на Додьгу приехали старые знакомцы крестьян - рыжий богатырь-поп, исправник и чиновник, ведавший переселенцами, - Петр Кузьмич Барсуков.
 Под берегом белеют палатки, виден шест с флагом, черная баржа стоит на якоре. Солдаты носят с нее грузы, сводят лошадей. Солдат с ружьем сидит у сходен. Дымит походная кухня. Весело, многолюдно стало на релке.
 Переселенцы жгут, корчуют заросли, пашут землю, врубаются в глубь тайги.
 - Этот корень я не осилю, - говорит дедушка Кондрат. - Мишку бы надо. Эй, Петрован, веди медведя!
 Внук побежал к избе и привел зверя. Егор вырастил медвежонка и обучил его корчевать.
 Подошли поп и господа.
 - Вот зверь лесной на службе человеку, братия!
 - Ну-ка, Миша! - улыбается Барсуков.
 Он бодр, полон той энергии, которая бывает у городских людей во время первых весенних разъездов.
 Тучный исправник, приседая, уставился на зверя желтыми зрачками. Медведь налег на вагу. Громадный пень с треском поднялся, вздымая корни. Зверь с ревом подлез под него, выворотил, перевернул и злобно стал рвать корни из земли. Все смеялись.
 - Ну уж это он сам! Этому я его не учил, - сказал Егор. - Умный медведь, сам догадался. Васька, поди принеси ему юколы.
 Зверь сидел на задних лапах и, слюнявя сухую рыбу, толкал ее в пасть. Вокруг жались лохматые собаки и с вожделением поглядывали на лакомство, завидуя.
 Барсуков дал медведю кусочек сахару.
 - Ну, теперь, Мишка, пойдем лесины валить, - сказал Егор.
 Барсуков покачал головой, глядя, как медведь пошел за Кузнецовым не на цепи или веревке, а послушно, как собака.
 Земля оттаивала. Уже не попадалось корней со льдом. С корчевки несло перегноем, прелью березовых листьев, соками, смолой. Густо пахла лиственница, мягче, прянее - пихта.
 - Дала земля запах, разогрелась, - толковал дед Кондрат барину. Зверь корень поднял, как лежачую дверь открыл. Так и подуло, как из подполья. Конечно, видать, на этом месте ладный перегной. Вот так и лазаем по релке, ищем, где земля получше. Пашня-то, гляди, штанами и разошлась!
 Солнце светило ярко, отражаясь в медных солдатских котелках. Сидя поодаль широким кружком, солдаты ели деревянными ложками кашу.
 - Видали, братцы? У мужиков медведь работает, - говорил розовощекий русый солдат, тот самый, что первым прыгнул с приставшей баржи. - Зверь землю корчует, кусты рвет с корнями. Я поглядел - прямо диво! Вот приспособились!
 - Ты уж, Сукнов, все разглядел!
 - Разведчик, так уж и есть разведчик.
 - Занятно, братцы. Зашел на берег, гляжу: земля перепахана, дымки видать, народ сеять собрался... Давно уж я не видал вспаханной земельки!
 Солдаты радостно улыбались, слушая товарища. Два года жили они, то строя посты на морском побережье, то выполняя другие работы в разных местах края. В прошлом году их посылали на Уссури и Ханку разгонять шайки хунхузов. Там зимовали, а весной весь взвод направили в низовья Амура строить церковь.
 "Словно я тут уж жил когда-то, - думал Сукнов. - Все вроде знакомое, свое".
 Нравилась ему тут и земля, хороши были лес и река - славное место избрали поселенцы.
 - Эй, разведчик! - окликнул его Лешка Терентьев, сытый солдат с тонкими губами и маленьким горбатым носом, повар и пекарь. - А ты там не разведал насчет баб да девок?
 Солдаты густо и дружно загоготали.
 - Опять, братцы, хлеб сырой, - ворчал худой пожилой солдат. - Будто и пекарня своя. Ты, Терентьев, меня бы печь позвал, если сам не умеешь.
 - Поди ты!.. - с насмешкой отмахнулся Лешка. - Без тебя управимся.
 - Вор известный, - бормотал солдат. - Опять, поди, муку на водку променял.
 Лешка ведал закупкой провизии, харчами и всей амуницией. Он коренастый, плечи широкие. На узком лице, как два пузыря, выдуло толстые щеки.
 - Здоровый мужик! - говорили про него солдаты.
 Строить церковь решено было на холме вблизи гольдского стойбища, над озером. Часть солдат уже работала там, заготовляя бревна для постройки. Туда же собирался поп: он говорил, что пока разобьет на Мылках палатку-церковь.
 Баржа с кирпичами, с конями и с разными материалами сидела глубоко. Ее пришлось разгружать в Уральском, прежде чем вводить в мелководное озеро. Часть грузов оставалась в деревне. К вечеру солдаты закончили разгрузку. Они поднимались на релку, смотрели, как пашут и корчуют переселенцы. Приезжали солдаты с другой стороны реки. Там два взвода рубили просеку для телеграфа. Офицеры жили в десяти верстах выше, где в этом году продолжала работу экспедиция по промеру фарватеров. Все солдаты были из одного строительного батальона.
 Около рвущего корни медведя стоял хохот. Солдаты наперебой угощали его. Лешка ткнул разок в морду зверя палкой.
 - Тятя, они нашего медведя обижают, - насупилась Настька.
 - Ты, солдат, не балуй, - строго сказал Егор.
 По могучей фигуре его, по спокойной, серьезной речи да и по огромному, хорошо вспаханному полю солдаты видели, что с этим мужиком шутки плохи. Они притихли, наступило неловкое молчание. Но никто не обиделся на Егора. Каждый увидел в мужике как бы свою родню, старшего, имеющего право так говорить.
 - Вот дядя так дядя! Такой даст тебе пуху, - говорили солдаты Лешке, отходя от кузнецовской росчисти.
 "Не связывайся с солдатами", - не раз советовал Егору сосед Барабанов. Но Егор солдат не боялся.
 - Зачем ты так на них? - оговорила мужа Наталья.
 - Солдат - он есть солдат, отрезанный ломоть, - молвил Егор. - Дай-ка ему потачку! Видишь, медведь-то работник, а он ему в рыло дубиной.
 - Медведь - тоже люди, - подтвердил Савоська, - только у него рубаха другая.
 Вечером солдаты, вставши кружком, запели по команде. Собрались переселенцы. Удалые и печальные солдатские напевы неслись над тихим Амуром. Трепетал подголосок, и лихой посвист лился на все лады.
 Бабы и девки утирали глаза платками. Некрасивая работящая Авдотья Бормотова была растрогана. Ей представлялись проводы, прошания, умирающие раненые, русые кудри, посекшиеся на буйной обреченной головушке, и казалось, что эти самые солдаты сложили песни про самих себя. Девушке жаль было их до смерти.
 * * *
 Наутро солдаты, отталкиваясь шестами, увели баржу в озеро. Мужики и поп, провожая их взорами, стояли на берегу.
 - Вот мы давно толкуем между собой, батюшка, - заговорил Пахом, обращаясь к священнику. - Как же это так, мы - православной веры, нам церкви нет - молись пенью, а гольдам строят церковь?
 - Толковать с ним, варнак! - потихоньку ругал попа дедушка Кондрат.
 - Сказывают, был тут архиерей, обещал Бердышову, что на Додьге церковь выстроит. Велел ему сюда переселяться: мол, тут-то церковь и будет. Из-за этого человек покинул старое место.
 Поп, перебивая мужиков, стал объяснять, что церковь будет миссионерская; она понесет веру в темный и дикий народ - к язычникам.
 - Надобно строить ее в самой гуще гольдского населения. На озере большое стойбище, а острова и релочки застроены одинокими фанзами. Там язычество и мерзость шаманства свили себе гнездо. Они истинного бога не знают. Гибнет их душа, а ведь они люди!
 - Туда им в самую середку и воздвигнут крест божий, - льстиво подхватил Барабанов.
 - Вот и будем к этим шаманам ездить русскому богу молиться, пробормотал дед.
 - Бог един для всех!
 - Бог-то един, да нам-то не все едино!
 - Ну, хотя бы не нам, не им, а строили бы посередке, - подал голос Егор Кузнецов.
 - Так и будем строить. Не в самой их деревне, а на версту отступя, на чистом привольном месте, на холме. Я туда еду, разобью там палатку, поставлю иконы. Начнем гонение на шаманов. Вы - русские и сами должны сознавать.
 - Верно, гольдов надо просвещать, - сказал Тимошка Силин. - Да сами в темноте!..
 - С ним и толковать нечего, - отходя, ворчал Пахом. - Бате охота, видишь, возле гольдов обосноваться, где самые соболя. Подальше забраться хочет, чтобы среди дикарей вольно было. У духовных-то глаза завидущие, руки загребущие. Там и зацарюет... Эй, солдат, - обратился он к караульному, шедшему с мужиками. - Там, сказывают, не только церковь, а еще чего-то будет? Дом для попа да еще какая-то домушка?
 - Нам все равно. Чего велят, то и построим, - безразлично ответил тот.
 Он остался при грузах сторожем, но держался больше около мужиков.
 - Как молиться, так десять верст киселя хлебать, - качал головой Пахом. - Прямо зло берет.
 - А пусть их подальше строят! - широко махнул рукой Тимоха. - Потом только пусть не пеняют, что про попов песни сложены.
 - Что за песни? - хмурясь, строго спросил Иван Бердышов, до того хранивший молчание.
 Он с первым пароходом приехал из Николаевска, привез партию американских товаров, и сам ходил теперь в куртке и в американской шляпе.
 - Как же, славные такие песни! В Расее, брат, строго, запрещают богохульничать да и начальство ругать, а песни все равно поют. Народ сложил! Как же, брат! Что с глупым народом поделаешь? Народ - работник! Ему хоть бы что!
 - Паря, такие-то песни в Забайкалье есть, - сказал Иван и запел вдруг:
 Эй, по Подгорной улице
 Да ехал поп на курцце!
 Разводя руками, он прошелся козырем, потом заложил пальцы в рот, выпрямился как истукан, дико выкатил глаза, затопал и засвистал.
 Дедушка Кондрат схватился за бока:
 - Ах пострел тебя возьми!.. В меринканской-то шляпе!
 Бердышов с приплясом выхаживал по улице. Хохот стоял на релке.
 - Вот так меринканец!
 - В Сибири-то не шибко набожный народ, - рассуждал Кондрат. - Все из-за мехов! Попы-то больше по охотникам шляются - все им пушнину подавай!
 * * *
 Тучный Оломов как вкопанный остановился на грядках огорода напротив кузнецовской избы. Он снял фуражку с красным околышем, вытер платком лысину, блестевшую сквозь рыжую проредь волос, и расстегнул ворот форменного сюртука.
 - Эт-то что за безобразие? - чуть нагибаясь всем корпусом и нешироко раскидывая обе руки, спросил он и поднял брови.
 Зимой исправник был на Додьге, мельком видел новые избы переселенцев, но не заметил, в каком они порядке строены. Тогда стояли свирепые морозы, приходилось кутаться, пить коньяк и не хотелось лишний раз ходить по деревне в тяжелых шубах. Да и не до того было; по приказанию губернатора пришлось ездить наводить порядки в китайской торговле. Зато теперь в хорошую погоду Оломов все увидел.
 - Как же ты избу построил? - загремел исправник на Егора. - Ведь поперек! Да как-то вкось! А что я тебе говорил? Я уже все помню, я велел в линию!
 - Так уж вышло, барин! - спокойно ответил Кузнецов.
 Изба нравилась ему. Он построил ее не в линию с другими, а как ему хотелось - окнами на солнце.
 "Теперь попробуй сдвинь ее!" - подумал он.
 - Будут ребята живы-здоровы, сгниет, барин, эта изба, построят другую. Умные будут, так и правильно выстроят.
 - Молчать! - в гневе рявкнул исправник.
 - Эх, вот это по-расейски! - с укоризной молвил дед Кондрат, стоявший в стороне. - Давно уж не слыхать было!
 - А паспорт есть у тебя? - с подозрением спросил дедушку Кондрата полицейский, ходивший вместе с Оломовым, делая вид, что принимает старика за беглого каторжника.
 - Какой у меня паспорт, сынок, - ответил дед, - мне восьмой десяток.
 - У него борода заместо паспорта, - заметил Тимоха.
 - Да и пашня у тебя нехороша. Какие-то куски, клинья, - продолжал исправник придираться к Кузнецову.
 Оломов знал, что Егор работник хороший и росчисти его обширны и возделаны на совесть, но ему не нравилось, что Кузнецов держится независимо. Надо было осадить его, поставить на место. Исправник по привычке предпочитал бедных, смирных, приветливых и заискивающих, а из богачей - тех, за которыми водятся грехи, которые побаиваются начальства.
 - Ведь где у тебя росчисть, - кричал он, - там должна быть улица! И зачем с пашней так вылез, что за штаны у тебя получились? Порядка не знаете? Первая линия должна быть - избы, вторая - огороды, третья - пашни. А ты все испортил!
 В первый год амурской жизни, по весне, несколько лет тому назад, Егор ждал начальства, хотелось ему поговорить по душам. Сколько дум, надежд прошло в ту первую зиму, сколько светлых мыслей о будущей жизни! При первом знакомстве с Оломовым Егор намеревался поделиться мыслями о первой прожитой здесь зиме, сказать, что и тут жить можно, и многое хотелось услышать от начальства. Егору казалось, что и власть здесь, на новых местах, должна быть не такая, как дома. Он полагал, что здешние чиновники должны дорожить хорошими переселенцами, что и они стараются завести здесь новую жизнь. А Оломов оборвал тогда Егора и потребовал того, в чем нет никакого смысла; не стал Егора слушать, а сказал только, что избы надо строить в линию. Это здесь-то! Зло и досада взяли Егора. "Эх вы, ублюдки царевы! - думал теперь Егор. - Ну вот я тебе и построил!"
 Он слушал брань исправника и чувствовал, что душа его не колеблется при диких окриках, не замирает от испуга, как бывало прежде. В ней появилось что-то крепкое, негнущееся, заложенное тут, на новоселье, в свободной таежной жизни. Егор полон был презрения к этим глупым, надутым чинушам, явившимся бог весть зачем на новые земли, не разумевшим ничего ни в жизни, ни в труде.
 - Мы потому и выжили тут, барин, и завели хозяйство, и жизнь наладили, что нас эти годы не касалось начальство, что мы не в линию строились, - вдруг сказал Кузнецов и глянул остро и озорно в желтые глаза Оломова.
 Мужики переглянулись. У Федора на лице появилось такое выражение, как будто его ударили по голове.
 Исправник налился кровью. Он понимал, что сейчас надо бы разнести Егора в пух и прах, но как-то растерялся, у него вдруг не стало напора, энергии для этого. А хватить по роже - так мужики вооружены, у всех за поясами - ножи.
 "Разбойники, - подумал Оломов. - Ударь такого - полоснет по горлу! Уж были случаи в Сибири... И мужики словно не те. Ведь я помню их - были в лаптях, нечесаны, в рваных шапках..."
 К нему подошел Барсуков.
 - Что такое? - спросил он, видя, что исправник расстроен.
 - Да вот я все слышу: "штаны", "штаны"! Что, думаю, за штаны? А оказывается - экое безобразие!.. Смотрите, вы! - пригрозил Оломов и, свирепо глянув, сказал Кузнецову: - Убери эту пашню, проведи здесь улицу! Да, смотри, я с тебя шкуру сдеру, если будешь умничать! Ты и тут во власти начальства!
 - Я сказал, что начальство тебя не похвалит не в улицу-то строить! заметил Тимошка, когда господа ушли. - Ты бы его спросил, куда ее, избу-то, двигать надо?
 - Не боишься? - спросил Барабанов. - А ну, как отплатит?
 Егор о последствиях не думал. Он сказал, что хотел. Тяжелый труд, положенный тут, и новая земля, поднятая Егором, держали его крепко, давали ему уверенность, что тут он не зря, что он - сила.
 В этот день Оломов и Барсуков собрались на охоту.
 - Придет пароход, задержи, Иван Карпыч, - сказал исправник Бердышову. - И пусть даст свистки. Мы ночевать будем ездить к священнику.
 Тереха Бормотов, темно-русый мужик огромного роста, со щербатым ртом и бородой лопатой, должен был везти начальство в лодке. Он притащил целую охапку весел и, разложив их на косе, стал выбирать пару. Двух одинаковых весел не находилось. Мужик опять побежал в амбар. Потом он не мог найти колков для насадки весел. Оломов рассердился, схватил Тереху за шиворот, тряхнул его.
 Барсуков выбрал весло, чтобы править, и сел на корму. Они, наконец, отчалили.
 Неподалеку от деревни встретилась лодка.
 - Как это гольды ходят с таким парусом? Посмотрите - из рыбьей кожи, - сказал исправник. - В дождь, пожалуй, размокнет.
 Гольды в лодке тоже заметили Оломова и забеспокоились.
 - Турге... турге!* - забормотал седой старик. На миг он бросил весла, ткнул пальцем себе в лоб, как бы показывая на кокарду, потом плюнул на руку и замахнулся кулаком. - Исправник дидю!**
 _______________
 * Т у р г е - быстрей.
 ** Исправник едет!
 Гольды налегли на весла изо всех сил, и лодка понеслась прочь.
 - Подлецы, что выделывают!.. Это они про меня, - пробубнил польщенный исправник. - Ну, я им задам!.. Кто в лодке ехал? - обратился он к Терехе. - Ты знаешь их?
 - Где их упомнишь! Все на одно лицо, - с силой выгребая против течения, отвечал мужик.
 Вчера солдаты не то перепутали все весла, не то украли, за это Терехе попало сегодня. Его разбирала досада и на солдат, которые берут вот этак, сами не зная что, и на Оломова.
 "При Невельском гольды были наши друзья, - думал Барсуков. - Тогда чиновников и офицеров повсюду встречали с радостью. Много ли прошло лет, и вот надо сознаться, что гольд видит в кокарде символ мордобоя. Мы превратились в пугало..."
 Расступились тальниковые рощи. Петр Кузьмич мечтательно смотрел на голубые просторы вод. За ними виднелись хребты - зеленые и светло-голубые, а еще дальше - темно-синие и снежно-белые.
 "Что-то ждет этот край? - думал он. - Границы не охраняются контрабандисты идут вовсю. А полиция заботится, чтобы у мужиков избы были в линию!.."
 На возвышенном берегу проступили палатки. По воде доносилась заунывная солдатская песня.
 - Ну, а как вы с гольдами живете? - спросил Барсуков.
 - По-соседски, - отвечал Тереха.
 - Дикий народ, - заметил исправник, - звери, а не люди. Больны поголовно сифилисом, трахомой, чахоткой. Чем скорее вымрут, тем лучше.
 Тереха молчал.
 "Такие же люди, - думал он. - Когда голодно, привезут рыбы, мяса. Хлеб приучаются есть, огородничать хотят".
 - Надо бы вам гнать их прочь от себя, под пашни русских освобождать места гольдских стойбищ. Знаете, - обратился исправник к Барсукову, - как поступают с дикарями культурные народы? Разве считаются! Сгоняют их с места. Надо русскому быть смелей. Выживать эту сволочь, пусть идут в тайгу за мехами, а не сидят на берегу. Чувствуйте себя господами!.. Пусть уж попы-миссионеры возятся с ними, крестят их, учат, тогда, может быть, они людьми станут.
 Тереха молчал, еще сильней и старательней налегая на весла.
 - Да, наши мужики какой-то бестолковый народ. Видите, что говорит: по-соседски, мол, живут! Китайцы и те считают гольдов низшими существами, а наши не брезгуют. Что за темный народ! Нет, видно, из наших мужиков никогда не сделаешь европейца. Темнота! Ведь они язычники, а ты христианин! - обратился Оломов к мужику.
 - Все божьи! - недовольно отвечал Тереха.
 Вдали завиднелась коса, черная от множества сидевших на ней гусей. Сотни уток пролетели над лодкой.
 - Охота здесь сказочная, - говорил Барсуков. - Вон что делается!
 Он поднял ружье и велел Терехе быстрей грести. Вскоре над Мылками загремели выстрелы.
 * * *
 Вечером сытый Оломов в белой нижней рубашке сидел на походной койке. Вход в палатку был тщательно закрыт.
 - Гнилой край!.. Гнус, туманы. На Амуре вечный ветер, сквозняк... Инородцы вымирают по причине отвратительного климата, - говорил исправник. - Кто поедет сюда служить по своей воле? Кому нужда тут оставаться жить? Я сам считаю дни и - давай бог отсюда!.. По нашему ведомству год службы здесь идет за два. Только это еще и влечет на Амур.
 Оломов стал мечтать вслух. Он заговорил о наградах, какие ему еще следует получить.
 - Если получше платить, дать побольше наград, орденов, то, знаете, сытому не страшно и в этом климате. Будешь себя чувствовать здесь этаким путешествующим англичанином. Только нужен комфорт и все такое.
 "И вот этот человек только что распекал мужиков за то, что они не по порядку устраивают свои клинья и полоски, - с горечью думал Петр Кузьмич. - И всюду у нас так! Распоряжаются, учат, наказывают".
 Барсуков сам занимал большую должность в области, но чувствовал себя бессильным что-либо предпринять. В дурных порядках он видел способ управления, более угодный власти, чем самостоятельное развитие края.
 - А вы знаете, - сказал он, - когда эти переселенцы приехали, не были сделаны распоряжения к их приему. Я привез их сюда, и оказалось, что, кроме сена, для них ничего не заготовили. Но они выжили, справились!
 - Ну, на то они и мужики, чтобы работать! - отозвался Оломов и, довольный, что вспомнил кстати такую старую истину, грузно лег на свою походную койку, так что под ним заходили ее скрещенные железные ножки.
 Петр Кузьмич задумался, глядя на пламя свечи. Вокруг палатки звенели, жужжали тучи гнуса. Барсуков вспомнил, как водворял он уральских мужиков, как ссорился с ними, и ему показалось, что все-таки славное то было время! Была здесь в те дни особенная, первобытная, девственная чистота. "Это я посадил здесь первых мужиков, - думалось ему. - Плохо ли, хорошо ли, но это мной основанная деревня. Я от души желаю ей добра! А гольды, видимо, действительно со временем исчезнут, ассимилируются или, быть может, вымрут. Ведь так было в Северной Америке и везде, куда приходил белый человек".
 * * *
 А Тереха, высадив господ, поехал под берегом. На мысу чернела лодка. Егоров приятель Улугушка в белой берестяной шляпе сидел на дюнах. Мужик кивнул ему и, немного подумав, повернул лодку и вылез на берег.
 Улугу был глубоко расстроен.
 - На Мылках поп церковь строит, - пожаловался он. - Стучит, поповские песни поет.
 - Попа встретишь, - плюнь трижды через левое плечо, - посоветовал Тереха.
 Улугу не впервой слышал от русских насмешки над попом.
 Тереха поругал попа и исправника, и слова его ободрили Улугу. Он почувствовал, что не одинок.
 Улугу поехал вместе с Терехой в Уральское. У него были дела к Егору.
 * * *
 С болота на релку прилетел кулик. Он запищал, заметался над пашней, над лошадьми и мужиками. Он порхал так быстро, что казалось, будто у него четыре крылышка.
 "Тя-тя-я... Га-а... уу-ю!" - кричал он.
 - Глянь, вьется, как комар, - молвил Тимоха.
 - А нынче соловей свистел, - сказал Васька.
 Кулик сел на бревно.
 - Разорили мы все твое болото, - сказал дед и сочувственно добавил: Ну, другое сыщешь. Наше болото тоже разорили!
 Егор допахивал старую росчисть. Дважды и трижды проходил он ее каждый год. Нынче земля была прелая, перегнили в ней все корни. Бурая, мягкая, пушистая, широко раскинулась она двумя расходящимися полосами по всей релке.
 - Идешь по ней, а она дышит. Новая земля! - говорил Егор жене. В земле была вся его радость, вся гордость. Эти две полосы, прозванные "Егоровыми штанами", поднятые в непрерывном труде, представлялись ему как бы живым существом. - Она, видишь, воду пьет и солнце в себя тянет. Вот и ладно, что ветер. Новая-то росчисть сейчас мокрая и глухая. Пусть ее обветрит, станет она живей.
 Приехал Улуву. У него жесткое смуглое лицо и плоская, продавленная внутрь переносица, как след от пальца.
 - Егорка, я "мордушки", где кочка, поставил. Вода большой, рыбка плескает, ходит травку кушает.
 Вода прибывала, и рыба шла в озеро Мылки, на затопленные луга и болота на откорм.
 У мужика и у гольда все рыболовное хозяйство было общее. Прошлую осень они ловили кету вместе, связывали свои малые невода в один большой. В свободное время вместе плели "мордушки" - корзины с узким горлом - для лова рыбы.
 - А рыбы не привез? - спросил дед.
 - Рыбы нету! - со вздохом отвечал Улугу. Он почти весь улов оставил в воде посредине озера, с тем чтобы завтра отвезти его домой. - Щука есть.
 - Давай щуку. Щука да карась хорошая рыба!
 - Карась наполовину сгниет, а будет жить! Такой живучий, - заговорил Васька.
 - Сейчас птичка кричала, который вниз головой падает и кричит, рассказывал Улугу в избе. - Верхом ходит - и сразу вниз: "Га-га-га!" А когда вёдро, ее нету. Ночью, однако, дождик пойдет. Егорка, ты завтра помогай мне! Поедем огород делать.
 - А как батюшка, ездит к вам на Мылки? - спросил дед.
 - Не знай, поп ли, батюшка ли, - лохматый такой, поет. Страшно, признался Улугу.
 - Смотри, начнет вас за косы таскать! - пошутил старик. Улугу снял со стены ружье Егора и куда-то собрался.
 - Картошку мне вари! - велел он Наталье.
 - Пошел, - кивнул старик вслед гольду, пробиравшемуся по кустарникам. - "Рыбы, - говорит, - нету, щука есть!" Эх, родимец! Щука-то разве не рыба? Ах, камский зверь!
 ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
 Рассвело, но заря не занималась. Река, казалось, стала еще шире, оттеснила и принизила сопки на другом берегу. Она побелела и с высокого обрыва похожа была на густой туман, широко застлавший все вокруг. Одинокая черная лодка поодаль от берега на ровной белой воде казалась висящей в воздухе.
 Над Амуром, где-то на высоком берегу, у самых изб, прокукарекал петух.
 Егор взял ружье, мешочек с хлебом, тяпку, лопаты, лом и багор. Тихо. Слышно - утка летит, шелестит крыльями.
 Егор спустился с обрыва.
 - Ну, поехали! - негромко сказал он.
 По утренней, словно недвижимой, реке голос его с ясностью слышался на большом расстоянии.
 В отдаленной от берега лодке поднялся Улугу. Он, видимо, на рассвете перебирал снасть и уснул, зацепивши лодку за корягу.
 - Поймал?
 - Конечно, поймал!
 Улугу поднял весло и, ломая гладь, стал грести к берегу. Слабые круги побежали из-под лодки. И только сейчас стало видно, что лодка на воде, а тумана совсем нет.
 В носу лодки на свежей траве лежали два осетра. Улугу кинул их на песок.
 - Эй! - крикнул он сонному Ваське. Тот вышел проводить отца и, ежась, стоял над обрывом, глядя на лодку. Ему, видно, самому хотелось поехать. Дедушке тащи!
 Мужик и гольд отправились на Мылки. Лодка пошла под берегом, вблизи печальных волнистых песков. У горла озера вздымались высокие бугры. Из года в год, между наводнений, во время спада воды, ветер, особенно сильный здесь, на излучине реки, выдувал песок с выступавших кос, наметывал его к прибрежным рощам и кустарникам, подымая там целые холмы.
 Из дюн торчали черные метелки задавленного песками погибающего таволожника. Тальниковый лес боролся, упирался, полосатая стена его согнулась над прибоем громадных и зыбучих песчаных волн.
 Стояла тишина. Пески сейчас мокрые. Кое-где виднелись на них крестики птичьих следов. Берег трескался. Вода прибывала, подмывая крутизну. Слышно было, как пласты песков время от времени бултыхались в мутную воду. А сверху по морщинам песчаных холмов в изобилии пробивалась молодая зелень. Трава и побеги таволожника снова одолевали, опять брали верх, прививались на вновь нанесенных песках.
 Озеро Мылки, белое и ровное, в один цвет с рекой, открывалось, как бескрайная долина, затянутая туманом. Ближние низкие увалы и острова синими грядами залегали за озером. Мохнатая мокрая завеса закрыла даль, и только бледно-голубой купол сопки Омми, весь в снегу, с трещинами ущелий, тронутых синью лесов, проступал в ясном небе выше полосы мглы.
 - Смотри, вон наша рыбка в озеро пошел... Где рыбки много, вода густо светится, - сказал Улугу. - Егорка, маленько по озеру ездим? Где кочка, там рыбка траву кушает.
 - А огород-то? Смотри, у нас дела много еще.
 - Ну, Егорка, маленько! Поедем посмотрим, кто-нибудь в наши "мордушки" попал?
 Егору и самому хотелось посмотреть, есть ли улов. Он сам плел ловушки из прутьев вместе с Улугу и отцом.
 Лодка пошла над затопленным лугом, время от времени шурша о мели широкой плахой днища. Из воды щетиной торчала черная прошлогодняя трава. Редкие полосы ее, а также желтые камыши, свежая слабая зелень и косматые белобрысые кочки тянулись вдаль; и казалось, что все озеро зарастает, глохнет. Лодка остановилась. Слышалось бульканье.
 - Наша рыбка кушает... Трава сильно лезет... В траву карась много придет, икру мечет... Видал, как карась икру на траву вешает?
 Улугу слез на кочку.
 - Вот тут наша "мордушка" стоит.
 Егор воткнул шест в ил, закрепил за него лодку и тоже шагнул на кочку, которая сразу осела под его ногой и стала раздаваться пузырясь. В траве плеснулась тяжелая рыба.
 - У-у, сом! Хвост видал? - обрадовался Улугу и поднял плетеную корзинку.
 Тучный сом со злостью забился в ней о тугие мокрые прутья, обдавая рыбаков брызгами.
 Егор и Улугу лазали с кочки на кочку. Егор чуть не валился, то и дело сворачивал кочки набок. Подняли еще одну плетеную "морду", поставленную между кочками, ссыпали рыбу в лодку и снова опустили корзину.
 Улугу ушел по воде вперед. Теперь кочек не было видно, тут они затоплены. Из-под ног гольда поднимались муть и пузыри. Егор, ступая по этим следам на воде, попадал как раз на кочки. Он тянул за собой лодку и с удивлением наблюдал, как это Улугу находит ногами кочки в мутной воде и не оступится? А тот уже нагнулся, разыскав еще одну "мордушку". Вдруг гольд опустил ее и присел, вытянув шею, и зорко всматривается в воду. Тучная исчерна-золотистая рыбина, до половины вылезшая из воды, подъедала травяную молодь. Стебли падали как подкошенные.
 Чуть подальше, в травянистых грязях с редкой прозеленью, стояли такие же крупные рыбы. Это амуры. Грузные, как поросята, они собрались на теплый ил в мелкие лужи. Раздавался плеск, чавканье, хлюпанье. Озеро жило.
 Сом пробирался на плавниках по мокрому лугу. Не было остроги, чтобы его ударить.
 "Пошел, как на ногах!" - подумал Егор.
 Мужик засмотрелся и, съехав со скользкой кочки, бултыхнулся ногами в воду. Испуганные рыбы молниями метнулись во все стороны. Жирный амур пронесся по мели, рассекая плавником воду, и скрылся в глубине, но на поверхности мелкого озера еще долго несся вдаль стрельчатый трепетный след.
 В тишине на далеком берегу раздался удар топора. Улугу вздрогнул и что-то с досадой пролепетал. Звук снова повторился; вскоре там наперебой застучали топоры, и, как бы в ответ им, с другой стороны озера громыхнул выстрел. Где-то закричали и захлопали крыльями гуси. По воде донесся низом гогот другого птичьего базара, встревоженного, но еще не поднятого в воздух выстрелом.
 - Солдат гуся, рыбку стреляет. Прямо ружьем, когда рыбка вылезет, где грязь, - травку кушает, спина видать. Наша стрелкой бьет - тихо! А они ружьем. Давай, Егорка, как солдат, на рыбу охотиться. Пробуем маленько!
 Улугу любил палить и собирался завести себе кремневку. Ему не было отказа стрелять из Егорова ружья, но на этот раз Кузнецов не согласился.
 - А огород-то?
 - А вон максун пошел, - любуясь, говорил Улугу, глядя вдаль.
 Вдруг из-за облаков вышло солнце, и вся ширь озера, лужи, заводи, протоки и затопленные болота засияли, как тысячи зеркал. Утреннее пламя охватило воды.
 Около борта из узкой тени лодки выпрыгнула и бултыхнулась в светлую воду небольшая белая рыба. Вода зарябилась. Тени скользящей лодки и рыбаков зашевелились, зазмеились на колеблемой воде. Пугаясь их, со всех сторон запрыгали встревоженные рыбины. Они, видимо, принимали эти тени за невод или сети и норовили перескочить их.
 Егор знал, что в эту пору на Мылки приходят максуны, но никогда не думал, что их такое множество: куда ни глянь - повсюду вылетали рыбины. Казалось, все озеро ожило, заплескалось и заполнилось их хвостами и плавниками. В воздухе гнулись серебристые рыбы, сверкали, отражая солнце, и грузно шлепались у ног рыбаков. Одни, падая, пугали других, и плески пошли от стаи к стае по всему озеру. Случалось, что две рыбы ударялись друг об друга в воздухе. Казалось, кто-то грудами выворачивает рыбу из озера, как из котла.
 Улугу побежал к лодке, опасаясь, что рыбы перевернут ее. Грузный самец, норовя перескочить опасную тень, прыгнул через борт и звонко плюхнулся прямо в лодку.
 - Тала есть! - воскликнул Улугу, поднимая его за жабры.
 В это время другой жирный максун, подскочив, ударил Улугу по шее. Соскользнув по его кожаной рубахе на груду рыбы, он бился и с хрустом резался до крови об острые плавники маленькой зеленой касатки.
 - Эй, убьют! - крикнул Улугу, глядя, как рыбы пляшут вокруг Егора.
 Мужик и гольд забрались в лодку и поспешно отъехали.
 Воздух был влажен, трава мокрая, в лодку набралась вода. В ичигах полно воды, забрызганная рубашка липла к телу. Но тепло, и на душе весело. Пахло рыбой, илом, гнилью и прелой травой.
 - Зачем тут "мордушки" плесть? - сказал Егор. - Толкнуть лодку - рыба сама напрыгает.
 Рыбы долго еще плясали. Потом все враз стихло, и озеро начало успокаиваться. Вдруг рыбы опять запрыгали и забултыхались так часто, как будто в воду повалились камни с неба. Какой-то одинокий максун доскакал до мели, завернул и запрыгал вдоль берега, с каждым прыжком все длиннее. Улугу выскочил из лодки и погнался за ним с палкой по мелям, но не настиг.
 "Так вот отчего на Мылке вся вода мутная и в пузырях, - подумал Егор. - Озеро-то битком набито рыбой. В хорошее время поехали мы..."
 До сих пор Егор только помогал плести корзины, а ставил их Улугушка; сам Егор бывал на Мылке, но рыбу ловил на протоке, вблизи Уральского.
 Утро на озере оживило Егора. Изо дня в день Егор драл чащу, пахал, боронил, привык думать только о пашне и от этого становился угрюмым и суровым. Даже по ночам снились ему новь, сплетенья мокрых травяных корней; их не брали ни тяпка, ни лопата. А тут выдалось тихое сырое утро, жизнь озера открылась Егору; и казалось, стал он богаче и счастливее. Чувствовал Егор, что его еще потянет сюда. Он сам бродил тут в это мокрое утро, как рыба в воде.
 Посреди озера торчал шест. В воду уходила веревка. В мешке из сетчатки Улугу оставил вчерашний улов. Он вытянул рыбу веревкой и свалил в лодку.
 Егор греб к стойбищу.
 От берега проступил и потянулся к лодке черный мыс. По бугру расползлись рыжие крыши юрт, белые амбарчики на свайках, сверху и по бокам крытые берестой. Повсюду, как столбы, торчали деревянные трубы, вешала, похожие на вынесенные из изб полати со множеством шестов, шкур, со связками белой юколы и с чугунной посудой. Видны мертвые деревья, кора с них ободрана, но они еще не срублены, тут же священные столбы с вырезанными божками. Под берегом множество лодок, берестяных - узких и тонких, как осетры, долбленых деревянных - позеленевших от дождей и времени, розоватых, кедровых, дощатых. Весь песок под берегом в лодках, как в завалах бревен или плавника. И Егор, глядя на них, почувствовал, что народ тут живет и кормится от воды. В лодках виднелись весла, остроги, копья.
 - Рыбаки вы хорошие, - сказал Егор, вылезая на берег, - а вот как я буду обучать вас огород делать?..
 Пристали у свайного амбарчика, стоявшего под косогором у самой воды.
 - Максун умный, - говорил Улугу, выбирая рыбу, - увидит сеть или лодку - скорей прыгает. И как раз попадет! А этот осклиз! - воскликнул он, вытаскивая осетра из-под груды рыб.
 - Как же осклиз, когда ты ночью его поймал?
 - Давно висел, на волне качался, осклиз, однако, маленько воняет, ответил Улугу.
 Он отрезал хрящи, а самого осетра, еще совсем свежего, выбросил на берег собакам.
 ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
 - Какое у тебя место хорошее! - молвил Егор, подымаясь первым на бугор, где на лужайке, раскинувшейся между переломанных на растопку кустарников, стояла фанза Улугу.
 По обе стороны от нее, поодаль друг от друга уткнулись в зеленевший бугор другие фанзы, длинные и низкие, придавленные тяжелыми соломенными крышами.
 Егор бывал здесь и прежде. Ему нравилось тут. Взойдешь наверх, оглянешься - и сразу видно все озеро. Сейчас вода поднялась на поймы и острова, тянулась по желтоватым еще лугам бледно-голубыми полосами. Егор представил, как славно легла бы тут пашня: тайгу чистить не надо, пеньков нет, лес вырублен давно.
 К стене из кривых, замазанных глиной бревен он приставил лопаты и тяпку. Мимо пробежала собака с живой рыбиной в зубах: видимо, схватила ее на мели или в траве.
 - У вас тоже релка, только тайги нет... Место чистое.
 Растрепанные, гнущиеся от вечных ветров лиственницы узорчатой редью чернели над кустарником. За релкой, в низине, шумела и плескалась синяя, в белой пене, порожистая речка.
 - Ну, дай я погляжу, что за земля...
 Егор взял тяпку, ковырнул релку в разных местах. На корнях травы земля была густо-черная.
 - Смотри, какая хорошая у тебя земля... Давно бы надо огород завести. Тут и будем пахать - далеко ходить нечего. Это наносники от речки.
 Он подумал, что с Улугу возьмут пример соседи, вдоль стойбища можно пахать всю землю до самого ключа.
 - А корчевать разве не надо? - спросил Улугу.
 - Зачем же корчевать - только время проводить, место и так чистое! Кругом все обтоптано, пеньков нет, корни сгнили давно. Такую землю грех не поднять.
 Улугу молчал и морщил лоб, держа в обеих руках по рыбине.
 - Тут легко будет тебе завести огород.
 - Черт не знай, - покачал головой гольд. - Тут копать?
 - Конечно, тут копать. Не в тайгу же лезть?
 Улугу хитро засмеялся:
 - Ну пойдем, Егорка, маленько закусим, там советуем...
 - Пойдем закусим, да за дело, - согласился Егор.
 Он знал, что, если не станешь кушать, обидишь хозяина.
 Войдя в фанзу и услышав запах вареной рыбы, он почувствовал, что здорово проголодался.
 - Сом вари, - отдавая рыбу жене, велел Улугу.
 - Уй, сом! - воскликнула жена по-русски. - Одна слизь!
 Улугу разделся и разулся. Он залез на кан и уселся на белые циновки, поджав под себя босые ноги с толстыми черными пятками.
 Разрезом через тучную спинку он распластал максуна так, что жир потек с ножа, развернул по разрезу бело-розовое в жиру и крови рыбье мясо, облизнул нож.
 - Давай талу кушаем...
 - Разрежешь - с десятину будет, - шутя сказал Егор про огромную рыбину.
 Гольд велел жене принести лука и черемши. Вытянув жилистую шею, он держал рыбу зубами, подрезал ее острым как бритва ножом у самых губ и быстро проглатывал длинные ломти рыбы, время от времени прикусывая от пучка черемши, зажатого в кулаке.
 Гохча села рядом с мужем. На крепких зубах гольдов хрустела черемша.
 В котле закипела уха из сома, белая, как молоко.
 Улугу съел максуна, облизал пальцы и посмотрел на Егора с видом превосходства.
 - Че тебе! - хлопнул он мужика по спине и принялся за ковригу хлеба, привезенного от Егора. - Китайцы раньше говорили, что наша земля плохая, хлеб расти не будет, русский с голоду помрет. Теперь хлеб есть, давай уху кушаем. Потом буду спай.
 Лицо Улугу сияло.
 - Чего, Егорка, спай будем? - спросил он, насытившись. - Потом гуляй пойдем! - Он стал икать и поднялся испить воды. - Егорка, ты не такой страшный, как я раньше думал.
 - А огород кто будет делать? - отозвался Егор.
 - Чего, Егорка, тебе всегда работает? Рыба есть, чего еще надо? Давай отдыхай, маленько спай... Работай не надо... Моя так хочу. Сейчас мошка сильно кусает.
 - Вот так славно! Чего же ты звал меня?
 - Еще советуем, где копать. Моя тала маленько поел... Вечером озером идем, ружье берем, и как раз гусь летит... Завтра... - он умолк, видя, что мужик недоволен.
 - Нет, брат, у меня дни считанные. - Егор, не глядя в лицо Улугу, поднялся.
 Егор знал, что новое дело трудно будет начать. Он взял тяпку и вышел. "Пока все довольны, а уйдет рыба из озера - станут голодные и злые. Что ты тогда запоешь?"
 С релки опять открылся вид на море желтой травы, которое простиралось вдаль и темнело под сопками. Множество синих полос, озерец и болот поглядывало на лугах. Место привольное...
 Мужик готов был тут на совесть поработать. Земля стоила того. На ней можно вырастить овощи, табак. Егор не курил, но он так вошел в нужды Улугушки, словно сам собирался здесь жить. И ему казалось, что уж очень хорошо тут можно зажить... "Табак будет свой! Только бы его к работе пристрастить, а то рыбу увидит - все бросит".
 - Егорка! - позвал вылезший из фанзы Улугу.
 - Чего тебе?
 - Копай не надо, - попросил гольд.
 - Нет, приятель, будем копать!
 - Жалко! - признался Улугу.
 - Чего же жалко?
 - Нет, Егорка, жалко... Тут такое чистенькое место... Тут наша собачка бегает!
 Гольд со слезами на глазах посмотрел на землю. Конечно, тут во множестве были и щепочки, и тряпочки, и кости зверей и рыб, и собачья шерсть - все следы жизни Улугу, его семьи и предков. Даже на кустарниках всюду собачья шерсть... Ветром туда нанесло. Жаль было запахивать свою землю. Он чувствовал, что если возьмется за лопату, то не только собакам негде будет бегать, но с этого начнутся разные перемены в жизни.
 - Толковать с тобой! - ответил Егор и с размаху хватил тяпкой по целине.
 Сердце Улугу сжалось. Он не узнавал своего друга. Перед ним опять был тот Егор - суровый человек, который отобрал невод. Он вспомнил про крутой нрав мужика, как он подрался с Гао из-за девчонки. Он видел, что Егор не шутит.
 Улугу покорно подошел к нему.
 Мужик работал старательно, отваливал пласт за пластом.
 - Становись вот здесь, бери тяпку, давай вместе. Ну, враз! - сказал Егорка. - Да в другой раз целого максуна не съедай перед работой. А то полпуда умял.
 Улугу, икая, взялся за тяпку.
 - Моя думал, спай буду!
 Гольд стал рубить тяпкой свою землю. И с первого же удара, после того как тяпка опустилась, ему стало полегче. Труднее всего было, оказывается, приступить к делу.
 Раз за разом тяпка рубила землю. Улугу был сильный человек и работать умел, он уже помогал Егору. Как-то незаметно расчистили порядочный участок земли. И вдруг Улугу с радостью подумал, что теперь-то у него будет свой огород, морковь, капуста, тыква.
 Бывая в Уральском, он любил смотреть, как работают на огороде, как садят весной, убирают осенью, сам копал картошку, учился жать хлеб и пахать сохой.
 Ему было жарко и тяжело. Он спустился к озеру, сел у воды на корточки, пил горстью и мочил лицо.
 - Маленько талы поел! - жаловался он, возвратясь.
 Земля становилась мягче. Егору показалось, что она тут была когда-то взрыхлена. "Неужели тут когда-то запашка была?" - подумал он.
 - У людей росчистей нет, землю из-под тайги выдирают, а у тебя такое место...
 Гольд надсаживался, вскапывая лопатой землю на полянке.
 - Комья-то разбивай, секи корни. Своя работа стоит, а на тебя приходится работать! Нечистый бы тебя побрал с этим огородом! Ты думаешь, мне больно надо работать на тебя? Вот плюну и уеду!
 - Егорка, не надо! - умоляюще сказал гольд. - Не надо!..
 Мужик нашел в земле позеленевший медный крест.
 - Это что такое? - разгибаясь, спросил он гольда.
 Улугу снял шляпу и вытер ею уши, шею и голову.
 - Тебе где взял? Черт не знай! Наши старики говорят - тут раньше русский жил, землю копал. Гришку знаешь? У него баба была, померла которая, у нее дедушка был русский.
 Егор помнил рассказы Маркешки Хабарова о том, что у русских на Амуре были городки и заимки. Сейчас, видя взрыхленную землю, почувствовал он, как это было давно, и подумал, что если и нынче жить здесь трудно, то чего же стоило в то время окорениться!
 - Что за неведомый человек, который оставил тут крест?
 - Егорка! - со страхом спросил Улугу. - Крест нашел, так нас теперь отсюда гоняют?
 - Нет, что ты... На что нам!
 Кузнецов нашел осколки чашки и бревно ушедшего в землю сруба.
 Улугу глазам не верил, смотря, как Егор разметает кустарник. Никогда не думал Улугушка, что рядом с его юртой под лесом может быть такая хорошая пашня.
 - Ловко мы с тобой, Егорка, работали!
 - Только огород надо огородить, а то твои собаки все разгребут. Он потому и называется огород, что должен быть огорожен. Да смотри завтра с утра талы не наедайся!
 Улугу был доволен, но его тревожили некоторые сомнения.
 Вечером к Улугу собрались соседи. Все хвалили Егора и удивлялись, что так много вскопано земли. Кузнецову показалось, что Улугушке завидуют.
 "А попробуй запахать у них, тоже станут плакать, - подумал Егор, сидя на кане и ожидая ужина. - Настанет осень, вырастет у него на огороде морковь, картошка, капуста, табаку ему насадим, а у остальных ничего не будет. Но зависть свое возьмет. На другой год все возьмутся за мотыгу".
 Сын Писотьки, толстогубый Данда, любезно улыбаясь, разговаривал с Улугу. Тот тоже улыбался, но глаза его смотрели зло. Егор не понимал их речи.
 Торговец Данда говорил:
 - Если ты, Улугу, не отдашь мне соболей, которых поймал весной, то мы у тебя весь огород затопчем. Я всегда найду, как расправиться. Лучше слушайся меня. Не жди хорошего от огорода. А если нажалуешься на меня русскому, я скажу, что ты лжешь. Богатому поверят, а тебе нет.
 Но Улугу и не думал жаловаться.
 - Только попробуй тронуть мой огород! - сказал он. - Да русские тебя знают, им известно, что ты тайно подговариваешь народ против них.
 Данда опешил.
 Когда все ушли, Улугу сказал Егору, что Данда хочет разорить у него огород.
 - Это он только пугает, - сказал Кузнецов, не допускавший мысли, что даже у Данды может подняться рука на такое дело, когда столько труда вкладывают люди в этот огород.
 Ночью Егор спал крепко. Под утро слушал, как с надсадой завыла собака.
 "Солнце скоро взойдет", - подумал Егор, поднялся и разбудил Улугу.
 Собаки выли по всему стойбищу, уставив морды на восток. Чуть светало.
 Улугу сидел на кане, морща лоб. Проснувшись, он с отрадой подумал, что у него теперь, как у Егорки, свой огород. "Огород-то сделали, а может, уходить отсюда придется!"
 Две молодые собаки: Кадабуду - пегая с белыми торчащими ушами и Путяка - пегая с черной спиной, обе крепкие, как шарики, коротконогие и тупомордые, яростно ласкались к Улугу, лезли на кан, вставали на задние лапы и, высунув языки, восторженно любовались хозяином.
 Приехал сын Улугу - худенький розовощекий парень; он поглядывал на Егора с застенчивой улыбкой. Парень привез с соседнего озера уток и охапки сухого белого камыша матери и сестрам, чтобы плели циновки.
 Гохча щипала и потрошила уток, резала на мелкие куски и пригоршнями валила в котел.
 Улугу недовольно отмахивался от собак. Он хотел, чтобы Егор поговорил с ним и рассеял его неприятные думы.
 - Ну, ты опять недоволен? - спросил Егор. - Ну, чего опять неладно?
 - Чего же, Егорка, - с раздражением ответил Улугушка, - моя, может, уходить отсюда?
 - Что так? Огород вскопал - и вдруг уходить?
 - Церковь строят! Поп ходит! Ево лохматый, поет... Русский каждый, который мимо на баркасе идет, как узнает, что церковь строят, так нас дразнит, что поп бить будет, за волосы задирать.
 Егор покачал головой: "Ну и ну!.."
 Он понял, что, прежде чем заниматься земледелием, Улугу хочет узнать, можно ли будет здесь жить, не стрясется ли беда.
 - Зачем же тебе с места на место бегать? Это неладно, - ответил Егор.
 - Че, худо разве уйти, если жить трудно? Тебе сам старое место кинул.
 - Я старое место кинул потому, что все хочу по-новому сделать. А ты со старого места хочешь убежать потому, что новой жизни боишься. Она тебя все равно настигнет.
 - Вот хорошо, Егорка! Ты мне хорошо говорил, - ответил Улугу, улыбаясь, но глаза его неприязненно поблескивали.
 Егор догадался, что он только для вида соглашается, не хочет спорить, а тревожиться долго еще будет.
 "Не хочет зря пахать, понимает, что бродяжить проще, если в одном месте плохо - плюнул да пошел на другое. А чтобы на пашню человека посадить, надо, чтобы и жизнь шла по справедливости".
 Поели варева из уток и пошли работать.
 - Там поп, а тут огород, - сказал Егор, выйдя на росчисть.
 - Там поп, а тут огород! - согласился Улугу.
 Но работать так тяжело да попасть из-за этого в кабалу ему не хотелось. Гольд зажмурился, глядя, как плывет, мерцает воздух над его пашней, точь-в-точь как у Егорки! Он отлично понимал, о чем толкует приятель: если русские привели попа, то они же обучают огородничать.
 Дул сильный ветер. Егор и гольд рубили кустарник, ставили колья, потом стали вить плетень. Гохча помогала им.
 После обеда Егор собрался домой.
 - Теперь доканчивай все сам. Приедет дед с бабами, привезут тебе семян, грабли, докопают, разобьют грядки, помогут посадить.
 На обратном пути Улугу и Кузнецов ловили рыбу неводом на протоке. Бурый чистый строй огромных голоствольных тальников, косматых от водорослей, тянулся по берегу. Под ними широкие мокрые пески покоробились и потрескались, как панцирь черепахи. Какая-то птица глухо скрипела, словно дерево в ветер.
 На мысу стоял шалаш. Ветер с шумом трепал мохнатые вершины тальников. За лесом шумело озеро. С гор снесло туман, и стали видны все зубцы и белки. Грязная волна накатывала на косу.
 Егор, мокрый до нитки, выбирал рыбу из невода. Попались максуны, жирный сазан, грудка щучек и желто-зеленые слизистые касатки, зацепившиеся своими острыми плавниками за сетчатку.
 Глядя на пятнистых щучек, Улугу подумал, что надо объяснить Егорке, почему щука не рыба, чтобы в другой раз русские не смеялись.
 - Щука раньше была змея, - рассказал Улугу. - Ходила землей. Потом сильно кусался, хватал за ноги. Бог на него сердился за эти дела и кидал в воду.
 Рыбаки поплыли вниз по течению. Белые луга волновались на островах, и опять слышно было, как стучали и трещали на них сухие дудки.
 Там, где из воды, словно головы, торчали белобрысые кочки, Егор в азарте выстрелом из ружья убил жирного амура, хотя рыбы и так было довольно.
 Улугу стрелял амуров из лука, бил острогой.
 Медный закат набухал над хребтами. Егор, расплескивая ногами жидкую грязь, с бечевой на плече брел по мелкому озеру и тащил за собой лодку, полную рыбы.
 За эти два дня Егор так насмотрелся на рыбу, что стоявшее над рекой перистое облако, все в дряблых полосах, показалось ему похожим на карася с изрезанными боками.
 Когда мужик вернулся домой, поднялся на свой обрыв, на уже сухую релку, увидел свой дом, поле на осушенной релке, свою росчисть, соху, то почувствовал, как он соскучился по семье, по своему полю.
 Дома стал рассказывать, как копал Улугушке огород и как рыбачил.
 В избе топилась печь. Тоже пахло рыбой. Но тут было сухо, чисто. Старик и бабка в белом, в новых лаптях, со светлыми волосами; и в цвет всему обиходу - деревянные тарелки и блюда с резьбой, и плахи пола, и тяжелые плахи стола, и кедровые бревна стен, до такого же бела измытые чистоплотными бабами, как рекой и ливнем коряги на протоке.
 - Тут Сашка-китаец приходил, - сказал дедушка, - тебя спрашивал.
 - Что ему?
 - Да кто его знает...
 - Будет он нынче пахать?
 - Не за конем ли опять? - спросила Наталья.
 - Видно, будет пахать...
 Сашка-китаец появился в Уральском летом прошлого года. Он пожил в селении, но на зиму не остался. Узнав, что в Бельго живут китайцы, он осенью ушел туда и провел с ними всю зиму.
 В прошлом году он помогал Кузнецовым, потом Егор давал ему коня, и он расчистил маленький клок земли поодаль от Уральского, за протокой. Уходя осенью в Бельго, Сашка предполагал весной вернуться на свою росчисть. Егор оставлял его на зиму у себя, но Сашка ушел. Да и Иван отговаривал держать его. Другие мужики тоже советовали Сашке идти к своим.
 - Пусть живет со своими. У них же праздники свои, вместе будут справлять.
 - На праздник можно ездить, - отвечал Егор.
 - Там фанза, жизнь другая... А у нас ему много не заработать. Пищу нашу он не любит.
 Так говорили осенью.
 - Значит, китаец слово сдержал! А я уж думал, он не вернется.
 Егор решил, что на этот раз коня он не даст. Нельзя без конца всем пособлять - сам без штанов останешься. Пусть его свои выручают - купцы богатые.
 ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
 - Авдо-о-отья!.. - покликала Бормотиха. - Тятя рыбы свежей привез от Кузнецовых, затопи-ка костер, ушицы свари.
 Авдотья наломала хвороста, грудой наваленного у бездворой избы, высекла огонь, сунула его в сухую траву, пламя пробилось через ее пучки, девушка завалила, заглушила его, но оно вырвалось клоком, съело всю траву, слизнуло рванье лопнувшей бересты на ветвях, стало охватывать хворост. Слабый дымок завился, засинел, костер затрещал, в котле вода чуть заметно запузырилась, ветерок налетел и выдул огненную прядь с дымом, склоняя ее к крепким смуглым ногам, видневшимся из-под подоткнутой юбки, словно норовя опалить на них все золотистые волосики.
 Отец пришел, сел у костра. После работы он снял рубаху, которая залежалась по морщинам, заскорузла от засохшего пота, помылся начисто, причесался. В воздухе уже сыро, но у костра тепло и приятно.
 Авдотья ждала чего-то. Ей казалось, что завтра праздник. В самом деле, завтра воскресенье. Девушка приготовила чистую одежду, выстирала и выкатала скалкой платочек, как глаженый стал. Все лежит чистое и новое. И нижняя холщовая рубаха.
 Когда все отужинают, надо убрать, помыть, чугун почистить золой, а потом, в потемках уж, - на косу, да в воду, помыться, накупаться, наплескаться досыта.
 Уже все уснут - Авдотья придет, ляжет подле матери на полу в закрытой плотно избе, на свежей траве, на широком, чистом, мягком. А в окнах стекло, видны звезды... Хоть не спи и любуйся. А грудь дышит, подымается высоко, чувство такое, что хоть лети... "Славно тут у нас в избе, стекла! А на Каме бумага да пузырь".
 У Авдотьи подружек нет, она все одна. Таня удивляется, как она ночью не боится ходить купаться. А один раз корова ушла. Авдотья за ней ночью на озеро бегала и пригнала.
 - Тятя! - обращается она к отцу за ужином.
 - Чего тебе?
 - Завтра-то воскресенье...
 Отец хлебает уху и молчит.
 - В церкву бы...
 Матери тоже хочется поехать к попу, но уж она помалкивает, поджимает губы, скатывает конец платка в комочек.
 Пахом - человек грубый и без толку крикливый. С чем бы к нему ни обратились свои, он всегда раздражался. О своих он думал, казалось, самое плохое, проку в них не видел иного, как в простой силе, и рассуждения их в расчет не принимал. Бывало, накричит, нашумит, особенно если скажут что-нибудь, не идущее в лад с его намерениями. Обычно он долго настраивался на какое-нибудь новое дело: нелегко давалось ему все на новом месте, где по старинке ничего не сладишь. И вот придумаешь, а им все не так! Не любил он, когда лезли с советами, какие бы они ни были, хоть самые дельные. Даже вдуматься в то, что ему толковали, он не желал. А нашумевшись и накричавшись, он вдруг брал в толк, что совет-то, оказывается, дельный. Само дело подводило к этому. Словом, он был из таких людей, которые, как говорится по пословице, крепки задним умом.
 Иное дело, когда советовали чужие или соседи. Тут он был настороже, опасаясь, как бы не облапошили, и поэтому чаще соглашался, но делал это не от души, а для вида, чтобы не подумали чего плохого, не обиделись и не сделали худа. Все же спокойней, когда обойдешься с человеком по-хорошему. Но это не значило, что Пахом жил по этим советам. Он мог согласиться, но делал все наоборот, по-своему. На старом месте его легко было заставить, но и там почти невозможно было убедить, если он того не желал. На новом месте пока что и заставить его никто не мог. Иногда Пахом набирался духу и с необыкновенной стойкостью и упрямством стоял на своем, как, например, когда Федор в первую весну привез ему муку от китайцев. Хотя Бормотовы голодали, но в расчеты Пахома не входило должать. "Свои и так потерпят!" это было его глубокое убеждение: болел же сам он и не жаловался, хоть зубы выпадали от цинги! Пахом отверг помощь торговца и Федорово посредничество и уперся крепко, словно решалось тогда, быть или не быть новой жизни.
 Вообще кому Пахом не верил, то уж не верил ни в чем. На новом месте он никому не желал быть должен или обязан, опасаясь, что его придавят, заарканят. В решительные минуты, когда Пахом имел дело с людьми подлыми, ненадежными, он выказывал и твердость характера и прямоту и выдержку редко терял. Со своими же он кричал, а с детьми еще нередко пускал в ход палку.
 Дети шли в отца, с годами характер их крепчал.
 Авдотья грубо взяла у отца опустевшую деревянную чашку. Его молчание не нравилось девушке.
 Пахом встал. Казалось бы, все хорошо: работа шла, потрудились, поел сытно, день не зря прошел. Но проклятые бабы сами не свои, будто белены объелись. Пахом знал это молчаливое бабье сопротивление. Оно было хуже смертного боя. И нынче все как сговорились. Авдотья вон чашку едва из рук не вырвала.
 - Какая тебе церква! Какая церква! - рассердился Пахом и зашумел на своих, но без сердца. Более знал, что сейчас надо кричать, чем кричал от души. - Попов не видали! Толстобрюхого-то! Ах, зараза его возьми! Стоялый жеребец!
 И он принялся ругать попа, желая отбить бабам охоту ездить в церковь-палатку и уважение к попу.
 - Робить! Робить надо! Погода-то позволяет...
 Он пошел от костра, стал ругаться, что тяпки не там поставлены - роса будет, железо заржавеет.
 - Ну, пошел, пошел наш отец!.. - с обидой сказала мать.
 Авдотья, казалось, не слушала привычную отцову брань. Она, как задумала, убралась, искупалась, переоделась в другую рубаху, легла ночью подле матери на траву, закрытую чистым, разостланным в пол-избы пологом, как всегда, посмотрела на звезды за стеклом, над лиственницами, и крепко уснула.
 Утром отец загремел. Теперь он кричал от всего сердца. Надо было всех подымать, начинать рабочий день, а ему казалось, что никто не хочет работать.
 - Вёдро, поди, будет, а мы тешимся, что воскресенье. Да покос... Ну-ка, богомолки!
 - Ступай, ступай, тятя, - сказала ему дочь. - Не ори!
 - Тебя-то кой леший к попу понесет? Не солдат ли какой приглянулся? Вон в Тамбовке какой-то Косицын овдовел...
 Авдотья стояла, глядя чуть исподлобья, удивляясь: и чего только не скажет отец! Она в старом платье, но платочек новый, выглаженный, да коса заплетена тщательно, - уж этого отец не заметит!
 Утро чистое, прохладное, а росы нет. В лесу поют птицы, облака палевые и розовые, сквозь них видно небо.
 - Лодка идет. Солдаты едут, - с удовольствием сказал Пахом, когда солнце поднялось над лесом.
 Он подвел коней, чтобы оттаскивать пенек, который только что выворотили Авдотья и Тереха.
 Авдотья сидела на бревне и даже головы не повернула.
 - На лодке! - молвил Пахом.
 - Не господа ли? - спросил Тереха.
 - Нет, серые, - отвечал Пахом.
 Лешка Терентьев и с ним четверо товарищей вышли из лодки. Солдат тянуло в деревню повидать русских мужиков, баб, ребятишек, избы, плуги, пашни, потолковать. Все это напоминало родину и былую жизнь. Они всю неделю ждали этого дня.
 Вскоре по берегу пришли другие солдаты, человек десять. Сначала только слышно было, как трещала чаща, а потом, как медведи из тайги, вылезли люди.
 - Ты, Лешка, зачем лодку захватил? - грозились они. - Смотри, будет тебе на орехи!..
 Рассевшись в лодке, мордастый горбоносый солдат отшучивался. Он угнал лодку, не дожидаясь всех товарищей, пришлось остальным шагать пешком. Приехавшие в лодке подсмеивались над ними.
 - Стало быть, по болоту тащились? Ну как?
 - Солдат везде пройдет, - отвечал Андрей Сукнов и стал обмывать сапоги в Амуре. Потом он умылся, вытер платком широкое лицо, чистое и румяное. - Ну, братцы, видать, веселья не будет: мужики на полях работают.
 Солдаты гурьбой кинулись через чащу и, взбежав на обрыв, остановились у росчисти Бормотовых.
 - Бог на помощь, дядя Пахом!
 - Спасибо, служивые, - приветливо ответил мужик.
 Ему нравились солдаты. Это были свои, родные, российские, загнанные сюда на тяжелую службу. Хотелось приютить их, пожалеть. Чего не было, да и быть не могло у Пахома в его жизни, в тяжелом труде его - удали, раздолья, - на то любовался он у служивых. В них видел он страдание, знакомое всему его роду: дед Пахома был солдат, дядя, племянник - все в свое время отбывали царскую службу.
 Солдаты в чистых белых рубахах, в начищенных сапогах, бритые, веселые, как выстроились на меже. Потом стали рассаживаться на бревне лиственницы.
 - Ну-ка, закурить, солдатики, - подошел Тимошка.
 Его угостили.
 - Ладный табачок.
 - Маньчжурка! Хунхузов гоняли, зашли на китайскую сторону.
 - Меняли?
 - Нет, купили. Они падки на наши деньги. Им не велят торговать с нами. Вроде начальство ограждает. А им от этого еще пуще торгашить охота.
 Солдаты в одинаковых белых рубахах, с одинаковыми загоревшими лицами, длинным рядом, безмолвно и неподвижно наблюдая, сидели по всему огромному бревну. И вдруг весь ряд поднялся, и целая шеренга пошагала прямо на Пахомово поле.
 Авдотья разогнулась, поглядела на солдат искоса, смахнула со щеки черные брызги земли от тугого лопнувшего корня. Теперь уж они не казались ей такими молодцами, как в первый раз, когда баржа подходила к Уральскому. Есть среди солдат и пожилые. Жара, а двое усатых в шинелях внакидку сидят на бережку без ремней. На реке ветерок, от дождя взяли с собой шинели - на случай, если пойдет. Под шинелями ремни через плечо. Вид не солдатский. Устали, работали всю неделю. Молодые в рубахах, волосы намазаны, где-то масла достали, не рыбьим ли? Вот Андрей молодец. А прежде, казалось, все на одно лицо.
 - Дозволь, хозяин? - кивнул Андрей Сукнов на соху.
 - Умеешь разве? - спросил Пахом.
 - Вырос на этом.
 Андрей живо снял ремень и верхнюю белую рубаху. С тихой радостью, серьезно и сосредоточенно взялся он за соху, и лицо его засветилось. Он стал пахать, шагая за сохой, и пахал без огрехов, старательно, хватая вглубь, точно так же, как Пахом. Мужик подумал, что, пожалуй, не отличишь, где его пропашка, а где солдатова.
 Вскоре на всех росчистях забелели солдатские рубахи.
 Авдотья старалась не смотреть больше на них. Все эти дни она помнила Андрея, хотела его увидеть, хотя не признавалась даже себе, что из-за этого собиралась к попу. И вот когда, казалось, надежды никакой не стало повидаться, вдруг он сам явился... А смотреть стыдно. "Зачем я о нем думала? На что он мне?" И она работала без устали, не разгибаясь, мотыжила землю, только время от времени жаловалась матери, что жарко.
 - Хватит, ребята, помогли, и будет, - сказал Пахом, когда солнце поднялось высоко.
 Сукнов остановил коня.
 - Вот тут у вас между старой и новой запашкой ладный кусок. Надо бы запахать его. Обе запашки слились бы.
 - Работы больно много, - отозвался Пахом. - Пеньки да чаща.
 - Ну, это что! - ответил солдат.
 Сукнов обратился к товарищам. Видно, работа на пашне была им в охотку. Они откатили крупные валежины и сломы, вырубили кусты и стали сечь корни тяпками. Они работали, перегоняя друг друга, чувствуя на себе взгляды женщин и девушек.
 Пахом и обрадовался и расстроился. Как-то вдруг словно не нужен он стал на своем поле. Явилась новая молодая сила и разом все сшибла, и пашня стала чуть ли не в полтора раза больше. Целое богатство явилось вдруг у Пахома. Даже обидно стало мужику, что не сам он это сделал. "Солдаты шутя запахали".
 Он сказал об этом Андрею.
 - Хлеб-то не одному тебе. Поди, и на интендантство продаешь, улыбнулся Сукнов.
 "Молодые, дай им волю, запашут хоть весь вольный свет", - подумал Пахом.
 Бормотовы приготовили угощение, наварили ухи, рыбных пельменей, нажарили осетрины с луком. Гречневые блины, молоко, творог, сметана, калачи с маслом стояли на столе. Тереха принес от Бердышова кувшин американского спирта.
 - Мериканский-то как-то шибче китайского, - говорил он. - В китайском сивухи много, аж смердит. А этот чистый.
 Солдаты перед обедом искупались и, расчесывая деревянными гребнями мокрые волосы, рассаживались по лавкам. Авдотья, покрасневшая до корней волос, хлопотала у самовара.
 - Этот обед с твоим не сравнишь, - говорили солдаты Лешке Терентьеву. - У тебя одна чарка, и та разведенная!
 - Мы этого ханшина-то попили, - рассказывал Андрей Сукнов. - У хунхузов отбили.
 Начались разговоры о родине, вспомнили, кто откуда, где и как живут люди. После обеда, подвыпившие, сытые не по-казенному, солдаты разбрелись. Одни потянулись домой на озеро. Другие укладывались поспать в землянках и избах поселенцев.
 - Надо выспаться, отдохнуть, - говорил Пахом и велел наносить сена и постелить на нем солдатам. - Завтра им на работу, а сегодня пускай отдохнут. Это уж нам праздник не в праздник, а они служивые...
 - Спасибо, дядя!
 Андрей остался работать на пашне Пахома. Мужик, глядя, как он старается и какое удовольствие ему доставляет работа на пашне, не удивлялся.
 - Видно, что труженик! - сказал Пахом и сам пошел подсоблять.
 Вдруг жена окликнула Пахома:
 - Иди скорей домой!
 Пожилой солдат, которого Пахом положил у себя в избе, стал вдруг кричать и ругаться, упал с постели, а потом схватил табуретку и, размахнувшись, так кинул ее об пол, что разбил вдребезги.
 Пахом не обиделся: понимал, что и это с кем-то должно случиться. Он любил видеть труженика отдохнувшим и выпившим. Мужик мирно уговаривал буяна, но держал его крепко до тех пор, пока тот не успокоился и не уснул на кровати.
 Солнце садилось за бурую завесу. За бледно-лиловой рекой плыли бурые и красные поймы. Ярко-синий хребет виднелся за ними.
 Вечером отдохнувшие солдаты собрались на берегу. Около них сбились все жители Додьги.
 - Ну, девки, бабы, уж нынче походим по малину! - сказал Лешка.
 - Колючая шибко, - ответила ему Таня Кузнецова. - Рубаху-то казенную издерешь...
 - Ну, по орехи! - подмигивая ей, продолжал солдат.
 - Тверды шибко! - резала та.
 - По виноград!
 - Кислый! Сахару бы в него!
 - Природа уж тут не расейская, - говорил Андрей Сукнов, сидя рядом с Авдотьей на бревне.
 - У нас дома березнячок, - с робостью поглядывая на солдата, отвечала Авдотья. - Уж такой хороший! Да поляночки, речки тихие. А тут быстро несется. Бешено местечко.
 - Грибов нету вовсе, - заговорила Фекла Силина, обращаясь к Лешке.
 - Есть и грузди и всякие, - отвечал тот.
 - Да за ими не ступишь. В лесу тигры да медведи.
 - Совсем напрасно. Тигру и медведя завсегда можно отразить, - заметил Сукнов.
 - Ах, вы только хвалитесь! - игриво отозвалась Фекла и засмеялась, косясь на Лешку.
 - Как тигра кинется, они оттуда, как орехи, посыплются! - воскликнула Таня.
 - Тигра вас сгребет и поест, - широко улыбнулась Авдотья, - и некому будет церкву строить. Вы ее видали, тигру-то?
 - Нет, не приходилось... А вы?
 - Я-то видала.
 Переселенцы посмеивались над солдатами.
 - Пошто же вам тут не нравится? - спросил Сукнов у Авдотьи.
 - Нет, тут хорошо, но дома лучше. А вы нешто забыли Расею?
 - Как же можно! Расею позабыть никак невозможно. - Тут он живо вспомнил; как следует солдату отзываться о России. - Это все равно, что отца с матерью забыть. Да чем же здесь не Расея? - спохватился он. - И тут жить хорошо можно. Вот я расположил у себя на сердце такую мечту, чтобы службу закончить и вовсе тут поселиться.
 Авдотья с удовольствием внимала солдату. Таких рассуждений ей никогда не приходилось слышать.
 - Я в книжке читал про здешний край.
 - Вы даже книжки читаете? - насупившись, спросила она с опаской: не врет ли?
 - Как же! - ответил Андрей с потаенной гордостью, и Авдотья почувствовала, что подозрение ее исчезло. - Тут воздух крепче. Рыбы много, хорошие леса. У моря теплые земли есть. Чернозем. Во Владивосток и в Николаевск со всего света корабли приходят. Так что тут жить можно, убежденно сказал Андрей.
 - На казенных-то харчах! - отозвался Тимоха.
 Заиграл гармонист. Солдаты пели и плясали. Фекла поплыла по кругу и с чувством заглядывала Лешке в глаза. Поодаль мужики и солдаты боролись. Егор валил всех подряд.
 - Здоровый! - говорили восхищенно солдаты.
 - Здоровый, да с медведем как свой!
 - Вот вы тут живете и ничего не знаете, - заговорил Сукнов, когда все снова уселись на бревнах, закуривая и переговариваясь. - А мы были на озере Ханка да в селе Никольском. Так там люди тоже с Расеи населены и живут в тревоге. А тут спокойно.
 - Что ж там такое? - спросил Егор.
 - Граница рядом. Хунхузы-разбойники часто нападают.
 Разговоры, смех и шутки постепенно стихли. Все слушали солдата.
 Андрей стал рассказывать, как на юге Уссурийского края была целая война с хунхузами. Переселенцы тесно сгрудились вокруг него на окраине громадного завала бревен. Егор нарубил и навалил к берегу эти деревья с мохнатыми сучьями. Как на плотбище, груды их громоздятся по обрыву. А внизу, на песках, вода в один завал с ними нанесла белого плавника и карчей. Сквозь вершины кустарников видна река с синими уступами далеких мысов.
 Когда край солнца исчез за хребтом, враз, словно по волшебству, река, и горы, и лес - все слилось в сплошной голубизне, а остальные краски погасли. Амур замер в тишине, река среди сопок казалась маленьким озером.
 Время было ужинать, но крестьяне не расходились.
 - Нас с поста сняли и выслали, - рассказывал Сукнов. - Конные казаки пошли из разных станиц и наш батальон. Вот мы и встретили их под Никольском. Идут в беспорядке, колья несут, секиры. Здоровые есть хунхузы. Которые тащат мечи - они у них двухсторонние такие, широкие, с ладонь, чтобы ловчее головы рубить. Ну и пошло у нас!.. С нами были новоселы. Ну, началась перестрелка. Потом китаец знакомый показывает мне налево. Смотрю, с левой стороны то и дело фазаны вспархивают. Кто-то их пугает. Глядим, бегут на нас по траве хунхузы, сами гнутся, ружья волоком тянут по земле. Мы их как "на ура" взяли, они сразу побросали все и сдались. Которые злодействовали, как раз тут же попались.
 Темнело. На другой стороне заблестел огонек, а рядом чуть побольше его что-то чернело. Это огромная казенная баржа, на которой прибыли строители телеграфа.
 Под берегом раздался треск, и все невольно встрепенулись. Послышались шаги по гальке, и вскоре на обрыве появились два человека в сапогах, с ружьями за плечами. Кто-то из девчонок взвизгнул с испуга. В одном из пришедших мужики узнали Барсукова.
 - С охоты, Петр Кузьмич? - спросил Егор.
 - Да нет, так гуляли просто... Не было парохода?
 - Никак нет, - вскочил солдат.
 - Садитесь, садитесь, - махнул рукой Барсуков. - Я ночую у вас, сказал он крестьянам.
 - Милости просим, батюшка, опять к нам.
 - Да вот пошел проводить. Да узнать, что слышно о пароходе... Что это тут у вас?
 - Да вот солдат рассказывает.
 - Пожалуйте в избу, барин.
 - Нет, я тут посижу. - Барсуков присел на бревно. - Ну что же, продолжай, я тоже хочу послушать.
 Сукнов несколько смутился и, как бы что-то вспоминая, морщил лоб.
 Подошел плотный человек среднего роста. На плечах его блеснули погоны. Солдаты испуганно вскочили и вытянулись. Сукнов поспешно оправил рубаху и ремень.
 - Здравия желаем! - гаркнули солдаты вразнобой.
 - Садитесь, садитесь, братцы, - глухо сказал военный.
 Егор узнал его - это был полковник Русанов, командир инженерных войск, строивших разные сооружения по Амуру. Он был начальником этих солдат. Кузнецов на днях отвозил офицерам кабана, убитого дедом Кондратом, и там видал полковника.
 - Так что же? - спросил Барсуков. - Продолжайте, мы тоже послушаем.
 - Да вот солдатик рассказывает...
 Русанов не садился. Сукнов молчал и морщил лоб. Он не решался продолжать рассказ.
 - Да, это дело нешуточное, - с укоризной, обращаясь то к полковнику, то к Барсукову, молвил Пахом. - Война была, солдаты сражались, а мы не знаем...
 Егор позвал гостей в избу.
 Солдаты уехали в своей лодке. Барсуков дружески попрощался с полковником и отправился вместе с ними. С реки доносилось пиликанье гармошки.
 Крестьяне расходились.
 - А какой Андрей-то бывалый, - толковала Бормотиха. - Солдаты про него сказывают, будто, когда фунфузов отражали, он начальника ихнего живьем в плен взял. Его фунфузы зарезать ладились, а он сшиб двоих, а те убежали.
 Авдотье казалось, что Андрей у всех на речах и что, если бы не он, хунхузов не одолели бы.
 "Солдат так уж и есть солдат, - думала девушка. - Пропащая головушка! И жаль Андрея, и сердцу люб. Я его теперь никогда не забуду".
 - Андрей-то воевал, - сказал дед Кондрат, не доходя до избы. - А у нас нет ли хунхузов-то?
 - Тут я забочусь, - заметил Иван. - Не допущу их!
 Все смолкли.
 - Наши-то соседи смиренные, - ответил Федька.
 - Это еще встарь говорили: на границе не строй светлицы.
 - Тут-то не страшно, - подхватил Федя.
 Егор вспомнил, как радовался он в свое время, что рекрутчины на Амуре не будет и что дети его не пойдут в солдаты. Но теперь, если бы что-нибудь случилось вроде нападения, про которое рассказал Андрей, он дал бы детям оружие, и сам бы взял его в руки, и пошел бы драться не хуже солдат.
 * * *
 Русанов сидел за столом и при свете керосиновой лампы читал книжку в кожаном переплете. Полковник лыс. Голова и лицо выбриты, оставлены лишь усы. Перед ужином он налил из фляжки полный стакан вина и выпил залпом.
 В дверь стали заходить мужики, они рассаживались на лавках и на полу. Вскоре набралась полная изба.
 - Вот надо бы оповещать народ... А то не знаем, - снова заговорил Пахом. - Этак вот нагрянут...
 - Мало ли ты чего не знаешь, - мрачно ответил полковник, попыхивая трубкой. - Разве дело в хунхузах?
 - А в чем же? - спросил дед.
 Всем хотелось, чтобы полковник еще сказал что-нибудь. Дед Кондрат подсел к нему поближе.
 - Евангелие, батюшка? - спросил он про книгу.
 На лице полковника появилось веселое выражение, а густые брови его нахмурились.
 Ревет ли зверь в лесу глухом,
 стал он читать вслух,
 Трубит ли рог, гремит ли гром,
 Поет ли дева за холмом,
 На всякий звук
 Свой отклик в воздухе пустом
 Родишь ты вдруг.
 Ты внемлешь грохоту громов,
 И гласу бури и валов,
 И крику сельских пастухов...
 Он усмехнулся: "Евангелие!" - и не спеша стал набивать трубку.
 Мужикам казалось, что он подвыпил.
 Полковник Русанов был инженером, строил первый на Дальнем Востоке телеграф по берегу Амура, из Николаевска в Хабаровку и во Владивосток. Он представил правительству проект строительства железной дороги из Кизи в залив Де-Кастри, с тем чтобы грузы, идущие из-за границы, миновали устье Амура, где пароходы садились на мель. Тогда прекрасная бухта Де-Кастри могла бы служить нуждам Сибири. Тогда бы на Амуре выросли города.
 - Вот, дед, ты здесь живешь... Дорвался до земельки - и ничего тебе не надо. А ведь неподалеку, каких-нибудь пятьсот верст, океан. Рядом Китай, Япония... Слыхал о таких странах?
 - Слыхали... - отозвались из разных углов мужики.
 - У тебя под носом, в тайге, уголь, железо, золото, нефть, из которой делается вот этот керосин и который мы привозим из-за моря, - сказал он, показывая на лампу. - А ты сидишь на релке и в тайгу не ступишь, лапти не замочишь. А вот эти мальчишки, внучата твои, должны построить дороги к морским гаваням, осушить болота, построить города. Тут в море - тьма зверей. А пока что их бьют иностранцы и зарабатывают миллионы на этом, а должны бить мы. Надо заводить корабли, возить товары в чужие земли. Здешней рыбой можно прокормить всю Россию. Золота здесь столько, что каждому русскому мужику в государстве можно построить по дворцу. А вы живете в нищете, безграмотные. Тут нужно проводить железные дороги. А что толковать про несчастных хунхузов?.. Солдатам хочется отличиться, и они врут больше, чем было на самом деле.
 - Так надо дороги-то проводить, за чем же дело стало? - спросил дед.
 - Казна-то что дремлет? - сказал Егор.
 Русанов знал, что не все может сказать мужикам, а если и скажет, то толку не будет. Жизнь и работа на Дальнем Востоке ожесточили Русанова. Он был обижен, озлоблен столкновениями с начальством. Проектам его не давали ходу, они вызывали насмешки. В нем ценили лишь труженика, безответного строителя.
 Русанов стал говорить, что надо зазывать сюда новых переселенцев и уметь самим копить богатство, развивать торговлю, учить детей, открывать школы, разведывать леса, воды, развивать промыслы.
 - Вот так-то, старина! - в заключение сказал он Кондрату. - А мы скоро проведем телеграф, дотянем его, соединим с сибирским... Просеку расширим.
 - "Старина"! А кабана-то кто тебе убил? - ответил дед. - Это мы лапти-то гноим, по тайге лазаем.
 Несмотря на комаров, зудивших около лампы, полковник долго еще читал.
 Мужики понемногу разговорились между собой.
 - А ты, Иван, чего на полу сидишь, - спросил Силин, - разве на лавке места не хватает?
 - Привычка! Как-то уютней на полу. Это у нас такая забайкальская форма. Забайкальский канфорт, паря! У нас так же вечерами собираются, играют в карты, рассказывают сказки. Каждый чего-нибудь выдумывает, но никто не перебивает.
 - Известное дело, казаки! - тихо проговорил дед.
 - Дедушка, не смейся! Вот керосин-то раньше в Расее вы не знали. А на Амуре, гляди, какие товары... Лампы горят.
 - Ладно, уж не перебьем! - сказал Силин. - Рассказывай!
 - Товар, поди, с Расеи же всякий привезен, - отозвался дед. - В Расее всего много, будет ли еще тут когда?
 Бердышов чуть слышно крякнул.
 - Тут народ населен по реке, как в одну улицу живет, - заметил дед, а в Расее сопок таких нет, место ровное, и все сплошь запахано...
 Все с удовольствием слушали деда. Простые слова его вызывали в их памяти виды родных плодородных пашен и былой жизни.
 - Дороги, что ли, плохие, почто товары-то по деревням не возят, коли их там много? Люди оттуда приходят, лампу видят - удивляются, что лапти ночью можно сплесть.
 - Да там, в Расее, на колесах ездят.
 - А Тимоша сказывал, что у них летом ездят на санях, - и Бердышов прыснул, спрятав нос в воротник пиджака.
 В избе засмеялись.
 Дед уважал Бердышова, но вся душа его переворачивалась, когда слышал он суждения этого сибиряка о России, - Иван так и норовил съязвить.
 - А ты, барин, был на океане-то? - обратился Иван к Русанову.
 - Нет...
 - А вот у Ваньки приятели американцы, - сказал Силин.
 - Погодите, в самом деле познакомитесь с американцами, узнаете, как другие народы живут, - сказал полковник.
 - Что за народ - не знаем, - продолжал Силин. - Расскажи-ка, Иван, хороши ли люди?
 - Приедешь, спросишь, что надо, - продадут, - ответил Бердышов. Какие у меня для них разговоры! Они хорошие товары из Америки привозят... Вот пошел Амур вниз. Ведь тут море близко. Подходит к морю, раздается шире и выходит... Такой лиман называется. Дальше вода соленая. А поперек, прямо среди моря, залег остров Сахалин, куда гоняют кандальников. Остров весь в хребтах, леса такие там, красные и черные, соболей дивно. Стоят горы из каменного угля. Не такой остров, как вон у Тимошки, где он в воду упал, а большой, ну, примерно, как отсюда до Хабаровки.
 Васька, Санка, Петрован тянули шеи.
 - На Сахалине есть сторона теплая, а есть холодная. На холодной стороне уголь горами и керосин есть...
 - Дядя Ваня, а ты бывал на Сахалине? - спросил Васька.
 - Мои дядья с Невельским ходили и первыми уголь и керосин нашли, прихвастнул Бердышов.
 - В казаках, что ль, керосин-то? - спросил дед.
 - Почему в казаках?.. Нет... Просто из земли течет.
 - И никто не берет?
 - Там и брать его некому. Ведь это Сахалин! Еще ламп не было, а уж дядя мой там был и сварганил такой светильничек, жижу эту подливал, а потом обогреваться хотел, да у него шалаш загорелся, и с ним были гиляки, убить его за это хотели. А гиляки давно уже знали, что можно эту штуку вместо жира наливать в плошку, но боялись там огонь разводить, говорили, пески загорятся и спалят весь остров, одно огнище, мол, останется, ни лесов, ни зверей, ни их самих... А уж американцы лампы привезли потом. Это первый изобрел мой дядя и гиляки.
 Все слушали со вниманием, хотя и догадывались, что Иван прибавляет и пришучивает, но получалось складно. Кажется, Иван решил не ударить лицом в грязь перед Русановым.
 - Жижа это сочится, и лужи натекают черные, с жиром, как хороший отвар. Эту жижу, говорят, перегоняют, как ханжу или хлебное вино, и будет чистый керосин. И в избе светло. Мы сидим и удивляемся, как это горит...
 "Иван где-то что-то слыхал, вот и брешет, - думал Тимоха, - а мы уши развесили!" Но при барине ничего не сказал: пусть-ка лысый послушает. Впрочем, спору не было, лампу эту привез Бердышов из Николаевска и подарил Кузнецовым на удивление всему Уральскому.
 - Я с гольдами топтал там тропки, ходил соболевать, Зверей морских там тьма. Когда идет кета, входит в лиман - звери за ней. Только белые спины видно по всему морю. Белухи прыгают. Они идут за кетой и жрут ее. Вот Егор поймал как-то кетину, на ней раны были. Это от зубов белухи. У нее пасть здоровая и зубы как деревянные гвозди, и не часто, а редко. А мордой, паря, на птицу походит, но голова с лошадиную... А то сивуч вылезет из воды, как черт, с бородой, с усами. На лодке едешь, он глядит. Потом опять под воду залезет. Кто не знат, так страх!
 - Водяной, поди!
 - Для расейских там везде водяные. Говорят, что в других морях столько нет зверя. Я нагляделся. Мы сивучей били на берегах. У них ласты на ногах. Они вылезут на берег и лежат, греются на солнышке.
 - А мясо у них едят?
 - Проголодаешься, так съешь.
 Слушатели насмешками перебивали рассказ Ивана, но он не терял духа.
 - А что, в Николаевске бойкая торговля? - спросил Федор.
 - А ты съезди туда сам. Ты же теперь купец...
 Все засмеялись.
 - Вот это уел!.. - молвил Тимоха. - Эх! Купец...
 Федор и сам смеялся. Летом он купил на барже сарпинки и разной мелочи и теперь торговал понемногу с гольдами.
 - В Николаевске - порт. Там и китобои приходят и большие морские пароходы, высокие ростом, с колокольню будет, как выгрузится и подымется из воды. Приходят и из Америки и из разных стран. Везут товар, от нас увозят пушнину, деньги выгребают. Муку везут, сукно, оружие... Я в Николаевск в первый раз приехал, и мне объяснили, что земля круглая, как башка... А я думал, что на китах стоит... А кабы на китах, давно бы провалилась. Китобои подсекли бы. Сшибли бы зверей, и тогда бы до свиданья!
 Полковник, отложив книгу, давно слушал Бердышова. Не ожидал он встретить в бедной переселенческой избе такого землепроходца.
 - А где же теплый-то край, дядя Ваня? - спросил Васька с кровати.
 - А ты не спишь?
 - Он не спит, все сидит слушает, - сказала мать извиняющимся голосом.
 - Теплый-то край недалеко! - отозвался Бердышов. - Ты Савоську спроси. Он молодой там жил. Ему там пить дали - он еле убрался. А американцы-то ведь разномастица. У них все новоселы, сброд сошелся, что не ужился на старых местах. Власть себе сами выбирают, - он подмигнул Егору. - Уж не знаю, что за непорядки! Я спрашивал, как без становых жить...
 Русанов чувствовал, что мужик, сидящий в углу на полу, совсем не так прост, как сначала ему показался.
 - Вот бы посмотреть, как ты с ними на американском языке разговариваешь. Он у нас на всяком может, - сказал Силин.
 - Верно, у меня есть приятель американец, - ответил Иван. - Как напьется, рассказывает. Хорошо по-русски говорит. Они переселились, и старую власть по шапке... С ним есть о чем поговорить... А вот я смотрю шел сюда народ тоже со старых мест, не ужился там, а уж по дороге сюда, еще не видавши Амура, я слыхал, ругали эти места, и порядки будто тут не по ним... Землю не высушили как следует для них...
 - Что это тебя, Иван, сегодня прорвало? - спросил Тимоха.
 - Как же! - отвечал Бердышов. В темноте едва виднелись его широкие плечи. - Мало ли что я на полу сижу и в козляк летом кутаюсь!
 Долго еще шли разговоры.
 - Тебя, Иван, - сказал Тимоха, когда все поднялись, - другой раз только послушаешь...
 - Во мне двое живут! - весело ответил Бердышов. - Один людям пособляет...
 - А другой смотрит, кого бы ободрать...
 Мужики разошлись. Полковник посидел, подумал и опять взялся за книгу.
 Утром за ним пришла лодка. Отъезжая, он вспомнил вчерашние разговоры мужиков и подумал: "Мы свой "безмолвствующий" народ не знаем, а в нем, возможно, таится сила, как в бомбе... Еще взорвется когда-нибудь - бог знает чего натворит".
 ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
 На релке тишина. Переселенцы разбрелись по весенним сырым пашням. Душно, время от времени где-то далеко над низкими снежными еще хребтами в неясно видимых за синью облаках грохочет гром. Идет первая гроза, с ней само лето движется.
 Река спокойна, но кое-где видны на ней, если всмотреться, отзвуки грозы, бушующей над далекими горами. Засинеет, зарябит то там, то тут, заволнуется и опять стихнет.
 Егор слыхал в прошлом году, что один поселенец расчистил двадцать десятин из-под леса. Поначалу не поверил, но люди уверяли, что так, редкий случай, но нашелся человек.
 Когда в Уральском поп, Барсуков, или Оломов, или офицеры - жизнь не в жизнь. А нынче все уехали. Даже солдата караульного нет. За такой жизнью тихой, трудовой - шли сюда. У берега лежат кирпичи, доски. Тут никто не тронет. Все доверено крестьянам.
 К вечеру тучи обложили все небо. Несколько раз из-за сопок выносило ветром лохматые клочья, припускал шибкий дождь, но, видно, хватало стороной, не расходилось.
 Ночью над избой Егора грянул гром. Полило как из ведра.
 "Не смоет ли мою пашню, экий ливень?" - думал мужик.
 Нет, спокойной жизни не было. Каждый удар грома, каждый новый порыв ливня отзывался в душе мужика. Льет и льет, и в такую силу вошел, что страшно. На старых местах таких ливней не бывало. Уж часы, верно, прошли, а все не стихает.
 Утром Егор ходил на пашню. Мокрая, глубоко запаханная, блестела она на ярком солнце. Лес стал зеленей, ярче. Кое-где пробороздил, промыл пашню ручей, на бегу из тайги к реке хватил по "штанам" краем. Порадовался Егор, что выбрал место славное, что земля его устояла, лежит надежно. Но - знал он - надеяться ни на что нельзя и ни от чего нельзя отрекаться: ни от сумы, ни от чего другого...
 "Не выдует ли, не смоет ли, будет ли родить?.. Думай - век так и скоротаешь! А не дай бог, такая гроза с градом..."
 Еще солнце низко, а уж жара... Олять душно.
 По траве, где старая ветошь чуть не в рост Егора, а по ней быстро подымается свежая густая зелень, бредет человек к Егоровой избе. Трава сверкает, солнце еще не осушило ее, капли не стекли, вся в воде.
 - Здорово!
 - А-а, Сашка! Что давно не был?
 Сашка, еще не старый, рослый, худой китаец, с большой головой и сильными руками, был всегда серьезен, но, когда говорил, скалил зубы и закидывал голову. Он в мокрых кожаных улах, в черных штанах, мокрых до колен, напитавших в себя воду из травы, в бумажной, добела исстиранной, когда-то синей куртке с деревянными шариками вместо пуговиц. За плечами у него длинный мешок.
 Он снял его с плеча, тяжко громыхнул о землю.
 - Точить! - улыбаясь, ответил он по-русски.
 Китаец пришел точить ножи и инструменты да сошник и лопаты взять, которые оставлял у Егора. Мотыга зимовала тут же.
 У Егора был круглый камень. Вскоре Сашка заработал, камень засвистел, ссекая ржавчину с железа, полетели искры.
 - Что ты поздно? Я тебя давно ждал. Думал, что не идешь, не бросил ли пашню?
 - Моя работай, - с улыбкой отвечал Сашка.
 - Ну, как ты жил у Гао?
 - Хорошо!
 - Хорошие люди?
 - Хорошие люди! - согласился Сашка и улыбнулся.
 Подошел Силин.
 - Тебя давно не видели, что, в Бельго жил?
 - Да!
 - Как там Ванька Галдафу?
 - Хорошо!
 - У него, брат, все хорошо!
 Китаец разжег в яме угли, нагрел сошник, наточил свою особенную китайскую тяпку так, что она стала острой как бритва.
 За этим китайцем мужики ухаживали больше, чем за торгашами, угодить ему старались. Уже по прошлому году мужики знали, что он все умеет делать. Кузнецовы накормили его обедом, и китаец ушел с мешком железа на плечах в тайгу по глубокой траве: видно, туда, где за озером у него в прошлом году расчищен был клок земли: Есть ли у него конь - никто не спрашивал, чтобы не пришлось одалживать.
 После обеда подул ветер. Стало посвежей. Редкие кучевые облака шли по небу.
 Далеко-далеко раздался гудок.
 - Тятя, пароход идет! - закричал восторженно Васька Кузнецов.
 Из-за далеких скал вышел пароход.
 - Это "Казакевич" идет! - заметил Петрован.
 "Пристанет ли?" - подумал Егор. Он вспомнил, что исправник ждет пароход. Егору хотелось, чтобы он поскорей убрался. "Слава богу, кажется, к нам!" - обрадовался Егор, замечая, что "Казакевич" отходит от скал, переваливает к этому берегу.
 Но "Казакевич" пошел серединой реки вниз.
 - Н-но!.. - тронул Егор Саврасого и зашагал, налегая сухими руками на рассоху.
 Несколько раз прошелся он сохой по новому краю "штанов". Вдруг пароходный гудок гулко и громко раздался под самым берегом. Все вышли с пашен на берег, а ребятишки побежали к отмели.
 К Додьге подходил большой белый пароход с огромным красным, похожим на вал с лопастями, задним колесом и с застекленной пассажирской рубкой, которая вся сверкала на солнце.
 - Плывет, как лебедь! - с восхищением молвил Тимоха.
 - Новый! - сказал Бердышов. - Из Америки привезен. Быстроходный, машина сильная!
 "Да, тут все кладется прочно и наново!" - подумал Егор.
 Широкие стекла, блеск и чистота, сияющая надпись на борту, громадный зонт над широким задним колесом - во всем чувствовалась Егору близость богатой и чистой, хорошо налаженной жизни.
 - Дрова есть? - крикнул в трубу капитан.
 - Есть! - заорал Барабанов.
 Над отмелью, где пристают пароходы, Федор заготовил еще в прошлом году дрова. Работали у него бродяжки, беглые, пилили лес тут же, на релке, и складывали.
 С "Казакевича" кинули чалку. Судно приваливало долго и осторожно; прошло много времени, прежде чем выкатили с парохода пассажирский трап с начищенными медными поручнями и выстлали его ковровой дорожкой.
 Исправник и Барсуков подъехали в лодке. Солдаты гребли изо всех сил. Господа вышли на берег и пошли к сходням, солдаты несли их вещи.
 А с парохода сошли пассажиры. Один из них, смуглый горбоносый толстяк, с перстнями на пухлых пальцах, обрадовался, увидев чиновников. Тучный исправник подобострастно расшаркался перед ним. Барсуков поздоровался холодно и, не останавливаясь, прошел на пароход.
 Егор не в первый раз замечал, что Петр Кузьмич недолюбливает исправника и держаться старается особняком.
 На пароходе дали короткий свисток. По вторым сходням сошли матросы. Они стали вязанками таскать дрова на судно.
 - Ну, как дела? - с живостью спросил смуглый господин, оставшись с мужиками.
 - Как бог даст, - ответил Пахом.
 - Дрова? - спросил он, показывая на поленницу.
 - Дрова, батюшка!
 - А как живете?
 - Слава богу!
 - Хорошо ли место?
 - Да покуда как скажешь?
 - Это место выбирал сам Муравьев! Во! - поднял палец толстяк и скривил лицо. - Слыхали про графа Муравьева-Амурского? Я его знал. Мы с ним хорошие знакомые были! Как же, даже очень хорошо был знаком. Так что тут можно жить!.. А что слышно, нет ли по речкам золота? Мог бы быть людям доход... Воспомоществование! Воспомоществование! - словно спохватившись, воскликнул он, найдя нужное слово. - Я знаю одну переселенческую деревеньку, так себе была деревня! - он искоса глянул на подошедшего с трубкой в зубах Бердышова. - Но вот переселились на Амур - и что же? Нашли золото - и миновали бедствий, поставили хозяйство. И мало того что миновали бедствий, но уже гоняют почту и содержат станок. Открывают питейное заведение!.. Простой мужик нашел золото в ключе. А у вас ничего не слышно?
 - Покуда не осмотрелись, - отвечал Пахом, с недоумением глядя на толстяка. - А может, где и есть! - оглянулся он на Ивана.
 - Я слыхал, есть в одном месте золото, - заговорил Бердышов, вынимая трубку изо рта, и глаза его засверкали. - Но не знаю еще, верно ли...
 Толстяк снова оглядел Ивана. Неприязнь мелькнула в его взоре. Он быстро отвел глаза, но их как магнитом тянуло к Бердышову. Толстяк словно силился вспомнить, где видел этого человека.
 Подошли пассажиры с дамами. На пароходе дали второй свисток. Дрова были нехороши. Капитан обругал Федора и приказал не брать тут ничего. Толстяк вместе с другими пассажирами пошел к сходням, но вдруг обернулся.
 - Ну, будьте здоровы! - кивнул он мужикам, как старым знакомым.
 - И тебе не хворать! - почтительно отозвался Пахом. - Про золото желает узнать. Кто такой?
 - Это Бенерцаки, грек. Банкир, миллионер, - сказал Иван. - У него прииски в Сибири и по Верхнему Амуру. Сам-то он не в Петербурге ли живет?
 - Скажи ты, какой богач! А как просто разговаривает!
 - Видать, будто ладный мужик!
 - Вот и проникают за нами люди с капиталом! - заметил Барабанов. Он поскреб в затылке, сожалея, что дернул его черт за дрова запросить с капитана на водку прежде времени, когда обязался без всякой приплаты по контракту поставлять. - Экая собака! - со злом молвил он про капитана.
 Забурлило колесо парохода. Из двух труб повалил дым, раздались удары колокола, и "Казакевич" стал отходить, гулко хлопая по воде широкими лопастями и выгоняя из-под кормы ярко-синие пенистые волны.
 - Вот весело, брат ты мой, калинка! - молвил дедушка Кондрат. - У нас в Расее и пароходов нет таких!
 * * *
 - А старосту мы им опять не назначили, - вспомнил исправник, когда в окне каюты с отошедшего парохода стала видна релка с избами, пашнями и тайгой. - Живут как отшельники!
 - Да-а... - как бы спохватился Барсуков. - Ну, ничего! Они приписаны к Тамбовской волости, а там есть старшина... Их так и прозвали - "Медвежье поселье". Пароходы здесь почти не пристают, мы редко бываем... Но теперь священник будет.
 Петр Кузьмич не забыл назначить старосту - он кривил душой. Барсуков был человеком либеральных убеждений, которые скрывал от Оломова, как от полицейского, и поэтому как бы чувствовал свою зависимость от исправника, хотя был выше его по должности и по чину.
 Барсукова интересовало, как будут жить мужики, если дать им полную свободу. Они порвали с прошлым, покинули свою общину и ушли на Амур. Он замечал, что в крестьянах пробуждается тут сознательное желание нести тяготы и обязанности.
 Разовьются ли они, поймут ли условия современной жизни, составят ли сильное общество, или уже все вытравлено из них татарщиной и крепостным правом?
 * * *
 Вечером мужики собрались на завалине у Ивановой избы. Сверху по реке шел баркас. Хозяин его - купец, видимо не зная, где на ночь глядя в островах и туманах искать деревню, держал курс в протоку.
 - Оттуда сейчас, куда ни глянь, - синё!
 - В тени мы!..
 - Ну, ты теперь видал, Тимошка, - попыхивая трубкой, спросил Бердышов, - какие бывают амурские господа?
 Он держал трубку в кулаке, и, когда затягивался, огонь просвечивал сквозь пальцы, которые краснели, как угли.
 - Одинаково, хрен редьки не слаще! - отвечал Силин. - Только эти будут попузастей да поносастей.
 - Уж рыщут люди, высматривают, где что есть, - молвил Федор Барабанов.
 - Это он так просто поговорить вышел, поглядеть, что за новая деревня, - как бы оправдывая грека, примирительно сказал Иван.
 - Зачем ему?
 - А уж он теперь знает, что есть такая-то пристань, живет столько-то мужиков, что за люди и какая местность, - усмехнулся Иван. - Ему все годится, все пойдет в дело!.. А золото ему найдут без нас. У него разведка своя - много людей нанято!
 - Про питейное поминал, - молвил дед Кондрат, сидевший особняком на краю завалины.
 - Когда еще никого не было на Амуре, он с мошной сюда пришел. Их таких несколько сюда выпустили. Наняли они рабочих и загнали их на болото золото искать. Сразу дело развернули!
 - Вот я и говорю, - перебил Тереха, осклабясь и тыча пальцем в грудь Бердышова. - Мы-то не умеем... А тут, может, самим бы заняться.
 - Капитала да сноровки нету! - подхватил Федор.
 Темнело. Река тонула в сырой мгле. Дельдика пробежала с охапкой наломанного орешника.
 - Идемте в избу, - пригласила Анга. - Сейчас печку затопим, чаю наварим.
 Мужики любили посидеть у Ивана. В его покосившемся зимовье пивали они не раз чай и водку.
 Всем хотелось к Ивану, но именно поэтому никто виду не подал и не шевельнулся.
 Не отозвавшись на приглашение, продолжали разговор.
 - Верно, у этого грека и капитал и уменье, - серьезно сказал Федор. А у мужиков сила есть, руки, а как подступиться - не знают. А здесь земля новая. Может, в ней такие богатства лежат, что ахнешь! А грек-то уж богат! А мы еще не собрались...
 - Вот и задача народу - пусть выбьется, - сказал Егор. - На то, говорят, и щука в море...
 - А ты, Федя, все про мужиков беспокоишься, - усмехнулся Силин. Поди, сам хочешь на них, как на почтовых...
 - Не худо бы тебя в пристяжные, - засмеялся Иван. - В кореню не потянешь.
 - Где его искать, это золото, мы и не знаем! - подхватил Тереха.
 - Да нам и ни к чему, - строго сказал Пахом.
 - Кто бы и захотел это золото открыть, а старый-то капитал не даст подняться, забьет... Мужик расейский более робкий, ему в голову вбито, чтобы не браться за новое дело: мол, кроме земельки, ничего не умеешь, не способен ни к чему, - рассуждал Федор.
 - Вот и беда, - подтвердил Тереха.
 - Мужик поглядит на старый-то капитал, как он в новой земле угнездился. "Ну-ну, - скажет, - и верно, мол, я - темный, природа моя такая, ни к чему не годный, кроме как работать на других..."
 - Какие рассуждения! - тихо сказал дед, злобясь на Федора.
 - Но уж тут-то не такие мужики! - воскликнул Силин.
 - Сибирский тракт обучил уму-разуму! - согласился Егор.
 - Есть закон, - оказал Иван, - если кто нашел золото и хочет мыть, должен внести большие залоги. Полиция следит, чтобы зря не мыли, не хищничали... Ну, а все моют - кто тут углядит? Сбивай, Федор, капитал, ищи речку и заводи свой прииск. Разве нельзя нажиться на Амуре? Что уж тут жаловаться!
 - Да уж не без того! - отозвался Пахом.
 Ему не было дела до всех этих приисков. "Я и без золота проживу, думал он. - Зачем оно мне? Буду пашню пахать на вольной-то земельке!"
 Словно читая его мысли, Кузнецов сказал:
 - Нет, от золота нам не надо отказываться.
 - Скипел чайник, - сказала Анга, выходя из двери.
 - Конечно! Нельзя и нам отставать, хвататься надо! - воскликнул Федор. - На новом-то месте надо разбогатеть.
 - На новом месте и жить надо по-новому, - весело сказал Егор.
 Барабанов недовольно махнул рукой:
 - Смотри: спохватишься, да поздно будет!
 - Богатства я не ищу... - молвил Егор и поднялся.
 В семье Кузнецовых из поколения в поколение передавалось предубеждение против богатства и богачей. Чтобы сколотить богатство, надо стать сухим, черствым душой. Кто копит - не отзовется душа того ни на что доброе, в ней нет жалости, дружбы, любви.
 Добрый, отзывчивый не погонится за богатством. Может быть, поэтому человек с широкой душой всегда небогат.
 В старой жизни Егор твердо знал правило, что с трудов праведных не построишь палат каменных. В новой амурской жизни, полагал он, люди могут зажить трудами, без обманов. Тут всем дано поровну, у кого есть руки.
 Но и тут не желал себе Егор палат и богатства. Он искал жизни согласной в семье и с соседями и по трудам достаточной. Слыша, что кто-нибудь богатеет, он не завидовал, а от души говорил: "Ну, это им!.. А у нас свое!" Он радовался, что остается небогатым, но крепким на земле, что дети его растут в работе и ничего не боятся, что крепок он всем своим родом во всех корнях.
 Егора разобрала досада. Он смотрел на соседа и как бы не узнавал его. Теперь уже Барабанов не такой черный, спаленный солнцем, как в первый год, когда пришли. Он побелел, отошел в избе от загара, стал как приезжий городской. Неужели тоже хочет рвать и хапать, а не трудиться? Кому завидует?
 - Ты, Егор, понять не хочешь, - с чувством восклицал Федор, подскакивая к Кузнецову. - Люди и здесь такие же!
 Левое плечо у Егора чуть заметно выдалось вперед и приподнялось, как у молодого кулачного бойца, который похваляется удалью. Светлая борода придавала ему вид молодцеватый, в светлом, открытом взоре была прямота.
 - Нет, тут жизнь будет справедливей. Не зря люди сюда поднялись. Старое мы не зря оставили.
 Зависть, зло Федора были не по душе Егору.
 - А бог-то? - молвил дед Кондрат.
 - До бога высоко, до царя далеко! - засмеялся Федор.
 Егор в бога верил, хотя попов не любил. Он с силой кинул шапку оземь.
 - Человек трудится, страдает для чего-то!
 - Ты что это? - опешил Федор, отступая в испуге.
 Все засмеялись.
 - Что спорить! Золото еще в тайге лежит! - воскликнул Иван.
 Как уралец, бывавший на приисках, Егор знал, что от золота может быть помощь хозяйству. Только с золотом на нови надо обойтись не по-старому.
 - У меня хуже беда, - сказал Иван, опасаясь, как бы соседи не поссорились, и желая перебить их спор. - На озере поп, еще один скупщик пушнины будет! Долгогривый купец завелся!
 Егор поднял шапку, и видно было, что он не сердится. Он решил: стоит ли?.. Да Федор так явно струсил, что и нечего спорить.
 - Егор-то у нас, когда молодой был, в гармонь играл, - сказал дед Кондрат. - А как бился! Бывало, выйдет на пруд и улицу пробьет в народе.
 - А нынче стал, как начетчик, - насмешливо отозвался Барабанов, живо оправившийся от страха. - Все новую жизнь проповедует!
 В глубине души Федор и сам бы хотел справедливой жизни, но теперь разуверился, от всего отступился. У него не было сил, чтобы всю жизнь работать, как Егор. Он верил, что, кто накопит богатств, у того будет справедливая жизнь, только не надо поминать потом про то время, когда оно копилось. Ссорился он с Егором часто, но не расходился. Федору нравилось жить подле Егора, а почему - он и сам бы не ответил. Нравилось ему, что сосед честный, что при таком соседе, как у каменной горы.
 - Вот говоришь, мол, подневольный не работник! Да я жалею их! Кормлю! Спроси-ка подневольных-то! Вокруг кого они? Вокруг меня! Я ж компанейский: и помогу и пожалею. А твою избу обходят: мол, Егорка все сам работает. Что, мол, с ним? А люди меня любят! - говорил Федор. - Я их и потешу. С потехой-то они у меня и потрудятся.
 Дед махнул рукой и поднялся.
 - Пойду-ка я спать, - молвил он. Такие разговоры он не желал слушать.
 Мужики еще немного посидели.
 - Теперь понятно, почему ты наискось избу выстроил, - говорил Иван. Он, исправник-то, аж ополоумел! Как тебя мир с ним не берет? Смотри, побьет он тебя, как один раз Тереху. Нашел ты, кому доказывать! Вот смехота!..
 - Заразу ему в пасть, этому исправнику! - воскликнул Силин. - Я видал, как он, тварь, с китайцев взятки собирал. Черт с граблями! Этот исправник еще попадет где-нибудь ловко - не сорвется!..
 Мужики разом поднялись и стали расходиться. Вокруг не видно было ни зги.
 - Барсуков-то посмирней, не так кусается, - говорил Тимоха, когда отошли.
 - Петр Кузьмич? Этот водворял нас, - молвил Пахом.
 Мужики гурьбой шли к своим избам.
 Где-то далеко внизу, как в пропасти, проступило светлое пятно, оно ширилось, зеленело. Там заблестела вода. Из-за туч выкатилась луна, и пятно распространилось по всей реке. Блестящие зеленые дорожки, мерцая, легли к берегу.
 - Купец-то ночует в протоке, - сказал Силин, различив вдалеке баркас.
 - Завтра с утра, если тумана не будет, сыщет нас.
 - Вот бы этот баркас разбить, и стали бы мы с капиталом! посмеиваясь, сказал Федор.
 Егор вошел в избу в потемках. Дверь никогда не запиралась, хотя закрывалась плотно: а то заест мошка. Все спали. С полатей уже слышался храп деда. Он, видно, не очень огорчился, хоть и ушел с бердышовой завалины. Старик был еще здоров и крепок духом и уснул, видно, сразу, едва коснулся головой подушки. На одной из двух широких кроватей, поставленных у стен, спала Наталья, а на другой на всем чистом - дети. Тут простынная бязь привозная и дешева. Все переселенцы завели себе белья хорошего такого тонкого на старых местах не знали, там было все свое. Правда, свое попрочней здешнего. Много чего продавали тут такого, чего прежде и не видели. За пушнину тут было все; получали на баркасах привозное сверху, а в городе - из-за моря: одежду очень хорошую, шляпы, ружья, железные вещи.
 Бабка спала на печи, молодые - на дворе под пологом; он белел в потемках, когда Егор подходил. Собаки - у крыльца, медведь - в шалаше...
 "Если недобрые люди на баркасе и сунутся к нам, не рады будут..."
 Егор остановился, дыхание спящих слышалось в тишине. Тепло, но не жарко, печь не топят, от нее прохлада летом. В избе отдохнешь от жары, когда придешь полдничать, пахнет хлебом и деревом. Все еще запах свежего дерева стоит. Ставни не закрыты, хотя и есть у каждого окна.
 Егор живет открыто. Но иногда на него найдет такое чувство, словно кто-то хочет его ограбить, отнять новую жизнь, достаток, и тем дороже становится все добытое на новом месте.
 Ставни, болты есть на случай. Ружья висят на стене. Собаки чуют, сторожат, чуть что, медведь так сгребет, не рад будешь. Дед, Федька, сам Егор, Васька и Петрован - все стрелять умеют. Чуть что - соседи подымутся.
 Егор разделся, стоя скинул обутки, снял рубаху и штаны.
 - Ты пришел? - очнулась Наталья и подвинулась, потом поднялась, как бы хотела что-то сказать, но тут же легла, закинув голову, тяжело вздохнула и уснула сразу же, похрапывая.
 Егор прилег и почувствовал, как застонали кости, положил жене руку на плечо, как делал всю жизнь.
 Васька брыкнул ногами, окидывая простыню. Жарко Ваське и что-то всегда по ночам мерещится.
 Утром Егор вышел с ребятами на обрыв. Он любил искупаться поутру. Из протоки несло какой-то пух. Почки, схожие по цвету с пухом утенка, виднелись на тальниках. Кое-где в их местами еще голоствольной чаще дотаивала под рыжим слоем ила огромная, как иссосанная, льдина.
 Баркас прошел дальним фарватером и стоял верстах в десяти ниже релки.
 - Не заметили нашей деревни! Шибко река широкая! Море! - молвил Кондрат.
 - Кто не заметит. А кому надо будет, тот мимо не пройдет и в тени сыщет, - отозвался Егор, памятуя вчерашний разговор с толстяком.
 Было у него желание устоять против рыщущих по Амуру хищников, жить без ссор; сельцо малое, неторговое, сбиться всем жителям в одно, чтобы Уральское стало как крепость.
 В глубине релки, там, где пашни уже дошли до строя ильмов и дубов, еще смешанных со множеством берез и лиственниц, на солнцепеках зацветала черемуха. Мох, желтый и зеленый, открылся солнцу на стволах деревьев по окраине вновь вырубленной росчисти.
 Распускалась зелень ландыша, чемерицы, пальчатых лабазников. Появились кукушкины слезки, вьют голубой пополз с цветами по таволожнику, путая его серые прошлогодние метелки. Лиловые венчики подымались из трав, светло-зеленые, синие и красные побеги тянулись на ветвях молодых деревьев, и уж отцветал, опадал, исчезал с глаз долой ранний багульник, хотя большая часть леса еще не зазеленела.
 ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
 - Прощай, свет! - насмешливо прошептала однажды утром Наталья, крепко поцеловавши мужа, и перелезла через него.
 - Ты куда? - встрепенулся Егор.
 Чуть-чуть светало. В избе было душно.
 - Борода ты моя кустами! - призадержалась Наталья. - Чесал бы хоть, смотреть страшно, как у монаха...
 - Чего тебя несет?.. Поспи-ка еще...
 - Эка! А кто к гольдам поедет?
 Егор вспомнил, что сегодня бабы собрались на Мылки. Они должны заканчивать начатую работу. Прошлый раз ездили дед с Натальей, а ныне бабы наладились одни.
 - Ты бы мяса там добыла. Улугушка говорил, на кабана пойдет. Попроси у него. Я управлюсь, так сам схожу.
 Наталья взяла подойник и ушла. С раннего утра все надо было сделать на целый день.
 Егор уснул ненадолго. Когда он снова проснулся, голова уж была полна забот. И жалко как-то было, что жена уезжает. Но все же славно, едет к гольдам: "Не только сами выжили, построили избу, поставили хозяйство, но и людям можем от своего достатка пособить".
 Улугушка мясом кормит, с этим никогда не считается. Бывало, привозил то полсвиньи, то стегно сохатого. В трудные месяцы Улугушка не забывал Кузнецовых.
 Утро прохладное, здоровое. Крепкий лесной воздух ворвался через распахнутую женой дверь. Пока нет комаров, избу проветрить. Бабка слезла засуетилась. Внесли ведро, запахло свежим молоком.
 Егор подумал: жена уезжает к гольдам... Мяса сколько хочешь. Хлеб, бог даст, родится... Где-то тут золото... Пушнина... Все рядом, и кажется, все можно взять. Открывается такая жизнь, что сробеешь. Не без робости подступал он на релке с топором к первому дереву... Робко взялся помогать гольду... С опаской входил в тайгу за зверем. Все было непривычно, даже страшно временами, хотя никто из окружающих этого не замечал и всем казалось, что Егор бесстрашен и за любое дело берется, как за привычное.
 Егор до сих пор немного страшится новой жизни, как она раскрывается, как забирает с толком, охотно всю его силу, как за труд и терпение вознаграждает с лихвой. Запахали землю, построилась большая, славная изба, все без задержек, без издевок, без лесников; появился скот, конь, жеребушки бегают... Покупные вещи есть: ружье, лампа, пиджаки. Конечно, все надо беречь и охранять - надо, как и прежде, всего бояться. Егор твердит себе, что хвалиться рано, старается не выказать довольства, уверить себя, что может еще быть беда, не привык, что за труд что-то дается. На старом месте сколько ни трудись - знаешь, сведешь концы с концами, на добрый конец сладишь одежонку и прокормишься. А тут сама жизнь сильными толчками подает Егора вперед, и он робеет этих толчков, хотя и радуется им и сознает, что сам он этому причина.
 Он привык к тяготам и даже бедам и всю жизнь готов был терпеливо перебарывать их без конца, не помышляя об ином.
 Здесь и руки становились сильней, голова ясней. Человек не узнавал сам себя, осмеливался говорить прямо и открыто. Разве не счастье дать сыну ружье, лучше которого, кажется, нет ничего?.. Сознавать, что тут рядом в лесу рысь, выдру, медведя бей - никто не скажет слова. И не смеет Егор верить, что все так ладно и быстро делается. Он еще помнит старый закон, что нельзя показывать достатка людям и признаваться в удаче, а надо хныкать, жаловаться. Трусить и лениться лучше, чем трудиться. А то люди злобятся. Но эти законы становились не нужны. Старый страх не нужен...
 Егор пошел на берег.
 Несколько дней тому назад кое-где прошелся Егор по лодке смолой, выкатив ее на песок и перевернув. Гольды лодок не смолят, а сладят так, что никаких изъянов, ни щелей. А Егор залил. И вот течь опять... Лодку стукнуло о корягу, Петрован ездил да угадал неладно - ветер начался, пристать не мог, где надо. Доска треснула. Егор дал ему подзатыльник помнить будет. Была лодка широкая, тщательно отделанная гольдами. Днище одна плаха. Ладно, лодка не пропала, а могла пропасть. Заказана была в Бельго, гольды уж постарались. Вместо привычной в былой жизни вражды завел Егор дружбу с инородцами, как зовут гольдов господа. Бывало, с татарами дрались, дразнились: нехристь, мол, басурман, и разные обидные прозвища, но и с татарами дружили. А тут гольды любят, помнят, как Егор спас Дельдику. Егор никогда не поминает им, что они, гольды, нищие, другой веры. В Уральском первый от них почет Ивану, он их держит и когтем за душу и сластью с водочкой подманит. Иногда обидно Егору, что не к нему первому заезжают, но он смиряется, понимает, что от Ивана зависят... Хотя все говорят: мол, ты, Егорка, хороший, стараются удружить, всегда что-нибудь привезут. И бабку, хвалят, что лечит.
 Егор заделал течь и воротился к избе, откуда бабы уже вынесли мешок, корзины и ватные куртки на крыльцо, а сами в новых платках бегали и суетились, доделывая последние дела и давая наказы деду, Петровану, Настьке и Федьке, как обедать, что где взять, когда доить, варить, за чем смотреть.
 - Наладил, - сказал Егор.
 - На травлю-то ехать, собак кормить! - сказала Наталья и посмотрела ласково.
 Бабы давно ждали этого дня, как праздника, когда поедут одни, без мужиков, к гольдам.
 Настька с гордым видом стояла на крыльце. Юбка у нее подоткнута, как у взрослой.
 - Хозяйничать-то сумеешь? - спрашивает мать.
 - А что же! - вскинув серьезные глаза, ответила дочка.
 - На тебя надежда.
 - Доить-то умеет! - сказала Таня.
 - Да уж тятьку не попрошу с ружьем у коровы стоять! - строго ответила девочка.
 Мать улыбнулась и покачала головой.
 Вскоре лодка отвалила от берега. Васька греб старательно. Надо было проехать мимо всего Уральского, не осрамиться, да и своим не дать повода посмеяться, что, мол, у Васьки силы нет, тужился, мол, чуть не лопнул. Васька гребет ровно.
 "Что мне еще надо? - думал Егор. - Грамоте бы детей учить!" Не раз слыхал он, что ученье - свет, а неученье - тьма. Но где учить? Егор знал грамоте, знал Федор, Иван был, кажется, изрядно грамотен, но в учителя ни один не годился. "Поп будет, - думал Егор, - станет учить Ваську. Придется ему бегать на Мылки на миссионерский-то стан. Буквари, говорят, есть у купцов на баркасе".
 * * *
 ...В полдень мимо Уральского шла большая баржа, черная от людей.
 - Что за народ? Откуда их столько? - удивился Егор.
 - Не солдаты и не каторжники, - сказал Силин, - те серые, как вошь, а эти черные, как мухи.
 - Эй, да это китайцы!
 - Верно, китайцы! - признал Егор.
 Не первый раз мимо Уральского везли китайцев. Бывало, что китайцы выходили на берег, но такого множества их не везли еще ни разу.
 - Приваливают! - в испуге крикнул Федор своему сыну. - Беги за ружьем! Ей, Егор, охрану выставлять надо! Я чуть что - стреляю...
 - Бог с тобой, сосед!
 - Буду! Право. Это же саранча, набежит, как солдаты.
 - Китайцы не воры, - молвил дед.
 Один раз шла осенью баржа с солдатами, пристала к Уральскому. Солдаты разорили огороды. Даже картошку выкопали, а Тимоху, заставшего их, чуть не избили. У гольдов на мысу украли рыбу.
 Егор знал, что между собой гольды уж давно так и зовут русских "воришки". Улугу, бывало, все этот случай вспоминает и твердит: "Русский что увидит - украдет. Не ты, Егорка! Ты хороший, а другой русский плохой. Конечно, воришки!"
 Улугу уж не один раз обворовывали. А сам Егор невод у него отобрал. Срам вспомнить! Про это Улугу не поминает. Что Федор стащил соболя у Данды, Улугу про это тоже молчит. Данда и сам, конечно, вор хороший. Себя Егор прощал.
 Дед, бывало, сердился, спорил с Улугушкой, доказывая, что русский не вор, а в бога верит истинного, труженик, землепашец.
 Егор полагал, что казна и нищета делают людей ворами, казна гоняет людей, как скот, не щадя, отрывает от земли, от семей, от дела, уж очень сильна казна, а народ не в силах противиться, вот и подвернется чужой огород - растащат, барана, теленка уведут.
 На этот раз баржа встала под берегом. Китайцы, пожилые и молодые, оборванные, тощие, сутулые, выходили на пески, лезли на берег, разбредались по тайге. Федор похаживал у своей избы.
 - Везут из Китая рабочих строить казенные здания, - говорил Иван, стоя с мужиками над обрывом, под которым на отмели кучками располагались китайцы. - Недорого ценится их труд, а народ они смирный.
 Проезжая по Верхнему Амуру на плоту, Егор видел, какой это народ. Он знал, что китайцы великие труженики; но и пройдохи, вроде купца Гао, попадают среди них.
 Среди толпы выделялись двое китайцев, сытых, толстых, в шелковых кофтах. Они важно ходили по берегу и кричали на своих.
 - А это старшинки, вроде наших подрядчиков.
 Китайцы кивали мужикам. Некоторые лезли на релку и что-то рвали в траве.
 - Собирают дикий лук, черемшу, - заметил Егор. - Беднота, все съедят.
 Когда пришло время отправляться, старшинки, размахивая палками, загоняли китайцев на судно.
 - Вот народ-то какой! - сказал дед Кондрат вслед отошедшей барже. Ни один ничего худого не сделал. А мы-то за ружья!
 - Китайский труд даровой, - сказал Иван, - а жизнь их там, на родине, - копейка. И все равно свой Китай не позабудут! Как бы тяжело китайцу ни было, он старается заработать, чтоб на родину вернуться. Другой, говорят, будет двадцать лет на чужбине работать, а к себе вернется.
 - Вот, говорят, мол, нехристи, - толковал Кондрат. - А ведь не подрался никто, ничего не утащили. Вот те и китайцы...
 Баржа села на мель.
 Иван сбежал с обрыва и поехал в лодке показывать лоцману, как отойти. Китайцы живо сняли судно с мели, толкаясь во дно заостренным бревном.
 - Сашка не знает, - сказал Петрован, насмотревшись на китайцев. - Его бы сюда, он побалакал... Попроведать бы его...
 - Вот поведу тебя учить стрелять, там напроведаешься, - ответил дед.
 Петрован смутился.
 Ребята опасались стариковского "ученья". Кондрат водил внуков охотиться и "учил" их по-своему.
 - Сашка нынче спутался с Галдафу, - заметил Федор. - Такой подлиза... Вот Иван сказывал - там у них общество составлено. Ванька Галдафу, видно, поэтому и злится на Бердышова, что тот все это проведал.
 Мужики жили с торгашами Гао теперь как будто дружно. Только помнили, что братья Гао держат гольдов в долгу. И терзают, но потихоньку, и не в Бельго, а в других, дальних местах. Чуть что - гольд перед ним на коленки. Слухи доходили...
 Но с мужиками торгаши всегда смирные, всегда улыбаются, говорят, мол, больше не деремся. Только заметно, что Ивана сильно не любят.
 Иван вылез из-под обрыва.
 - Эти китайцы работали в Благовещенске и Хабаровке. Теперь их в Николаевск...
 - А ты по-китайски знаешь? - спросил Федор ревниво.
 - Води с ними компанию, и ты научишься!
 Приезжий пограничный полицейский говорил про китайцев, что, мол, нехристи, жестокие очень. "Азия темная и зверская, их надо держать в узде". Но казаки, что вели караван и работали у Барсукова, рассказывали, что с китайцами давно водят дружбу, косят сено и на их стороне. Один солдат жил у китайцев, говорит, что народ славный, честный и работящий.
 Егор всегда помнил, как впервые сам увидел китайцев вблизи - они принесли хлеб детям, - потом был в китайской деревне, видел там поля, славные всходы.
 В прошлом году в Уральском вдруг появился на берегу какой-то бедняк китаец. Егор подумал: "Мало ли что говорят?.. Как у нас про татар, а татары про русских... Люди - все люди. Гао, как ни плох, а хлеб нам возит. Мы его хлебом сыты были первую весну. Казна бы заморила голодом". Егору жаль стало неизвестного бедняка, стоящего на отмели у лодок. Откуда-то шел пешком по берегу. Перед тем везли китайцев, и похоже, что он убежал с баржи.
 Вспоминал Егор кусок хлеба, что дали когда-то его детям китайцы. "Хлеб-соль не попустит согрешить, - пришло ему на ум. - Я обойдусь с ним по-людски!" - решил Егор. Никаких мыслей и опасений, что китаец может оказаться плохим человеком, у него не было. Он, как и большинство русских крестьян, не делал разницы между людьми русскими и нерусскими, когда дело касалось честности. К тому же он всегда держался отцовского правила насчет хлеба-соли и приютил китайца, позвал к себе, накормил.
 - Бродяга! Смотри... - говорил ему Федор. - Гони-ка в шею от греха подальше... Хунхуз!
 В этот день Кузнецовы сажали картофель.
 Китаец, глядя, как Егор работает, попросил мотыгу. Ударяя в рыхлую почву, он приподымал ее и забрасывал картофель под мотыгу.
 - Разве так? - спросил Егор.
 - Так надо... Скорей будет! - ответил китаец по-русски.
 - Нехристь, - сказал Пахом, глядя на китайца, - а какой прилежный!
 - Мало ли нехристей, - отвечал Егор. - Уж мы жили на Каме, всех видали.
 - Зачем он тебе?
 - Пусть живет.
 - Откуда он убежал? Что с ним случилось?
 - Какое наше дело?
 Китайца стали звать Сашкой.
 - Почему ты убежал? - спрашивали Сашку. - Старшинка худой?
 Китаец кивал головой.
 Приехал Бердышов и живо столковался с Сашкой.
 - На казенных работах был. Ищет, где заработать, - говорил Иван.
 Оказалось, что китаец мастер на все руки. Иван купил на казенной барже кирпичей. Сашка сложил в доме Бердышова русскую печь. Это всех поразило. Китаец умел печи класть! До сих пор Сашку жалели, а тут все стали заискивать перед ним. Мужики заходили, хвалили работу. Сашка сидел на корточках и молча курил. У крестьян в избах были чувалы, сбитые из глины. Всем захотелось сложить настоящие печи.
 - Где он русскую печь класть научился?
 - Казармы строил. Что, Сашка, твоя из Чифу?
 - Чифу!
 - Их везут из Чифу к нам и обучают ремеслам. Они живо лопотать по-нашему учатся, народ переимчивый! Вот, гляди, он печи класть научился, лодки конопатить, а допусти его жить на земле, он хороший огород разведет. Китаец - на все руки!.. Вот сколько я ему дал за работу? Пять рублей! А ему на родине за пять рублей год работать.
 - У них помещики же, я помню, бельговский купец говорил, да я и сам знаю! - толковал Егор.
 На китайца смотрели, как на чудо.
 Егор вместе с Сашкой затеял обжиг своих кирпичей.
 - А че, твоя бабушка дома еся? - ломая язык и полагая, видимо, что китайцу так будет понятней, спросил как-то Тимоха, придя в шалаш, где Сашка делал кирпичи.
 Китаец невесело усмехнулся. Он понял, что его спрашивают, есть ли у него дома жена, и промолчал.
 - Чего усмехаешься? Хорошо заработал у нас? Оставайся жить в нашей деревне, земли тебе дадим. Потом за бабушкой съездишь.
 Китайцу, кажется, понравилось в Уральском.
 - Наша дома кушай нету. Худо. Все помирай. Много люди помирай, сказал он Тимохе.
 - А-а!.. Видишь ты!
 Это было понятно всем.
 - Значит, как мы: не от нужды по миру ходим, а скучно дома не евши сидеть. Мы с тобой бедные. Что же нам делать! Правда? Оставайся у нас!
 Мужики дружно соглашались, что Сашке следует жить в Уральском. Такой мастер везде нужен. Почти никто из мужиков так класть не умел.
 Вскоре оказалось, что Сашка раскорчевал клок земли, но не около пашни Кузнецовых, как советовал ему Егор, а за протокой. Егор давал ему коня и соху.
 На зиму Сашка уехал в Бельго. Опасался Егор, что торгаши испортят Сашку, заставят на себя работать. Но вот настала весна, и Сашка вернулся.
 - Ты, брат, нас не забывай! - говорил ему Силин, когда Сашка приходил точить. - Мы, брат, для тебя завсегда... И ты мне печь обещал. Я кирпича достал. Теперь церковь строят и привезли. Мне солдаты дадут.
 Сашка улыбался, но не обещал ничего.
 - Зимой приезжал исправник, спрашивал, живет ли в деревне китаец. Уж кто-то ему донес... Мы сказали: мол, нет, он ушел. Спросил: "Куда?" - "Не знаем!" Не выдали тебя.
 Сашка смеялся вежливо и беззвучно, а работал старательно. Смуглые руки его с красивыми овальными ногтями крепко держали сошник.
 * * *
 "Надо бы Сашку проведать", - думал Егор, ожидая жену.
 К вечеру нашли тучи. В ночь разразилась буря. А бабы все не ехали.
 "Я как знал, сердце мое болело", - думал Егор.
 - Бог знает, что там может быть?
 - Заночуют, и все! - сказал Федька.
 Егор сидит в избе, не спит.
 "Тайгой идти - дороги не найдешь. Отмели затопило. Но если захочешь, так пройдешь. Хотя горячку пороть - только срамиться. Дождусь утра, там посмотрю".
 И вдруг ударило в голову.
 "А если что случилось? Конечно, гольды - смирный народ. Но черт их знает, а ну?.. Разве их узнаешь? Мало ли что..." Сам Егор не боялся, против гольдов ничего не таил, а за жену встревожился.
 Утром поутихло. Егор пошел за конем.
 Петрован вдруг закричал с крыши:
 - Тятя, наши едут!
 - Слава богу!
 Егор посетовал на себя в душе, что нес на гольдов такую напраслину. Но запомнил, что поколебался в вере людям, которых знал хорошо, в людях честных, смирных, кротких.
 "Вот душа-то человеческая, верно, что потемки!" - подумал он.
 Приехали бабы, веселые и уставшие.
 - Ночь не спали, поди, на новом месте?
 - Вчера весь день садили с Васькой, а бабке не дали. День-деньской пришлось лечить, чуть не во всех Мылках ребятишек перемыла.
 "А я-то на гольдов худое подумал!" - Егор чувствовал себя виноватым.
 - И мяса привезли, - оживленно, не раздеваясь, в ватной куртке, которую надела вчера во время непогоды, говорила Наталья, сидя на табурете и беседуя с Егором, как в гостях. Ей не хотелось снимать платка с головы: видно, так понравилось гостить.
 - А что там Улугу?
 - Бросил огород!
 - Да быть не может!
 - Бросил Улугушка, бросил!
 - Как же?
 - Гохча огородничает.
 - Все на жену!
 - Разве его пристрастишь? Привез кабана тушу; чего, говорит, дедушка в тайгу не идет, сейчас, говорит, кабанов много, ходят у вас под деревней. И тебя ругал; сидит, черемшу с рыбой ест и ругает.
 - Кабаны сейчас тощие, а он где-то ладного взял, - заметил Егор.
 - Что же, что тощие! Кто сейчас жирный? Он дал мяса и осерчал. "Русский, - говорит, - какой охотник? Медведя увидит, раз выстрелит, ружье бросает и бежит. Никто себе мяса не добывает". На всем Амуре, мол, только одни гольды мясо добывают и рыбу ловят, а русские только разговаривают и торгуют.
 - Это уж его кто-то подучил.
 - Кто его подговорит в тайге! Его зло на попа берет, да и сам видит. "Егорка, - говорит, - худой, плохой охотник. Даром, - говорит, - живет, звери рядом..." Но полсвиньи отрубил.
 - А на огород не идет?
 - Гохча огородничает, не нарадуется!
 - Неужто Улугушка не подсобит?
 - Уж мы силком выволокли его! - подхватила Таня, только что вошедшая в избу и услыхавшая конец разговора.
 - Верно, верно! - сказал дед. - Кабаны-то всегда есть на Додьге. Мы уж давно не ходили. Вот уж я собрался, поди-ка, надо сходить. Улугушка-то верно сказал. Зачем побираться у гольдов, когда туши к околице подходят? А под лежачий камень и вода не течет.
 - Песни там пели, - встала Наталья и, взглянув в стенное зеркало, сняла платок.
 Путешествие кончилось, пора было приниматься за хозяйство.
 Настька приласкалась к матери.
 - Ну как, хозяюшка моя?
 - Завтра на Додьгу поедем, - оказал дед Кондрат. Относилось это к Петровану и Ваське, хотя ни к кому дед не обратился.
 - Зайди к Сашке, посмотри, как он там, - сказал Егор отцу.
 Он решил, что зря плохо о Сашке думал: мол, побирается, коня станет просить. "А может, человек там мучается? Я с семьей, а Сашка один. Он на чужбине. Разве Галдафу ему чем пособит? Как он ужился с Гао? У него не узнаешь. Но на того надежда плохая, хотя и говорят, что китайцы друг другу подсобляют".
 Соль была, мясо стали солить. Пришлось мыть кадушку. Работы прибавилось. Пашни у Егора были запаханы, хлеб всходил, земля позволяла заняться другими делами, надо было успевать.
 Иван зашел вечером.
 - Ну, как гольды огородничают? Слава богу? - Иван заметил, что дед, видно, собрался на охоту. Спрашивать об этом не полагалось. - Ну что, Васька, тебя дедушка охотиться учит? - посмеялся он.
 - А тебе что? - недовольно отозвался парнишка.
 - Почему, когда из тайги придешь, у тебя ухо всегда красное?
 Васька ответил с твердостью:
 - Если смажу, то за ухо схватит и мутузит.
 - Я их выучу, - молвил дед.
 - Разве, дедка, так учат охотиться? Надо рассказывать.
 - Нечего им рассказывать. Пусть знает: не попал - будет взбучка. Катерининские ружья не такие были, а я в десять лет уж стрелять умел. А потом вырос - у нас зверей не стало.
 Дед Кондрат не первый раз вел внуков на Додьгу. Он учил их охотиться там на кабанов. Мясо добывали и себе, но большую часть отвозили за реку солдатам. Поэтому дед сильно обиделся на Улугушку, когда тот сказал, будто русские ленятся.
 Ребята давно хотели стать охотниками. Теперь ружья в семье были, их учили стрелять.
 Петрован, спокойный и упрямый, меток; какого бы зверя ни видел, широкое лицо его было бесстрастно, бил он без промаха.
 Васька всей душой желал стать охотником. Заветная мечта его сбывалась, он трепетал, когда позволяли ему взять ружье в руки. Завидя зверей, Васька волновался и неизменно промахивался.
 - Иди-ка сюда, родимец, - говорил дед после каждого промаха и трепал внука за ухо. - Ну, теперь знаешь, как стрелять?
 - Теперь знаю! - сквозь слезы отвечал мальчик. - Теперь попаду...
 Утром дед и мальчишка отправились на лодке вниз по реке, а потом свернули в озеро Додьгу и добрались до речки, пошли под стеной темного, как туча, смешанного додьгинского леса.
 - А к Сашке поедем? - спрашивал деда Васька.
 - Убьем, так поедем, - отвечал дед. - Сперва дело, а потом уж лясы точить. Делу - время, потехе - час! Раньше времени не загадывай.
 ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
 Дед не столько удивился тому, что кабаны близко подпустили охотников, сколько тому, что земля, в которой они лежали, уж очень черна. Неужели такой чернозем? Место было вольное, на пойме.
 - Видишь свиней? - спросил дед Ваську.
 - Вижу... на солнышке лежат.
 Свиньи рыли грязь на поляне между белых ильмов, таких толстых, что дупла их казались пещерами. Из грязи повсюду торчали щетинистые полосатые спины зверей.
 - Да не ступай ты на валежник, иди потихоньку, а то вспугнешь... Вон пятаки видны. Гляди сюда, под ветки. Ну, еще подойдем. Вот этот секач... В секача... Свиней не бей. Я тебя подведу поближе, и ты стреляй за мной.
 Васька старательно прицелился и ждал. А дед все мешкал.
 Он зорко и весело оглядел стадо. Вдруг, вскинув ружье и не целясь, как заправский стрелок, ударил в гущу зверья. Выпалил и Васька. Стадо, ломая кусты, с треском потекло в тайгу. Обнаружился тучный перекопанный чернозем.
 - Экий огород распахали! - удивился дед.
 Кабан-секач бился в глубокой грязи.
 - А ты опять промазал. Торопыга! Разве так стреляют? - сказал дед, но не стал бить и бранить Ваську.
 Земля была черная, жирная, и когда дед копнул ее поглубже, то конца ей не было.
 Старик покачал головой.
 - Ладная земелька, хоть бы Расее в пору. Надо Егорушке сказать.
 Васька удивился: дед сегодня не ворчал, не дрался и на обратном пути шутил, пел что-то. Сам греб и завернул лодку на протоку, где жил Сашка. Вскоре видна стала, как большая черная шкура среди леса на возвышенности, распластанная коричневая пашня.
 Посреди нее стояла заморенная, тощая коняга, запряженная в самодельную соху, а около с длинной березовой хворостиной, в шляпе Сашка.
 "Эко чудо! У Сашки-то конь свой..."
 - Дедушка, - обрадовался мальчишка, - конь у Сашки!
 И сам Сашка и его коняга, видно, притомились. Китаец ничего не мог поделать с клячей. Он замахнулся хворостиной. Лошадь не шла. Голова ее дрожала.
 - У-э! У-э! - вдруг дико заорал Сашка, выдвинув нижнюю челюсть, наклоняясь и сделав такое страшное лицо, что Васька замер. Сашка с силой ударил лошадь хворостиной по всей спине так, что раздался хряск. - О-о! У-у! - заревел он. - Э-э! - голос у него с низкого срывался на тонкий.
 Лошадь рванула. Сашка бросил свою березовую палку, налег на рассоху, да так сильно, что казалось, он сам толкал соху вперед и разворачивал всю землю, а не лошадь ее тянула.
 Сашка ходил по полю, кричал. Лошадь пошла бодрей. Казалось, китаец не обращал внимания на подъехавших гостей.
 "Как он страшно кричит", - думал Васька, слыша его отчаянные, то низкие, то тонкие возгласы.
 Если Васька устрашился этого зрелища, то дед, напротив, почувствовал к Сашке расположение.
 Коняга опять встала. Китаец подошел к старику.
 - Ты что же так коня бьешь? - спросил дед.
 - Его ничего! - ответил Сашка.
 Дед вспомнил разные рассказы, какая жизнь в Китае.
 Неподалеку был шалаш, горел костер, варилось что-то.
 - А ты землянку себе делаешь?
 - Делаю! Будет дом!
 - Ты тут целую усадьбу себе сладишь! - сказал дед. - Ты приезжай, я тебе дам кнут. Неужто у вас бьют лошадей палками?
 Сашка повел гостей в шалаш.
 - Зимой Федька женился? - спросил он.
 - Да.
 - Шибко хорошо! - улыбнулся китаец.
 - Вот и тебе жениться надо! - молвил дед.
 Китаец принес чашки. Угостил рисом, дал чаю. После обеда поговорили немного, потом Сашка пошел работать.
 - У-э! - орал он и быстро шагал по пашне за лошадью, которая, несмотря на свой заморенный вид, тащила соху.
 - Со страху потащишь! - молвил дед Кондрат.
 Старик помолчал угрюмо.
 Отдохнули немного, и, чтобы не сидеть без дела, Васька, взявши лопату, спросил:
 - Можно мне?
 Он с удовольствием покопал яму для землянки.
 Дед невольно рассмотрел имущество китайца. Ватные штаны, в которых Сашка приходил однажды, сушились на палке, в шалаше - нож, шкура лисы, добытая, верно, еще зимой, черная короткая шкура сохатого и ватное одеяло, ватная куртка, котомка, чашки, связка лука...
 Сашка поработал, поставил коня под дым костра и сам пришел, присел с дедом, достал трубку с медной чашечкой и закурил.
 - Где ты коня купил? Гао дал?
 - Купила!
 - Это верно! Ну как у тебя с Гао?
 - Хорошо!
 - Ты что, его не любишь?
 - Не знаю.
 - Нет, уж нет... Заметно, заметно, не любишь, хоть и свои. Так ты у русских купил?
 - У русских! В Тамбовке!
 - Когда покупал, хороший был конь?
 - Хороший!
 - А теперь худой?
 - Сразу как привел его, стал худой!
 "Обманули тебя, верно, - подумал дед, - пьяного коня продали. Вот будешь знать русских барышников".
 - Ты у кого купил?
 - У Овчинникова.
 Руки у Сашки дрожат, худая открытая шея мокра, на дабовой куртке черные потеки пота. На нем рыжая кожаная обувь до колен, вся избитая добела о корни и изношенная, но еще целая. Сашка темный, руки коричневые. Он сам как живой кусок земли.
 Дед пожалел в душе, что Сашка так рьяно пашет, - значит, в Уральском не будет мастера.
 - А печку Тимохе сложишь?
 - Пахать кончай и ходи, - ответил китаец. - Ходи и Тимоха работай... Печка делай...
 - Ну, я так и скажу!
 - Егор как живи? - спросил китаец и вдруг улыбнулся, глаза его заблестели. - Ничего его живи?
 - Ничего... Ты тоже тут, значит, развернулся... Где же денег взял?
 - Маленько заработал.
 Сашка смог купить только такую конягу, и то половину денег пришлось занять у Гао.
 "Мы все завели сами, а он за деньги. Купцы пособляют ему, - подумал Кондрат ревниво. - Ему легче, чем нам".
 Сошники, лопату, мотыгу дал Сашке в прошлом еще году Иван. Егор помог перековать старье.
 Дед пошел к пашне, стал брать землю горстями. Подошел Сашка.
 - Земля у тебя хорошая! - сказал дед.
 Старик в нескольких местах смотрел землю, брал в пальцы, растирал ее со слюной.
 Сашка забеспокоился, недоумевая, почему это так занимает деда? Ведь у них на релке земля не хуже. Зачем он хвалит? Может быть, он завидует, думает, что тут лучше? Чужое всегда кажется лучше. Сашка слышал о русских много плохого и сейчас встревожился.
 "А что, если они сгонят меня с земли?" - подумал он.
 Но дед не завидовал, а, напротив, рассматривая Сашкину землю, убеждался, что она хуже той, что сегодня видел на Додьге. "Не в пример та лучше и нашей и Сашкиной... Как бы Сашка не пронюхал, - подумал дед, - и не захватил. Тут недалеко".
 Так с камнем за пазухой старик и уехал от Сашки.
 Добрались домой, выгрузили разрубленную кабанью тушу. Дома Кондрат рассказал Егору про Сашкину пахоту, а потом про находку на Додьге. До сих пор все как-то не верил дед, что тут может быть что-то хорошее, все здешнее считал каким-то ненастоящим. И вот впервые ему понравилась земля. Он сразу понял, какая это ценность. Когда, сидя у Сашки, он подумал, что Додьгу-то могут захватить, ему как в голову ударило: "Ведь богатство! Сущий клад!" До сих пор ни на что особенно глаза не смотрели, никто ничего не берег. Не как на старых местах, где на каждый клок отовсюду глаза глядят. И старик ужаснулся, что земля-то на Додьге не занята, ведь ее мало...
 Видя, как отец беспокоится, чего с ним никогда, кажется, не бывало, Егор более поэтому, а не из сбивчивых рассказов Кондрата, сообразил, что земля в самом деле хороша.
 - Землица хороша! У самих-то хуже! Как бы он не захватил! Не к ней ли подбирается? Ежели и не видел, а ну как на охоту пойдет даувидит!
 "Погоним!" - подумал Егор.
 Хищность, желание захватить скорей первым, сбить соперника, если окажется, вспыхнули в его душе. Добрых чувств к Сашке как не бывало. На миг Сашка представился ему злым и хитрым врагом. Рассказы о его пахоте, о том, как он коня купил, - все, о чем с таким восхищением своему тяте рассказывал, сидя на табурете, белокурый, смуглый Васька, не понимавший сути разговора взрослых, пугали, а не радовали Егора. Он слышал в этих рассказах угрозу себе. Сашка, был сильный, горячий человек, он умел трудиться. У него подмога - богачи Гао, их приятель исправник.
 - Ты съезди и посмотри, как он посеял, - сказал Кондрат.
 Старик был удивлен тем, что увидел. Китаец умел трудиться.
 - Тятя, как он пашет шибко, - сказал Васька. - Мы подсобляли ему, землянку копали.
 Егор опомнился, смирился в нем от слов сына этот пыл. А то бы, кажется, готов бы взять Егор сухой, крепкой рукой за грудь любого, кто отымет...
 - Гохча говорила, что Сашка был в деревне у них, - сказала Наталья. Он будто хочет у Кальдуки в Бельго вдовую невестку купить.
 Все засмеялись. И у Егора на сердце отлегло. Он подумал было, какой ветер охватил его душу, что за страшное зло явилось в ней на миг.
 "Все же не надо мешкать!"
 - Может, поедем, братец, - сказал он Федьке, - посмотрим с тобой, что там за земля?
 Но в голове была муть. Ничего не мог сейчас решить Егор.
 - Езжайте, езжайте! - подхватила бабка. - У сибиряков-то вон заимки у всех заведены, и нам бы, коли землица-то хороша...
 Вставши утром, Егор взял с собой сына и брата. Дед поехал показывать.
 Побывали на Додьге. Егор сам увидел черную землю. Мужики прошли в глубь тайги, содрали слой листвы и мокрого дерна. Всюду мокро, но место высокое. Заболочено, как везде в тайге, но это не болото, а просто воде не было стока, солнце ее не сушило, вода осталась еще после таяния снегов. А земля хороша!
 Постоял Егор среди перекопанной кабаньими копытами грязи, между тучных ильмов, и пришло ему в голову, что надо распахать тут все, снести этот лес, завести заимку, пробить с берега дорогу к Уральскому. "Будем ездить сюда летом... Зимой отсюда ходить на охоту. Здесь пашню не выдует ветер". Егор видел по дороге через Сибирь такие заимки у сибиряков.
 - А ну, давай затески будем делать, - сказал он отцу.
 Четыре топора принялись рубить стволы ильмов, кленов и пробковых деревьев.
 Васька уже знал: будут затески - место это никто не тронет, не смеет никто занять.
 - Правда, тятя, никто эту землю не тронет? - спросил он отца.
 - А кто тронет - тому пулю! - пригрозил дедушка Кондрат.
 - Никто теперь не займет! - успокоил Егор.
 С Додьги он сам хотел поехать к Сашке подсобить ему, если придется. Теперь, когда затески на Додьге были, Сашка опять стал ему приятен. Но Егора занимало, что и как у Сашки; сам еще того не понимая, он желал призанять умения у соседа. Егор помнил, какие пашни у китайцев. И не хотелось оставлять в себе ни доли зла к Сашке.
 Егор вспомнил, как Сашка работал в прошлом году у него, Егор ему не платил. С Сашкой печь клали вместе, кирпич обжигали, лес рубили...
 ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
 "Черт знает, что за люди русские! - думал Сашка. - И как с ними жить? А что, если в самом деле Гао прав? Неужели меня прогонят?"
 Старик Кондрат напугал Сашку. До сих пор ему как-то и в голову не приходило, что русские могут ему позавидовать. Ведь земли много, и в прошлом году он жил с русскими очень дружно. Неужели они захотят отнять хорошее поле? Конечно, у них сила.
 В Уральское Сашка явился в прошлом году после больших неприятностей со старшинкой. Он бежал с судна во время ночной стоянки и дошел по берегу до русской деревни, которую видел с палубы, проплывая мимо днем. Сашка уже несколько лет жил в России. Пришлось ехать сюда на заработки. В Уральском он узнал, что неподалеку есть китайская лавка и живут купцы. Он знал, что и тут есть купцы-негодяи. В этих местах вообще все люди опасные, сюда едут сорвиголовы, они торгуют в лесах с дикарями. Сашка не торопился пойти в Бельго. Но все же пришлось. Он пришел к братьям Гао, низко кланялся и был хорошо принят. С помощью хозяина он получил у исправника разрешение остаться жить в Бельго. За это Сашка задолжал хозяину Гао.
 Сашку уговаривали вступить в общество. Он не смел возражать, но вступать в общество не хотелось. Весною Гао дал Сашке денег, чтобы он купил коня, но дал мало.
 Вечерами Сашка копал землянку. Он работал с лихорадочной поспешностью, как человек, у которого вдруг явилась надежда подняться из нищеты, зажить не хуже других.
 Он часто думал о том, что требуют от него Гао. Сашка боялся общества как огня. Он знал: братья Гао - опасные люди, это хунхузы, а не честные торговцы. За год Сашка такого насмотрелся и наслушался, что решил: лучше всего убраться от этих Гао подальше. Они жили здесь давно, привыкли добывать богатство не столько торговлей, сколько вымогательством.
 Гао твердят, что, как китайцы, они очень преданы своей родине. Но все это пустая болтовня! Сашка не очень разбирался в тонкостях политики, но чувствовал: тут дело нечисто - под тем предлогом, что и он и они китайцы, его хотят втянуть в такие дела, которые к родине никакого отношения не имеют. Купцы могут так все обставить, что окажешься в разбойничьей шайке. Говорят, что тут уже приканчивали работников, паи которых были в деле. А русские вроде исправника, который приезжал зимой к Гао, или ничего не видят, или смотрят, "прикрывшись веером".
 Русские платили Сашке в прошлом году хорошо, давали работу, одалживали коня. С ними можно жить. Но Гао будут недовольны, если узнают, что Сашка принимает помощь от русских, скажут, что, мол, забываешь свое родное... И еще черт знает что могут сказать. Лучше с Гао не ссориться.
 Значит, с русскими жить нельзя и с китайцами тоже нельзя. С кем же? Так думал всю зиму Сашка.
 Он стал пахать неподалеку от русской деревни. Место хорошее, вокруг никого нет.
 Сашка не хотел жить ни с русскими, ни с Гао. Русские довольно хорошо обошлись с ним. Но их тоже надо опасаться. А уйти жалко - хорошая земля. Жить одному нельзя: человек в одиночестве - ничто. Это символ печали, как говорится в стихах Ли Тай-бая. И Сашка придумал, как жить: поселиться неподалеку от русских, но не с ними. Жить проще всего с гольдами. Жениться на гольдке, временно или навсегда - увидим, какая будет жена. Отвечать Гао на все просьбы и домогательства любезностями и услугами.
 Сашка не намеревался навсегда покинуть родину.
 Но ни одна живая душа не знала, что задумал Сашка, даже Гао не догадывался.
 Будет своя пашня. А впереди то, о чем мечтал. Будет у него Одака, он ее купит. Тесть ее бьет, не понимает, какая это прелесть.
 Будет Одака, и будет считаться, что Сашка живет с гольдами, - ничего предосудительного! Гао не может придраться. А русские - рядом. Иван за пушнину платит деньгами. Будет рыба, огород, жена, дом, дети...
 Но вот дед встревожил его. Вспомнились и полезли в голову разговоры про русских, слышанные и тут и на родине. "Действительно, русские могут оказаться плохими людьми, грабителями, а я задумал жить с ними рядом. Может быть, в самом деле они варвары? У них ложная вера, говорят..."
 - У-э!.. У-э!.. - зверски кричит Сашка, весь во власти этих дум, и лупит хворостиной конягу, оттаскивая вместе с ней пень прочь с поля.
 Сашка человек пылкий, пламенный. Он и себя не жалел, ему тяжелее, чем коню.
 - У-э!.. - Он снова ударил хворостиной, да так, что конь припал на задние ноги, повесил голову, вытянул передние.
 - У-э! - рявкнул Сашка в ярости, но конь не вставал.
 Сашка потянул коня. Конь совсем лег. Сашка долго пытался поднять его, потом заплакал и сел, закрыв лицо руками.
 - Ты что ревешь? - вдруг услыхал он.
 Это было так неожиданно, что Сашка затрясся. К нему шел Егор.
 - Худо, брат, конь сдыхает.
 - Ево уже пропал...
 - Я ехал, ты еще пахал, я видел.
 - Нет, Егорка, ево пропал... - Китаец всхлипнул.
 Егор никогда бы не подумал, что Сашка может так плакать. Он понимал, что значило потерять коня. Не шутка - заревешь! Егор не стал упрекать Сашку, что, мол, не бьют коня такой палкой. Он понимал: Сашке надо поскорее допахать росчисть.
 - Ну, может, еще и не пропал... Ты дай ему два дня отдохнуть, не жадничай. Я одолжил бы тебе своего коня, но в Додьге вода большая, соврал Егор.
 - Бери, бери, Егорка, эту землю! - вдруг сказал Сашка. - А я уйду...
 - Куда же ты уйдешь?
 - В Бельго.
 - Бог с тобой! - сказал Егор. - Опомнись! - Ему стало жаль Сашку: он один, конь пал, чужбина. - Уж если сдохнет, я тебе дам коня, - вырвалось у Егора. - Да, может, еще и не сдохнет, - спохватился мужик. - Эх ты, брат!.. - Егору хотелось приободрить соседа.
 * * *
 Егор недолго пробыл у китайца и вернулся в Уральское к вечеру. Подходя к крыльцу, он услыхал громкий смех в своей избе. Войдя в дверь, он увидел, что на табуретке посреди избы сидел Улугушка с таким злым лицом, какого Егор давно уж у него не видал. На коленях Улугушка держит какое-то ружье. На кровати, покрытой лоскутным одеялом, на лавке и на табуретках вокруг гольда Наталья, Татьяна, бабка, Настька, обе Бормотихи, Фекла, Силина, девчонки, и все покатываются со смеху.
 - Конесно! Че смеяться! - с сердцем восклицает гольд. - Че телята и коровы! Раньше телят совсем не было. Лиса не будет, зверей не будет, а будет корова. Зачем мне корова? Надо мясо - я в тайгу, и там сохатый и свинья. А я буду на твою корову смотреть только, молоко, что ль, буду пить? - и добавил заикнувшись: - Из т-титьки давить...
 Опять все покатились от хохота.
 - Из ти-итьки! У-у-у, ха-аха-ха!.. - чуть не умирали бабы.
 - Конесно! Че хорошо, что ли, корову за титьки хватать? - еще пуще злился Улугу.
 Глядя, как бабы надрываются от хохота, ему самому стало смешно, и в то же время Улугу готов был заплакать с досады, что все понимают его не так, как надо.
 - Ты что, Улугушка, зачем баб слушаешь? - спросил Егор, входя. - Они тебя дурят. Знаешь, русокие бабы обдурят хоть кого.
 - А че они! - с досадой отозвался гольд. - У нас на Мылке лес загорелся!
 - Солдаты подожгли?
 - Конесно, солдат! Кто еще! Пришел, леса горят. Бродяга, огонь бросает и идет, не затушит... И мужик лес жжет. У нас так никогда не горело. Был кабан и сохатый, а теперь где зверь? Куда мне идти? На кого охотиться? На твою корову?
 - Титьки-то давить! - подсказала Наталья, и вся изба опять загрохотала от раскатистого хохота.
 - А ты что огород кинул? - тыча пальцем в плечо Улугушки, строго спросила сидевшая на кровати Таня, говоря с ним, как с глухим.
 - Жена на тебя чертоломит, а ты что? - подхватила Наталья.
 Бабы стали ругать гольда со всех сторон, но тот не поддавался.
 - Огород маленький, а лес большой. Леса вырубили, а на теленка всех зверей меняли! Че ты? Че смешно? - рассердился он на Татьяну.
 - А это что у тебя за ружье? - спросил Егор.
 Бабы опять загомонили наперебой.
 - Постойте, дайте человеку опомниться, - сказал Егор.
 Улугу помолчал, потом поднял брови, сморщил лоб, прищурился, как бы в мучительном раздумье. Он потаращил глаза на Егора, с живостью глянул на ружье.
 - Это, понимаешь, Егорка, я купил...
 - Когда?
 - Сегодня...
 - Где?
 - На баркасе.
 - Разве баркас пристал?
 - Нет, шел мимо...
 - Как же, не зная человека, купил у него? Ты сам купил?
 - Конесно, сам. Как раз увидел баркас и поехал... Не знаю - может, обманщик...
 Егор покачал головой. Бабы смолкли, только девчонки прыскали после всякого слова гольда.
 С Улугу так бывало. Он быстро делал то, что ему хотелось. Он знал, что русские во всяком деле, особенно с покупками, не советуют торопиться. Следовало бы прийти к Егору, ждать, когда пристанет какой-нибудь баркас в Уральском. С Егором или с Иваном идти покупать ружье, с теми, кто знает, какое ружье плохое, какое хорошее. Но так случилось, что Иван отдал Улугу долг за пушнину, и мясо продалось солдатам. Завелись деньги. Шел баркас, и Улугу поехал, недолго думая, взял ружье. Он перебрал несколько ружей и выбрал, которое больше ему понравилось.
 Он уж стрелял из ружей Егора и Ваньки, чистить ружья умел, разбирал их и собирал и знал механизм. Его угощали водкой на баркасе, но Улугу, помня, что пьяных всегда обманывают, держался на этот раз.
 - Ружье ладное! - сказал Егор. - А ты стрелял?
 - Конесно, стрелял! Как раз на мысу убил ворону.
 Девчонки опять прыснули.
 - Что же ты в ворону?
 - Никого больше не было...
 - Сколько ты дал за него?
 - Все отдал... Деньги, и два соболя, и чернобурку.
 Гольда, конечно, обобрали, продали дорого, но ружье было хорошее.
 Улугу, как хотел, выбрал его сам, без посторонней помощи. Но когда выбрал - испугался.
 "Может быть, я чего-нибудь не знаю?" - подумал он и поспешил на Додьгу. Но Егора там не было, не было никого из мужиков, а собрались одни бабы. Они стали ругать его, почему не копает огорода, а свалил все на Гохчу. Потом подняли его на смех.
 - А где наши? - спросил Егор.
 - Разве они не с тобой? - встрепенулась Наталья.
 - Нет, я к Сашке ездил, а их высадил, они берегом пошли.
 - Господи, уж не случилось ли чего?
 Как бы в ответ на эти слова, за дверью послышались шаги, раздался вскрик. Дверь распахнулась. Все вскочили. Вошли дед и Федька, а за ними Васька с завязанной головой, смущенно-счастливый.
 - Сынок, что с тобой? - кинулась к нему Наталья.
 - Медведя убили, - сказал дед. - Мы шли... Дороги не узнали... Васька повел... Вышел через чащу - и прямо на зверя!
 ...Медведь осел, как испуганная собака, оскалился. Васька тоже остолбенел. Зверь кинулся на него, но не успел схватить: дед шел с ружьем наготове, выстрелил и попал зверю в глаз, убил наповал. Падая, медведь задел Ваське ногу, а тот со страху разбил голову о дерево.
 Васька никогда еще не был так счастлив. Все охали, удивлялись, расспрашивали.
 Дед рассказал, что в малинниках столько медведей, что все кусты зашевелились, когда раздался выстрел.
 - Как стадо...
 * * *
 Улугушка ночевал в Уральском.
 Утром он шел через огород. Таня сказала ему:
 - Бил бы луком зверей-то... Телят-то тебе не надо, а ружье зачем?
 - А на черта мне лук! - ответил гольд, вытер лицо ладонью и пошел своей дорогой.
 В обед явился Сашка-китаец. Конь его пал.
 Не хотелось Егору давать ему Буланого.
 - Пойдем, Сашка, обедать, - сказал мужик.
 Вошли в избу. Когда Сашка увидел деревянные чашки с дымящейся похлебкой из свинины, глаза его заблестели, и он зажмурился, как бы силясь сдержаться. Он всеми силами старался потушить взор, скрыть охватившую его тайную радость. Егор понял, что Сашка голоден, что работает он без куска хлеба. "Как он сам не сдох?"
 - Ваську у нас медведь чуть не подрал, - сказал Егор.
 - Ое-ха! - удивился Сашка. - Васька, че тебе?
 - Голову разбил.
 - Моя есть лекарство, принесу, - сказал китаец.
 После обеда Егор сказал старшему сыну:
 - Петрован, Буланого веди к Сашке. Надолго тебе коня?
 - Два дня все кончай. Завтра обратно...
 - А брод есть?
 - Есть. Есть брод. Моя переходил, Додьга маленькая.
 - Только по малинникам не езди - там медведей как коров. По берегу ступайте. Да ружье возьми...
 Петровану дали хлеба на двоих. Сашке - кусок кабанины и соленой рыбы амура две штуки. Петрован шел охотно.
 Собрались соседи. Егор сказал людям, что у Сашки конь пал, ему допахать осталось немного, и мотыгой мог бы, корни он уж выдрал, только долго провозился бы.
 Зная, что Сашка хороший мастер и может пригодиться, все сочувствовали.
 - Китаец уж и есть китаец, - сказал Федор. - И коня не жалел. Дашь коня, он загубит.
 - Егор потому и Петрована послал, чтобы следил. Парень смышленый, да и китаец будет смирней, - молвил дед. - Эх, я тоже один раз погубил лошадь!.. Забил насмерть... Был молодой, ехал... Скакал. Быстро скакал! И вот она хрипит. А мне надо... Я и не пожалел: мол, сдюжит. И пришлось мне идти с уздечкой... Уж бывает.
 - Э-э, чего вспомнил, - вдруг рассердилась бабка. - Чего несет! Не стыдно тебе?
 Дед не слушал ее. Он повесил голову, глядя на свои узловатые, сухие, морщинистые руки, как бы не узнавая их.
 А Петрован с Сашкой шли у воды по широчайшей отмели. Тут наверху чаща, медведи шатаются.
 Петрован вел Буланого в поводу. Отец ему наказал, что делать у китайца.
 Далеко впереди, не оглядываясь, проворно шлепал в своих стоптанных кожаных обутках довольный Сашка. Он шел, волоча ногами так, что бороздки оставались на песке, и не размахивая руками, а держа их растопыренными, словно они в грязи или намылены. Лицо его поднято. Сашка идет и думает...
 Петровану скучно. Он то смотрит на воду, остановит коня, спугнет зеленых мальков в воде. Стая их дрогнет и метнется вглубь, так что вся вода на мели мелко зарябится.
 Когда за додьгинским холмом скрылось поселье, Петрован окликнул Сашку. Китаец встревоженно оглянулся и подошел.
 Петрован подвел коня.
 - Залезай, Сашка, на Буланого.
 Китаец обрадовался и вскарабкался на лошадь. Петрован тоже вскочил на коня и устроился сзади него.
 - Н-но! - прикрикнул он.
 Петрован обнял китайца. Конь зарысил. Над головами быстро проплывала стена холма, вся в кустах и деревьях, местами изрытая водами, сейчас сухая, с белыми обвалами песка. "Вот бы полазать, там яйца птичьи", думает Петрован.
 На отмели, на чистейших песках, видны следы растоптанных Сашкиных обуток. Он тут сегодня плелся вразвалку с Додьги - бороздил песок...
 ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
 Айдамбо, уставший, босой, без шляпы, с мокрой головой, с рыбокожими обутками, связанными бечевкой и перекинутыми через плечо, сидит на корточках над самым обрывом у избы Барабанова.
 Его лодка внизу на песке. В ней оленья шкура, несколько картофелин, сумки, сеть, мешок, зимняя одежда.
 - Ночью ветер был, нынче стихает, - говорит стоящий у ворот Федор. У меня сети в жгут скатало. Вода как нынче прибывает. Смотри, уж скоро ваше озеро видно будет, вон заметно уж, вода блестит. А ты что на ветру с мокрой головой сидишь? Пойдем ко мне, что тут разговаривать?
 - У-у! Ничего! Моя могу совсем без голова, - ответил Айдамбо, подымаясь.
 Он хотел сказать, что может обходиться совсем без шапки, но, думая о своих делах, спутался.
 - Куда это ты ездил? - спросил Федор.
 Айдамбо не ответил.
 "Раз в лодке картошка, значит он где-то в русской деревне был. Едет издалека... И зачем ему картошка? Да еще выложил на виду!"
 - Ну, пойдем в избу. А что это у тебя в мешке? - как бы между прочим спросил Барабанов, проведя рукой по холстине.
 - Пушнина, - ответил Айдамбо.
 Федор догадывался, что гольд явился откуда-то издалека с зимней добычей и к отцу еще не заезжал.
 Во всем Уральском только у одних Барабановых есть забор из бревен и одностворчатые, но крепкие ворота. Оставлена высокая береза тут же.
 Во дворе сараюшка и старая землянка из остатков плота и груды навоза. Изба новая, высокая, с сенями и свежей тесовой крышей, смотрит тремя окнами на реку. Бродяжки и досок напилили и крышу покрыли.
 У окон добрые ставни. Федор любил закрываться плотно от пурги, от ветра, в шторм и от своих же бродяжек. Да и в хорошую погоду на душе было легче и спалось приятней, когда ставни прикрыты на болты ночью.
 В избе Барабанов - руки в боки - присел на лавку, оглядывая гольда исподлобья и морща бледный лоб, как бы примеряясь, с чего начать.
 - Ваньки нету! Худо, - сказал Айдамбо.
 Агафья подала водку и закуску. Айдамбо выпил и повеселел.
 - А тебе Ваньку надо было?
 - Конечно, я к нему приехал. - Айдамбо застенчиво улыбнулся. - Как бы мне, Федька, русским быть? - спросил он.
 - Русским?
 - Да. А че же? Помогай мне маленько?
 - На что тебе русским? - с насмешкой спросила Агафья. - Будь, кем мать родила.
 - Нет, хочу русским.
 - Ну, ладно. Могу тобой руководствовать! - с важностью сказал Барабанов.
 - У меня русская рубаха есть! - воскликнул гольд.
 - Ну-ка, надевай! - Федор многозначительно взглянул на жену.
 Агафья кивнула головой в знак того, что понимает.
 Айдамбо скинул свой расшитый халат и надел красную рубаху.
 - Парень, рубаха красивая, но с такими обутками дело не пойдет, сказал Федор. - Это же улы, у них носы загнулись, как у баркаса. Тебе надо лакированные сапоги, чтобы блестели как зеркало.
 - А у тебя есть такие сапоги?
 - Есть! Все есть! Я тебя так обряжу, что все ахнут!
 Барабанов засуетился. Айдамбо надел старые, потрескавшиеся лакированные сапоги, плисовые шаровары и картуз, а свою вышитую старой матерью одежду со злом кинул за печку.
 - Ну как, моя русский?
 - Русский, настоящий! На забайкальского казака похож. Только косу спрячь под картуз, а то нехорошо. Надо бы по правилам косу обрезать... Теперь ты смело можешь идти свататься.
 Айдамбо помнил совет Бердышова - стать похожим на русского - и решил постараться и преобразиться к его приезду.
 "Вот Ванька удивится", - думал он.
 - Ну, а теперь надо еще выпить!
 - А пьяный буду? Что тогда? Худо, когда пьяный. Свататься как пойду?
 - Уж если ты хочешь на самом деле походить на русского, да еще на жениха, надо выпить хорошенько. Как же! Раз жених - надо всем показать, что у тебя есть деньги, меха, что ты охотник хороший и не скупишься, всех угощаешь. Сразу скажут: "Вот это жених! На русского походит!"
 - Ну, ладно.
 Гольд понимал, что одежда, которую дал Федор, стоит дорого. За свое преображение он отдал Федору соболей. Но, как заметил мужик, в мешке у парня еще оставались и соболя и связка превосходных выдр.
 - Ну-ка, Агафья, давай, живо! - покрикивал Федор.
 Айдамбо нравилось, что из-за него так суетятся, что тут такие хорошие друзья, угощают так любезно. Айдамбо был еще молод и к водке не пристрастился. Но для него, как и для многих бедных охотников, обираемых и приучаемых к водке торговцами, пьянство представлялось большим наслаждением.
 * * *
 ...В лето первого сева Барабанов много и тяжело работал на пашне, клял здешнюю землю и Егора Кузнецова, который нашел в ней какую-то радость и еще надеется устроить тут жизнь по-новому. Жесткая мокрая целина мучила Федора, но он старался, потому что иного выхода не было.
 Осенью он собрал урожай, ладный для первого раза. Земля была разработана. Мужик повеселел, почувствовал, что стал на ноги крепко.
 На одном из последних баркасов Федор купил водки, ситцев, колец, побрякушек и менял все это на меха. Тут только понял он, что значит торговать с гольдами, какие барыши можно выгребать. Гольды в большинстве привыкли, что их обманывают и спаивают, они терпели все.
 "Эх, тут торгашам не жизнь, а масленица!" - думал Федор, но его разбирало зло, что богатеет медленно. "Умный же народ эти бельговские купцы!" - не раз с завистью думал он.
 У Федора недоставало размаха, уменья повести дело широко. Он боялся истратить сразу все деньги - купить побольше товару. Ситцы и водку брал он из вторых рук, на баркасах, не рисковал ехать за товаром в Хабаровку или в Николаевск.
 Он скрывал свою торговлишку от властей и поэтому страшился и не любил исправника, опасаясь, что обманы, чего доброго, откроются и тогда придется раскошеливаться и давать взятки. Он понимал, что много еще ему надо стараться, чтобы стать настоящим торговцем, и что все еще впереди.
 - Ведь я мужик! - часто говаривал он. - Пришел на Амур первым, драл чащу, обтаптывал место, заводил тут жизнь.
 Федор желал всем показать, что мучился здесь за кого-то и теперь вправе делать все, что захочет.
 - Я тут коренной... Я первый сюда зашел. До меня Амур был неизвестный! До каких пор я буду тут надрываться?
 Иногда Федор удивлялся, вспоминая, как он в тот год вдвоем с Агафьей разработал пашню на месте тайги и вырастил хлеб. Теперь ему казалось: он должен наверстать все свои былые труды, горечи и обиды. Послушать его он, казалось, презирал свой труд, давший ему начало в здешней жизни, говорил, что можно было обойтись и без него.
 - Робил да робил. А люди торгашили! А я выгоды упустил. А мог бы!..
 Иначе как с обидой Федор не говорил про первый год, хотя знал: славное то время было! Но на людях всегда твердил, что страдал зря.
 Он был проворен и суетился по-прежнему. Все его помыслы были обращены к наживе. Агафья тоже побуждала его к этому, супруги действовали все решительней.
 Только Иван удивлял его. Не раз Федор думал: почему сосед себе хороший дом не построит?
 - Некогда! Торгует! - говорил Егор.
 - Скупой... - бывало, скажет Агафья. - Копит! И в таком проживет.
 - Нет, он не хочет на малом мириться, далеко гнет, куда-то целится, говорил Федор. - Хватит еще!
 И думал: "Пусть бы Иван далеко хватил. Я бы за него тут остался".
 * * *
 Подвыпив, Федор и Айдамбо, пошатываясь, пошли по берегу.
 - Ты крепко его держи, - наказала Агафья.
 - Вцепился, теперь не оторвешь! - смеясь, отозвался мужик.
 Барабанов подмигивал встречным и кивал на гольда: вот, мол, какой чудак, разрядился, как петух, и что вытворяет. Они направились к Ивану, но того дома не было.
 Бердышовы жили в старом зимовье, которое когда-то складывал Иван с гольдами. Теперь лес вокруг вырублен, рядом вскопан огород, поодаль построен из свежих бревен высокий большой амбар для товаров, а зимовье все то же. Под крышей видны копья, рогатины, меховые лыжи. Нарты разбросаны всюду небрежно, как будто, где их последний раз распрягли, там и оставили. Собаки нарыли ямы и лезут в них, прячут морды в землю от мошки. Летом нартовые собаки ленивые, сонные, линяют: всюду клочья шерсти. У зимовья чугунный котел на камнях и чайник, черный от сажи. На опушке тайги пасутся полудикие кони Бердышова.
 Анга и Дельдика на огороде, обе исчерна-смуглые, в белых платьях.
 Айдамбо и Федор подошли.
 - Ивана нету... Не знаю где! - нелюбезно ответила Анга, видя, что Федор нетрезв.
 Разговор не клеился. Гольдки пересмеивались между собой, поглядывая на парня.
 - Пойдем домой, сейчас чего-нибудь сотворим, - сказал Федор. - Давай я тебя покатаю.
 - Давай!
 Втайне Айдамбо желал бы остаться с Ангой и Дельдикой. Долго он был на охоте, ожидая дня, когда увидит Дельдику, отдаст меха Ивану, преобразится в русского. Многое хотелось бы рассказать, как старался он в тайге. Сейчас он готов был переступить родовой закон и заговорить с девушкой. Но Федор тянул его обратно. Полагая, что русский лучше знает, как свататься, Айдамбо уступил.
 - Пойдем, ладно! - согласился он нехотя.
 Федор держал несколько лошадей для разгона. Он поймал гнедого мерина, надел на него шлею с бубенцами. Конь, ступая вдоль берега, на длинной веревке потянул лодку. Гольд и мужик залезли в нее.
 - Вот увидишь, ей понравится, помни мое слово.
 - Мимо Ваньки поедем? - спросил Айдамбо.
 - Конечно! Мы с тобой шуму на всю деревню наделаем. Ну, пошел! взмахнул кнутом мужик. - Эх, гармонь бы сейчас! Ну, ничего, будем и так горланить!..
 - Быстро ехай! - дико крикнул Айдамбо, вскакивая в лодке во весь рост.
 Мужик, показывая, как старается и угрожает, еще раз хлестнул бичом. Конь, одичавший - его несколько месяцев не запрягали, - испуганно шарахнулся я, то лязгая копытами и спотыкаясь, то разбрызгивая воду, помчался по косам и заводям.
 - Эх, поше-е-ел!.. "По улице мостово-о-ой!.." - заорал Федор.
 Поравнявшись с бердышовской избой, Айдамбо выпятил грудь в красной рубахе и выставил ногу в лакированном сапоге.
 - Однако, никто не заметил, - пожаловался гольд. - Никого нету.
 - Не беспокойся. Все видят! Бабы, знаешь, как наблюдают: ты их и не заметишь!
 - Ну, давай еще!
 - Давай!..
 Федор завернул коня.
 - Эй, а это че-то? Порвался, что ли? - вдруг спросил гольд. В трещине сапога виднелся его черный палец. - Черт знает! Как такие сапоги таскают, нога как деревянная!
 - В таких сапогах надо чистеньким ходить, в грязь не лезть. А ты в лакированных сапогах лезешь в Амур. Это не бродни!.. - сказал Федор, правя веслом к берегу. - Ну, приехали. Кто такие сапоги долго носит привыкает, - утешал он гольда, вылезая на косу.
 - Да они тебе малы! - заметил гольду Силин, вышедший на берег полюбоваться на новые проделки соседа. - Без привычки поломаешь ноги, пальцы стопчешь!
 Федор увел гольда домой и напоил его до бесчувствия. Когда, лежа на кровати ничком, пьяный Айдамбо храпел в глубоком сне, Агафья спросила мужа:
 - Это что же, даром поить его? Такая-то гулянка!
 Федор подмигнул.
 - Убери этот мешок с глаз моих, - кивнул он на вещи гольда.
 На другой день приехал Иван. Айдамбо явился к нему. С похмелья у гольда болела голова. Пальцы его лезли из растрескавшихся сапог, он не снимал их и ночью.
 - Я русский теперь! - невесело сказал Айдамбо.
 На душе у него было нехорошо, он хотел бы все высказать.
 - Мутит тебя? - спросил Бердышов.
 - Мутит, - признался гольд.
 - Я слыхал, как ты куролесил. Ладно, меня дома не было, а то бы я выскочил да бичом бы вас обоих с Федькой! А ты что приехал?
 Айдамбо молчал, павши духом.
 - Свататься хочешь?
 - Конечно, так, - покорно, как бы заранее на все готовый, ответил Айдамбо.
 - К Покпе в фанзу жену повезешь?
 - Да, туда можно.
 - Чтобы ее там блохи заели?
 Гольд молчал.
 - Она крещеная, а ты деревяшкам кланяешься. Верно?
 - Так, верно! - кисло согласился гольд.
 - Разве ты русский? Ты только шкуру чужую надел! Паря, смех смотреть на тебя в таких сапогах. Лак растрескался, грязные пальцы видать. - Иван потрепал Айдамбо за рубаху и штаны.
 У гольда от обиды слезы выступили на глазах.
 - Ну, раз так - мне жить не надо! - воскликнул он. - Себя убью!
 - Убьешь - только посмеемся над тобой. А ты на самом деле стань русским. А это что! Рубаху может каждый сменить! И отвяжись от меня!
 Айдамбо ушел от Ивана смущенный и подавленный. Барабанова дома не было. Гольд снял сапоги и лег на кровать. Он поклялся никогда таких сапог не надевать.
 Кто-то толкнул его в плечо. Перед ним стояла Агафья.
 - Встань-ка, - сказала она. - Ишь, разлегся!
 - Башка болит! - с жалобой в голосе ответил парень.
 Айдамбо слез с кровати.
 Баба поправила одеяло. Айдамбо долго сидел на лавке. Видя, что Агафья не в духе, он решил убраться подобру-поздорову.
 - Давай мой мешок, - робко сказал он.
 - Поди возьми. Я не стану ходить за тобой. Вон он.
 Айдамбо поднял мешок. Мехов в нем не было.
 - А где выдры?
 - Какие еще выдры? Да ты что, окаянная душа! - заголосила баба. Гулял-гулял, пил, всех поил, безобразничал! Да ты что это?
 - А зачем толкаешься? - с обидой крикнул гольд.
 - Вот, на твои обутки, хоть уху из них вари! И поди ты вон! Грязь за тобой надоело убирать. Я и тебя и Федора изобью!
 - Черт не знай, - удивился Айдамбо, выскакивая на крыльцо.
 - Попало тебе? - окликнул его Тимошка. - Пойдем ко мне.
 Изба у Тимошки маленькая, белая, из начисто обтесанных бревен и крыта колотыми бревнами. Во всю изгородь сушится невод, как будто Тимоха поймал огород в Амуре и вытащил на берег. Невод с лыковой насадкой и красными глиняными грузилами.
 Сидя на солнышке, Силин учил сына плести лапти.
 - Ты ловко делаешь! - удивился Айдамбо. - Это че такое?
 - Деревянные обутки! - ответил Тимоха. - Ты из рыбы делаешь, а я из липы. Я из дерева все могу сделать: избу, одежду, посуду. На ногах - липа, веревки лыковые. Ты вяжешь из дикой конопли, а я из дерева. Вот, гляди, я сделал девкам утку, куклу... Вот солонка... А тебя русским сделали? Дураков, как мы с тобой, много на свете! Вот ты хвалишься, что кабана да медведя убил, а тут сам попался. С богатыми в другой раз не водись. Оставайся у меня, погости.
 Одностворчатое окно избы распахнуто, и внутри, как в темной норе, видны тулупчики на белых бревенчатых стенах. У дома, составленные стоймя, как ружья в козлах, сушатся мокрые лесины. Это плавник, выловленный Тимохой в реке.
 Силиниха, худая, с темным от загара лицом, моет травой чугун.
 Айдамбо не хотел задерживаться, опасаясь, не будет ли и тут неприятностей из-за угощений, но Тимоха оставил его обедать.
 - Ко мне на угощенье, знаешь, трудней попасть, чем к Ваньке или к Федьке. Тем надо пушнину, а я смотрю, какой ты человек.
 * * *
 Айдамбо сидел на берегу и наблюдал, как багрово-бурое бревно качалось на зеленых волнах. Он ждал, пока вернется Федор, уехавший ловить рыбу. По реке быстро бежала парусная лодка. Федор и Санка, мокрые, довольные, вылезли на берег. В лодке было полно воды и плескались большие рыбины.
 - Да, парень, мы с тобой набедокурили, - с сочувствием сказал Барабанов, выслушав Айдамбо. - Ну, давай присядем.
 Санка притащил осетра. Федор отсек хрящ и угостил Айдамбо.
 - Ты на мою бабу не обижайся. Что с ней сделаешь! Да и то права, мы весь дом у нее перевернули.
 На душе у Айдамбо отлегло.
 - А выдр и соболя мне обратно отдашь? - спросил он.
 - Какую это выдру? - сделал Федор испуганно-настороженное лицо.
 - Которая вот в этом мешке была.
 - Да ты же мне сам их отдал!
 - Ты че, Федя? Не-ет... Моя их прятал.
 - Ну вот еще!
 Гольд морщил лоб, поглядывая по сторонам.
 - Федька, однако, ты обманываешь! - сказал он.
 "Выдры были хороши. Шесть штук я перебил на снегу. Они как в упряжке скакали, а я их бил, - вспоминал Айдамбо. - Они полезли под снег. Я кругом бегал, ловил. Жалко..."
 - Осенью принеси долг, и больше никаких с тобой разговоров! - как бы рассердившись, крикнул Федор. - Смеешь еще такие наветы делать!
 Взяв рыбу и весла, отец и сын Барабановы полезли на обрыв.
 * * *
 Ветер крепчал. Амур пенился и шумел мерно и ровно, как мельничное колесо. Вода все эти дни прибывает. Айдамбо уехал. Дельдика стоит и смотрит в ту сторону, где поднимается пожелтевшее озеро Мылки.
 Дельдика знает, что это ветром и волнами взбило и подняло в мелкой озерной воде весь ил, грязь. Ей бы тоже хотелось туда, половить рыбки или с острогой - на горную речку...
 Дельдика очень жалела Айдамбо. Она догадывалась, почему он пустился на такие проделки. Красную рубаху и сапоги он надел ради нее. Все его осуждали, а она понимала, что ему хочется перемениться, жить по-другому, и это ей нравилось. Только он сделал все неумело. Обидно было, что над ним смеялись, отняли у него пушнину... "Лучше бы пришел ко мне. Я все бы показала ему, что и как надо сделать".
 Услыхав, что Айдамбо грозится убить себя, она в страхе прибежала к Ивану.
 - Останется жив и здоров, - ответил тот.
 - Нравится тебе Айдамбо? - спросила Анга.
 - Да, он очень красивый, - призналась девушка с потаенной гордостью.
 ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
 Вода стала спадать. Шире выступили косы, усеянные карчами и стволами мертвых деревьев. Тимоха все вытаскивал их, чтобы сохли, - будут дрова.
 Озера уж не видно за лесом. Тишина. Вокруг гладкие воды. Опять летают чайки. Будет долго хорошая погода. Травы быстро подымаются. Слышно, кто-то лязгает по железу на релке, точит косу.
 Пришел маленький пароход и, дымя на всю деревню, встал около Ивановой избы, выгружая товары. Гольды пригнали Ивану четыре большие плоскодонные лодки. В распадке, среди цветущих лип и белой сирени, раскинулись их палатки. Там раздавалась пальба - испытывали новые ружья. У избы Бердышова словно происходило сражение.
 Бердышов собирался в далекое путешествие, на таежную реку Горюн. Правой рукой у него Савоська. Старик в суконном кафтане и в картузе хлопотал целый день у амбара, обливаясь потом. Одни грузы носили туда, другие к лодкам, укрывали их... Товар пришлось сгружать здесь, а не у устья Горюна: там, по словам Ивана, некуда складывать, и пароход к деревне не пристает, и помощи у Тамбовцев просить не надо. А то будут завидовать и постараются все испортить. Иван не хотел их подмоги и не желал, чтобы они знали про его замыслы. Там есть свои торгаши, которые тоже хотят захватить Горюн.
 Удар надо было нанести сразу, проникнуть на Горюн тихо, чтобы тамбовцы не знали. А товары доплывут эту сотню верст по течению - труд невелик и опасность невелика. "Пройдем в Горюн островами. Но на обратном пути зайду в Тамбовку". Там все-таки надо было показаться. Да и помнил Иван, как Дуня Шишкина намекнула ему насмешливо, что он огольдячился. Для Ивана не было упрека обидней, да еще от Дуни... Без гольдов нечего было и думать идти на Горюн, но несколько русских надо было взять.
 Самым подходящим из уральцев Ивану казался для такого пути Илья Бормотов.
 Но пошел Иван сначала к Егору, а не к Бормотовым. С Егором скорей уговоришься. Ведь Бормотовы первые ни на что не решаются и, если узнают, что никто из русских не идет на Горюн, кроме Ильи, не пустят еще его. Иван кликнул Савоську.
 Бердышов и гольд пришли к Кузнецовым. Те в два дыма отбивали кострами черный дождь мошки. Бабы в красном и оборванные, черные от жары мальчишки кружком сидели у закопченного котла, под пологом, и хлебали уху.
 Иван снял картуз, залез под полог.
 - Цел? Не оплошал медведя? - спросил он Ваську. - Я слыхал, отец теперь боится тебя в тайгу пускать!
 И, усмехнувшись, он покосился на Егора, который с дедом вместе - оба в длинных рубахах - заканчивал распиливать бревно. Собирались делать из досок ворота, ставить забор. Бревна пилили с торца, вдоль, напиливали из каждого по нескольку плах. У Кузнецовых перед избой груды опилок.
 - Ты что сына в тайгу не пускаешь?
 - Кто тебе сказал?
 - Да сам не знаю, кто-то сказал...
 - А тебе что? Надо?
 - Надо!
 - Тебе далеко ли?
 - Собирался на Горюн!
 - У-у, какая река, - сказал Савоська. - Вода там как котлом ходит!
 - А без него не обойдешься?
 - Никак! Все пропадет.
 Иван какой-то легкий, помолодевший, усы подстрижены, рубаха вправлена в штаны. У него острые синие глаза и нос, черный от загара.
 - Как здравствуешь, Иван Карпыч? - молвила, подходя, старуха.
 - Да вот мне на Горюн ехать - нужен мальчик смотреть за товаром. Иван обратился к Ваське: - Ты уж большой, стрелять умеешь...
 - Зачем это ему стрелять? - строго спросила Наталья.
 - Ну, утки полетят...
 - Ах, утки! А уж я-то подумала...
 - Не грабить же мы едем! Я его стрелять научу как следует. И буду платить.
 Егор, услыхав про плату, подумал, что, пожалуй, стоит отпустить Ваську. Деньги ведь! Сколько ни трудись, а деньги нужны. Как всякий мужик, Егор ценил деньги и покупные вещи дороже своего труда.
 - А тебе кто, Васька, шкуру порвал? - спросил Иван у мальчонки. Посмотри в речку на морду... Не на охоту ли ходили? Что, у дедушки лапа тяжелая?
 Иван вместо "рука" говорил "лапа". Зубы у него - "клыки", кожа "шкура", ногти - "когти", рот - "пасть", лицо - "морда".
 - Как, жена? Может, пусть едет, поглядит? - молвил Егор.
 - Да уж не знаю, - ответила Наталья, но и Егор, и Васятка, и Иван по голосу ее услыхали, что она согласна.
 "С Иваном-то надежно, - думала она. - Ваське давно хотелось побывать в далекой тайге. Ему ведь уже двенадцать лет, большой".
 Егор не желал показать, что случай с медведем напугал его. Но все же в тайге - он знал - опасно. Хотя Иван зоркий, чуткий, тайгу знает, зимой без варежек на охоту ходит, ночью находит дорогу в лесу, а это даже гольды не все могут.
 - Не бойся, Егор, - сказал Савоська. - Я присмотрю, и Васе будет хорошо...
 Все знали, что Савоська добрый и любит детей.
 - Сохачью шкуру возьми, - подымая палец, учил гольд мальчика. - Тебе про Невельского расскажу. Покажу место, где он был.
 - Без сохачьей шкуры амурец не живет, - подтвердил Иван. - Обутки, постель, мешок, сумка, шапка - все сохатина да сохачий мех.
 - А ружье? - спросил Егор.
 - Ружья своего не бери. У нас ружья будут... Егор, а ты осенью хлеб продавал интендантству, еще не осталось ли? Давай хоть один куль или два. Я хочу с собой на Горюн взять русского хлеба. Там уж слух пронесся, что Егоркина мука слаще. Надо для пробы прихватить. Верно говорят: из-под березы земля хорошая, хлеб на ней родится более. И под новый урожай могу ссудить, - сказал Бердышов, - мука мне нужна.
 Пошли в избу. Долго толковали.
 Бердышов дал мужику двадцать рублей.
 Егор велел сыну собираться.
 - Пусть привыкает к тайге...
 Илья Бормотов услыхал обо всем от мальчишек, пришел домой и сказал отцу:
 - Тятя, нам денег надо?
 - Что зря говорить! - ответил Пахом.
 - Дядя Иван даст денег, нанимает людей лодки толкать на Горюн. Поди к нему.
 - Пусть, пусть уж Илья сходит! - заговорил Тереха. - Иван, поди, деньги ладные даст. Он еще зимой сказывал. Если земля не уродит, хоть хлеба прикупим.
 - Нишкни! - прикрикнул Пахом, но сам пошел к Бердышову.
 Вернулся Пахом сильно обиженным. Иван ни словом не обмолвился, что ему нужны работники. Пахом изругал бабу и запретил поминать про Горюн.
 Однако в тот же день Бердышов сам явился к Бормотовым.
 - Жениться хочешь? - спросил он у Илюшки.
 - Хочу, - спокойно ответил тот.
 - Есть невеста?
 Илья покраснел.
 - Еще не сватался?
 - Нету невесты! - ответил Пахом запальчиво.
 Хотя Иван замечал, что Дуня и Илья поглядывали друг на друга, но не беспокоился.
 - Ты чего вяжешься ко мне? - грубо спросил Илья.
 - Поедем в Тамбовку, там девки - красота! Приглядишь и высватаешь... Пахом, я еду торговать на Горюн. Отпусти Илью, мне надо русских в работники. - Он не стал объяснять с подробностями, куда и зачем едет. Это не Егор, он все равно может ничего не понять.
 Илья вдруг вскочил, выбежал из избы, заскакал, в восторге перескочил через низкие барабановские ворота.
 "Поеду!" - решил он.
 Пахом тем временем расспрашивал о плате. Как раз лето, идут баркасы, купить можно все, что хочешь.
 - Видишь, пора-то какая... Нам не подходит, - сказал он.
 Но он еще раньше с братом и с женой обсудил, куда истратить деньги.
 - А когда ехать?
 - Послезавтра на рассвете. У меня все готово, но работники еще не собрались, и муки надо с собой взять.
 Раз Пахом спросил, когда ехать, то ясно, что согласен. Но Иван знал: надо дать ему покуражиться.
 А вдали опять защелкали выстрелы.
 Иван усмехнулся. У него были заведены теперь дела в разных селениях и в городе. Соседи даже и предположить не могли, что он затеял.
 - А муки тебе не надо ли? - спросил Пахом, когда уж прощались.
 - Да как сказать... Я уж было заказал. Много у тебя?
 - Какая цена-то, я не знаю, нынче.
 * * *
 Васька собирался тщательно, взял новую рубаху, свернул трубкой сохачью шкуру, наточил свой охотничий нож. Иван дал ружье, короткое, легкое, жаль, что не свое, но Васька счастлив, что ему дано и что ружье это как игрушка.
 Наутро лодки были загружены. Уезжали раньше, чем хотели. Все сделали за день. Работники - гольды и уральцы - ждали хозяина. Иван что-то замешкался в зимовье.
 Вся деревня вышла на берег проводить отъезжающих.
 - Илья схитрил все же! Нанялся, чтобы Дуню повидать! - говорила Таня. - Пень с глазами, а изловчился. Смотри, Илья, там не упусти, она уж о тебе плакала.
 Она подмигнула парню, сидевшему на носу лодки, и хлопнула его по спине.
 - А рубаху-то новую взял? - спросила она. - Васька у нас приготовился.
 У Ильи уши покраснели.
 - Ну, довольны, ребята? - спрашивал парней Тереха. - С Иваном-то надежно.
 - Мозоли на глазах наглядят! - сказал Иван, подходя к лодке.
 На нем клетчатые штаны и шляпа.
 - С Иваном-то они сами кого-нибудь ограбят, - толковал шутливо Кондрат, когда лодки ушли. - А ты, Егорушка, говорил: "На новых-то местах жизнь пойдет по справедливости". А, гляди, люди работников нанимают. А наши парни уж постараются на соседа. Он с малого начинает. А как приучит их работать на себя, под урожай, вот даст!.. А потом что - не знаем...
 - А ты что же раньше молчал? По-твоему, значит, зря я отпустил Ваську?
 - Да нет уж, пусть приучается! Ладно! Да все же деньги. Посмотрим, что дальше будет...
 Дед сам желал, чтобы Васька заработал денег. Иван платил куда больше, чем на старых местах. Не так обидно батрачить, если за такие деньги. Но в глубине души дед побаивался, как бы Иван не согнул тут всех когда-нибудь.
 ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
 Возвратившись домой, Айдамбо не стал ни пить, ни есть, ни разговаривать. Дома вкусно пахло звериным мясом. Сестренка варила рыбий жир. Лезли и лизались собаки. Старик Покпа сидел за столиком и, обжигаясь, ел кашу.
 - Ну, как охотился? - не оборачиваясь, спросил он. - Иди есть кашу. Хорошая каша.
 - К черту иди со своей кашей! - отозвался сын.
 - Ай, наори! - весело подпрыгнул Покпа на кане, словно подколотый. В хорошем настроении он все склонен был принимать в шутку.
 Айдамбо присел на кан рядом с ним и стал яростно царапать обеими руками голову. Он теперь моется, голова у него чистая, но и с чистой головой не придумаешь, как тут быть. Айдамбо трет ее и скребет.
 - Сытый, что ли? - спросил отец. - Русские хлебом накормили? Что такое хлеб? - рассуждал старик. - Лапшу знаю, лепешки знаю, пампушки. А русские хлеб едят - так мне люди сказали. Когда я посмотрел, что они едят, то плюнул. Черный и вязкий. Совсем не на еду похожий.
 - А ты сам от грязи черный, - с сердцем возразил ему Айдамбо.
 Покпа был вспыльчив, он мог избить сына. Но Айдамбо долго не был дома, он охотился где-то далеко, старик соскучился и простил грубость.
 - Как люди живут, ты не понимаешь, - продолжал парень. - Деревяшкам молишься, рубаху грязную носишь, сам никогда не моешься. У нас в доме грязно.
 Мать с плаксивой гримасой слушала сына. Так долго не был дома - и вот приехал и бранится. Пусть бы добром сказал, ведь она согласна ради него все сделать: вымыть дом, одежду...
 - Откуда ты явился? - удивлялся Покпа. - Ты, парень, однако, сватался, и тебя погнали.
 - А из-за чего меня погнали? Конечно, из-за тебя! Мне из-за тебя жениться не дают. Ты меня чистоте не учил. Сам грязный. Смотри, какая на тебе рубаха!
 - Я от грязи еще ни разу не умирал, - ответил Покпа самодовольно. Есть не будешь? И не надо... Я уж все съел.
 Старик повалился на кан и, как обычно, лег на спину, раскинув ноги.
 - Что невеста тебе сказала? Чтобы ты хлеб ел?.. Я зря тебя в детстве не обручил. Надо было женить тебя на кривой Чуге. Тогда бы ты не был такой умный.
 - Тьфу, видеть тебя не могу! - вскочил Айдамбо.
 - Ой-ой, сынок! - забеспокоилась старуха.
 - К чертям вас обоих вместе с матерью! Я хочу правильную жизнь узнать, как надо все делать... А вы только мне мешаете. Лучше бы вас совсем не было!
 Покпа лежал не шевелясь, изумленный рассуждениями и поступками сына.
 - Не хочется подыматься, а то бы я оттрепал бы его за косу. Грязь ему не нравится, русские грязи не любят! А вот ты на отца плюнул! Русские на отцов плюют?
 Айдамбо, не желая больше разговаривать, стал собираться в дорогу.
 - Не езди, сынок, я тебе приготовила новую одежду. Вот посмотри, какая вышивка!
 - Оставайся лучше дома, - примирительно сказал Покпа. - Поедем на протоку рыбу ловить. На протоке каких-нибудь торговцев найдем и отберем у них чего-нибудь, - стал он дразнить сына. - Когда я был молодой, мы так всегда делали. Но ты как девка, - подшучивал отец. - Ты уж большой, а толку от тебя все нет. Могли бы с тобой поймать...
 Айдамбо, заткнув уши, выбежал из дому, с разбегу прыгнул в лодку и поднял парус. Он направил свою лодку в ту сторону, где на обнаженном холме солдаты в белых рубахах строили церковь. В стороне от нее, в тихом заливе, на песках белела палатка. Из палатки доносились густое пение попа и запах ладана. Через раскрытый вход видны были спины и головы гольдов. На палатке сиял золоченый крест.
 Гольд, выйдя на берег, заглянул в палатку. Поп в золотой одежде махал кадилом. Перед складным позолоченным иконостасом горели свечи. Айдамбо тихо вошел и замер, слушая службу.
 Поп стих. Наступившее торжественное молчание волновало горячее сердце Айдамбо. Гольды стали прикладываться к кресту. Поп заговорил о чем-то уже не так торжественно.
 Вскоре все разъехались.
 - Ну, а ты, сын мой любезный? - спросил поп у Айдамбо.
 Юноше не терпелось приступить прямо к делу, и он полагал, что помех не будет: поп пошаманит и чудодейственной силой превратит его в русского. Столько золота, такая одежда красивая, украшенная, огни свечей, на картинах боги в золотых одеждах с сиянием вокруг! Конечно, у попа есть сила, он все сразу может сделать...
 Поп догадался, зачем приехал Айдамбо, и позвал его в другую палатку. Там стояли походная кровать, стол и ящик с книгами.
 Айдамбо откровенно рассказал попу, что хочет как можно скорее стать русским, что он сначала сменил одежду и думал, что этого достаточно, но над ним только посмеялись.
 - Давай мне косу стриги, - попросил Айдамбо.
 - Зачем тебе стричь косу?
 - Делай меня лоча. Шамань, крови бога пить давай, крести. Пожалуйста, делай меня лоча. Я много мехов тебе таскаю.
 - Ты думаешь, что так просто можно сделать тебя русским? Остричь косу - и все?
 - А что еще надо? Я на все согласен, только сделай меня лоча.
 - Если ты хочешь быть русским, научись жить, как русский. Готовь себя к тому, чтобы креститься. Живи трудом, постом и молитвой. А коса - это лишь поверхностный признак, косу всегда успеем отрезать.
 Поп долго толковал ему о душе. Айдамбо не все понимал, хотя поп говорил по-гольдски, как настоящий гольд.
 Поп оставил гостя у себя и ушел в свою походную церковь.
 Айдамбо поник: "Значит, не так просто стать лоча". Из всех разговоров попа он понял лишь, что придется теперь долго и терпеливо учиться чему-то и что-то узнавать. "Все равно я на все согласен!"
 Айдамбо с первого взгляда понравился попу. Глаза умные, взор смелый, открытый, сам здоровый. "Если взяться - из этого дикаря будет толк. Такого мне давно надо было!.."
 Поп уже слышал про Покпу и его сына, что они - лучшие охотники на Мылках, добывают меха для Бердышова. Они жили отдельно от всех на протоке. Покпа всегда ругал священника, молиться не ездил и не крестил детей. И вот Айдамбо сам приехал. "Значит, в семье разлад... Нельзя упустить такого случая! Чтобы жениться на крещеной гольдке, он приехал ко мне. Я крещу сына Покпы. Это будет победа христианства. И надо, чтобы он не просто крестился, а воспитать из него ревностного сторонника христианства".
 Айдамбо поклялся попу делать все что угодно, только бы стать по-настоящему русским. Он остался жить у попа.
 - Труд и молитва, труд и ученье - вот пути к познанию бога, - учил его поп.
 Он заставил Айдамбо возделывать землю на церковном огороде. Поп сам копал огород, корчевал, жег пни. Солдаты помогали ему. Теперь работал Айдамбо.
 Молодой гольд целые дни проводил с мотыгой в руках. Руки и спина его болели от непривычной работы, но Айдамбо все сносил. Утром и вечером поп занимался с ним. Он рассказывал ему главу за главой из Ветхого завета и показывал картинки.
 До сих пор случалось Айдамбо слышать только гольдские и китайские сказки. Ум его не был закален знанием. Всякая новость впечатляла юношу. А тут он услыхал про такие чудеса, каких никогда не знал. Ветхий завет изумлял его, повергал в трепет. Он чувствовал себя подавленным и ужасался, как жил до сих пор, не зная всего этого. По ночам ему снились всемирный потоп, Содом и Гоморра, Вавилонская башня.
 А поп заставлял его работать все больше. От зари до зари Айдамбо ловил рыбу, чинил сети, делал новую лодку, тесал весла, копался на огороде. Потом начинались занятия. Все его силы и все думы были заняты новыми делами, втянуты в новую жизнь. Ум гольда находился во власти попа, чувства его были подавлены. Айдамбо даже не смел сердиться, как бы тяжко ему ни приходилось. А раньше молодой гольд давно подрался бы с тем, кто предложил бы ему взять мотыгу в руки. Теперь он терпел и старался.
 Как-то раз Айдамбо хотел съездить домой, но поп его не пустил:
 - Настанет время - и съездишь. Обожди.
 Вскоре поп крестил Айдамбо. Он назвал его Алексеем, но косу все не стриг.
 - Не следует тебе отличаться от остальных своих сородичей. Это оттолкнет желающих креститься. Все привычное, народное надо сохранить, пусть только молятся гольды правильно и работают.
 Косу Айдамбо долго не мог простить попу. "Все равно, когда добьюсь своего и снова буду жить на свободе, - думал он, - к черту отмахну эту косу".
 И чувствовал Айдамбо: есть в душе его затаенная надежда, что он все-таки уйдет от попа. Когда он думал о свободе, сердце его болезненно сжималось. Но гольд подавлял в себе все, что противно было требованиям попа. "Пока надо терпеть, - утешал он себя. - Буду русским - к Ивану приду, что-то он скажет? Ну, тогда уж я всем себя покажу. Федьке морду набью!.. Однако, трудно быть русским! Работы много, и работа у них трудная. И думать приходится совсем по-другому. Молиться каждый день сколько приходится!.. Теперь знаю, почему русские такие".
 Однажды на Мылки приехал Покпа. До старика дошли слухи, что сын его стал у попа работником. Старик рассердился и приехал с намерением заступиться за Айдамбо и хорошенько поругаться, а если придется, то и подраться с попом. Он полагал, что Айдамбо пожалуется ему на свою жизнь.
 - Я теперь не Айдамбо, а Алексей, - строго сказал сын. - Крестился теперь. Каждый день лицо мою, за это лето один раз даже весь вымылся. Вместе с попом купались в озере. Скоро он будет меня грамоте обучать. Землю копать умею. Это самое главное.
 "Э-э, совсем испортили, - с отчаянием подумал старик. - Не узнаю его. А какой был славный парень!.. Как-то еще коса цела у него? А говорят, попы косы рубят. Оказывается, врут".
 Айдамбо работал на поле, а старик сидел, курил трубку, и слезы катились у него из единственного глаза.
 "Жаль сынка... Так много работает... Уж солнце вниз идет, а я все жду, когда он закончит. А он все работает... Вот какой русский шаман, какую работу дал!"
 - Ну брось, отдохни, - не вытерпел, наконец, старик.
 - Нельзя!
 - Да никто не заметит.
 - Нет, бог все видит. Нельзя обманывать.
 - Ну, дай тогда я сам тебе помогу, отдохни, пожалуйста, - попросил старик.
 Айдамбо с радостью уступил отцу мотыгу: пусть и он учится.
 Покпа стал копать огород.
 - Я видел, как китайцы работают, умею, - подмигнул он сыну.
 Мимо ехали мылкинские гольды. Они были изумлены: старый свирепый Покпа работал у священника на огороде!
 - Покпа на церковном огороде грязь копает! А-на-на! - Все удивлялись силе русского шамана. - Наверное, и нам придется креститься, - печально говорили мылкинские старики.
 Пришел поп и тоже стал работать мотыгой. Он сетовал, что опаздывает с огородом. Разговорился с Покпой. Проработавши час-другой, старик так измучился, что у него уже не стало сил браниться с попом. Он только кивал головой и криво улыбался.
 За ужином поп налил гольдам по стакану вина. Айдамбо удивился. Сам поп не пил и редко угощал кого-нибудь. Такое внимание к отцу было приятно парню. Поп хвалил Айдамбо, толковал Покпе, что у него отменно умный, трудолюбивый сын и что дела его сына приятны богу. Старик слушал и чувствовал, что от сладкой речи попа сердцу его тоже приятно.
 - Ты такой стал умный, - говорил Покпа, прощаясь с сыном. - Я матери все расскажу про тебя... - Тут старик огляделся по сторонам, отвел его к лодке и таинственно зашептал: - А сейчас как хорошо на сохатого охотиться! Бросай к чертям попа, огород и все эти дела - и убежим! Хоть совсем убежим с Мылок, бросим наш дом и перекочуем на другое место.
 На миг представилось Айдамбо былая беззаботная, вольная жизнь. "Да, пожалуй, хорошо бы, конечно... А Дельдика? Нет, уж я не поеду!"
 Айдамбо испугался своих мыслей. Он еще вспомнил про Авраама, про Ноя, Хама, про потоп, про Иуду и почувствовал, что эти знания владеют его умом, давят на него. Тетерь уж не видать былой воли. "Теперь я все так просто делать не могу. Должен всегда помнить, чтобы не так сделать, как Иуда, и не так, как Хам или Каин".
 - Нет, отец, не думай, - сказал он. - Я не поеду домой. Лучше ты приезжай сюда и крестись.
 - Я? - вспыхнул старик.
 - Конечно. Надо не деревяшкам молиться. Будет вся семья крещеная.
 Покпа обругал сына и в глубокой обиде поехал домой.
 - Самого лучшего охотника поп испортил!
 Айдамбо всю ночь думал про Хама и Иуду: "Если отца обижаешь - то как Хам, а если попа бросишь - то как Иуда. Хам обижал Ноя, а Иуда предал бога. Как тут быть? Где-то жили вот такие люди, и я должен подумать, как бы мне все сделать не как они. А может, у меня все по-другому, не так, как в Ветхом завете? А мне велят жить по завету..."
 Где эти люди жили, о которых учил завет, Айдамбо не знал.
 Здоровая, простая натура Айдамбо противилась тому, что он должен делать все по каким-то правилам, которые придуманы кем-то и где-то, неизвестно когда, но ум его, подавленный и напуганный, еще и раньше привыкший к суевериям, полагал, что тут все правильно, все от бога и только сам он, Айдамбо, или, по-новому, Алешка, дикий и темный и ничего не понимает в настоящей жизни.
 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
 Белье стирали в солнечный день. Таня, подоткнув юбку, стояла в воде у берега. Громадный тихий Амур начинался от голых колен Тани и простирался на долгие-долгие версты. В этом было что-то страшное для юной женщины, похожее на сказку. В Тамбовке нет такой ширины, там узкий Горюн, протоки, острова.
 Таня обжилась в Уральском. Федька оказался славный, и сразу все тут понравилось. Тамбовцы острей пермяков, гульливей и, кажется, будто смышленей. Девки в Тамбовке бойчей. В семьях строгости больше, отцы и матери следят за дочерьми. На свадьбах смотрят за невестой, чтобы была непорочная, - требуют простыни. Таню держали там строго, нурили по хозяйству, и только временами, когда оставалась она с подругами, как дым от выстрела, вырывался из нее горячий пыл.
 А тут тихо. И все люди - тихие, работящие, и Таней эти люди довольны, рады, что среди них завелась такая бой-баба. Она становилась в семье любимицей. Ехать сюда не хотела, да оказалось, тут свободней, чем дома, и строгостей нет. У Тани такое чувство, будто до сих пор сидела она взаперти, а сейчас открыла дверь и выбралась на солнышко. От этого на душе веселей, работа спорится, и все дивятся, сколько может наработать эта маленькая, плотно сбитая, круглолицая бабенка.
 Амур тих, блестит, катит свои ровные воды к ногам работающих женщин. Чуть колыхнет ветерок - слабая рябь широкими синими пятнами ляжет на воду, и вся река словно разделится сразу на множество больших озер.
 Другие бабы еще возятся, стирают, а беременная, потолстевшая Наталья уже полощет белье, перестиранное ловкой Татьяной. Они вдвоем скручивают мокрые холстины, с силой выжимают.
 - Помощница-то у тебя! - кивает Бормотиха. - Поди, не нахвалишься!
 Татьяна разогнулась. Голубые глаза ее посветлели на солнце, она щурится, тугое лицо в поту, в веснушках, в загаре.
 - Мужик-то твой где? - окая, строго спрашивает худая Арина Бормотова, жена Терехи.
 - Сплыл! - бойко отвечает Таня.
 - Сплыл! Ты смотри, голубка, худо с ним обходишься!
 - Да нет, - наклоняясь к воде, быстро отвечает Таня. - Мы уж бросили это баловство.
 - Ну и ну-у!.. - заколыхались бабы со смеху.
 И сама тощая Арина, не выдержав вида строгости, улыбнулась и покачала головой. Бабам, глядя на эту ладную молодушку, было радостно: в ней каждая как бы видела свою молодость.
 После свадьбы Таню часто поддразнивали, что она не сразу стала жить с мужем. Бабы как бы толкали ее к мужику, заставляли заводить семью, вить гнездо, делать свое дело. Они говорили с ней про такие стороны бабьей жизни и рассказывали такие случаи про самих себя, что как бы приучали ее не бояться, не стесняться говорить об этом в своем кругу, спрашивать о том, что заботит. Таня чувствовала, что хотя она так же молода и весела, как и до замужества, но теперь может поступать, не оглядываясь на отца с матерью. Ей приятно было, что с ней, как с ровней, ведут такие речи, хотя она и стыдилась. В Тамбовке тоже приходилось слышать еще и не такое, но там рот раскрыть нельзя было, а тут выпаливай все, что захочешь.
 - А вот моя зазноба идет, - сказала Таня.
 Бабы приглушенно засмеялись.
 - У них с утра опять гулянка была, - молвила Арина.
 С горы шла Агафья. Толстоногая, могучая, встала она рядом с бабами, вывалила белье прямо в реку и придавила его камнями.
 - Что, соседка, припозднилась? - спросила Фекла.
 - Не разорваться мне, - ответила баба. - Я, чай, одна.
 Наталья это поняла как намек, что у Кузнецовых есть теперь Татьяна, которая работает на семью. После свадьбы Федьки соседка не раз пыталась замутить их жизнь.
 - Построже смотри за Танькой-то, - говаривала она Наталье. - Далеко ли до греха! Вон она какая ядреная бабенка! А мужик-то зелен...
 А встретив Таню, она не преминула заметить ей, что, мол, работы у Кузнецовых много, семья большая.
 - Отдохни, чего ты!.. Все равно за всех не набатрачишь.
 Кузнецовы привыкли к темным речам соседки и не замечали их. Но Таня, чувствительная и живая, была задета словами Агафьи и чуть не расплакалась. Обидно было, что соседи видят в ней батрачку. Она пришла домой, молча села на сундук и стала думать о доме.
 Наталья тогда же заметила ее печаль.
 - Чего же это она науськать меня хочет, говорит - я батрачка? плакала Таня.
 - Людей не слушай! - утешала ее Наталья.
 Таня пожаловалась, и ей стало легче.
 Она чувствовала, что злая баба, делая вид, что жалеет, хочет поссорить ее с Кузнецовыми. Всю радость своей жизни Таня пустила бы прахом, поддайся она Агафье.
 Бабка, слыхавшая разговор ее с Натальей, невольно подивилась, подумала, что у невестки-то ладная голова: мал золотник, да дорог.
 - Умная Татьяна-то, - говорила она старику. - И бойкая. Это не то, что наши перминские. Гляди-ка, она живо Агафью раскусила.
 После этого случая неприязнь кузнецовских баб к Барабанихе усилилась.
 ...С приходом Агафьи все замолчали. Настроение переменилось.
 Слышны были только плеск воды, удары вальков о мокрое белье и крики чаек, ловивших рыбу. Агафья оглядела баб и по тому, что они молчали, догадалась, что разговор шел о ней. Ей захотелось показать, что бабьих сплетен она не боится и будет делать, что захочет, никого не спросясь.
 - Опять с гольдами возилась... - сказала она, и выражение тупого и сытого самодовольства расплылось на ее лице.
 Руки у нее сильные, толстые, но тонки в запястьях. Она взмахнула вальком и звонко хлопнула.
 Бабы все молчали, ожидая, что будет дальше. Незадолго перед приходом Агафьи мимо ехал гольд с Мылок и кричал с обидой, что никто больше сюда не приедет, ничего в деревню продавать не привезет.
 - Ваша обманывает! - кричал он.
 Все понимали, что гольд грозит зря, говорит для красного словца, но было неприятно, что за Федькины обманы пятно ложилось на всю деревню. Бабам было любопытно, как пойдет разговор дальше, что и кто ответит Агафье. Каждая ждала, что ссориться начнет другая.
 - Чем хвалишься-то! - вдруг с сердцем воскликнула Наталья.
 - Хочу - и хвалюсь! Кому какое дело?
 - А то! - грубо оборвала Кузнецова. Она задышала тяжело, лицо ее, в веснушках и темных пятнах, но все еще кроткое и миловидное, помолодело. Утром гольд от вас поехал - плачет. Поди, ободрали как липку!
 - Гляди не выпростайся! - с насмешкой ответила Агафья.
 - Верно, верно! - подхватила Арина. - Хорошо ли грабить-то людей? Чего ты насмехаешься? С утра крик, вой по деревне...
 - Какой он ни будь гольд, а что у нас, пристанище?
 Бабы накинулись на Барабаниху. Со всех сторон на нее посыпалась брань.
 - Эка, растравились! - ответила Агафья, довольная собой, и замолчала, храня выражение насмешливости и этим как бы отбивая все приступы.
 Выбрав миг, когда бабы стихли, Татьяна вдруг что-то сказала про нее Арине. Та покачала головой и улыбнулась.
 - К нам же придете, - хмурясь, вымолвила Агафья.
 - Конечно, богатые! - как бы нечаянно обронила Татьяна и прыснула.
 На этот раз взорвало Агафью. Она понять не могла, что тут смешного. Терпеть еще от такой! Что Наталья злилась - было ей даже приятно. Но что эта молоденькая бабенка хихикнула, поперхнулась смехом, Агафья вынести не могла. И тем больше зло разбирало Агафью, что связываться с ней не хотелось.
 - А вот у нас были одни, - заговорила Таня, - тоже ба-агатые, мешок да голодное брюхо таскали! - И она, как бы издеваясь, бойко глянула на Агафью. - Позовут гольда в гости, набьют его да выкинут, а меха отберут. А говорят: "Мы богатые, нам все можно". Тятя-то один раз их за это на сходе давай пороть. Эх и хлестали!..
 - Ты помолчи лучше! - злобясь, сказала Агафья.
 Если ссоры шли у нее с Натальей, с Ариной, так то были дела старые, и сами те бабы одного возраста с ней и такие же семейные. С ними в брани она была ровня. А эта бойкая, чистенькая бабенка, одетая в новое, еще не обносившая своих нарядов, была другого поля ягода.
 Таня не унималась.
 - Сказывают, один всех обижал, был богатый, а потом пропал совсем.
 - Помолчи, говорю! - взвизгнула Агафья. - За Федьку своего схватись лучше. На булавку приколи его.
 - Что мой Федька! Твой-то Федул кабы не надул! У него, слыхать, гольдовская старушонка завелась.
 - И-и! Ох-хо!.. - так и раскатились бабы.
 - Вот я те волосы-то выдеру! - в исступлении шагнула к Тане Агафья.
 - А вот это что такое? - протянула та валек. - Я тебя сейчас, как гольд медведя. Под брюхо тебе залезу, толщину-то выпущу!.. Богатство-то будешь собирать!
 Агафья стала ругаться, но Таня, ударив вальком по белью и заглушая ее, громко запела:
 Эх, во поле березынька стоя-а-ла...
 Бабы подхватили, и Барабаниха поняла, что ее не желают слушать.
 Управившись с бельем, все так же с песнями бабы поднялись на релку. Дома удивлялись Татьяне.
 - Ну и бой! Неужто так и сказала?
 - Так и отрезала!
 - Как же это ты, Таня?
 - Пусть не колется! - весело отвечала молодуха.
 * * *
 На свадьбе, после первой ночи, Таня чуть не сгорела со стыда, думая, как утром бабы приступят к ней. Выручила ее Наталья. Она заранее догадалась, что ничего у молодых не случится, что Федька еще как малый ребенок.
 Минула свадьба, молодые привыкали друг к другу. Часто долгие часы проводили они в обнимку, не шевельнувшись, прильнув друг к другу горячими лицами, тихо беседуя про хозяйство, про куриц, которых заедала мошка, или про пойманную рыбу, раненную кем-то в бок.
 Федя все больше привязывался к жене и, отлучаясь, всегда спешил домой. Он часто уезжал из Уральского, и на первых порах Татьяна даже рада была его отлучкам. Но как-то раз, еще зимой, он уехал за почтой. Мела сильная метель. Белые косматые вихри двигались по всему Амуру. Застывшая река и снежная релка опять бегом побежали мимо кузнецовской избы.
 Федя вовремя не вернулся. Не приехал он и на другой день. На третьи сутки пришла почта, и ямщики удивились, что его еще нет дома. Они сказали, что Федька очень торопился и уехал вперед.
 Тане представилось, как муж к ней со всей душой и заботой, а она чуть не рада, когда он с глаз долой. Вот бог ее за это теперь и наказал! "Сказал, поди, мой Федя: "Все нипочем, в буран поеду!" - и застыл где-нибудь!.." Она понимала, что пустился он в этот путь ради нее, чтобы поскорей приехать к жене. Она готова была искать его сама, но тут заскрипели полозья, и в дверь ввалился Федька. Оказалось, что по дороге лошадь зашибла ногу о торос и он останавливался в гольдской деревне, пережидая там пургу.
 Федька с красными пятнами обмороза на широких щеках сидел на скамейке, а Татьяна сияла от радости.
 - Не пущу я тебя больше с почтой! - говорила она.
 Федьку так тронуло ее горе; он представил, как бы убивалась она, если бы он замерз, - и у него слезы навернулись на глазах.
 - Да уж теперь весна скоро, - утешал он жену. - Еще один раз пройдет верховая - и все. А снизу, говорят, не будет больше почты. Дуня тебе кланялась. Гостинцы послала.
 - Ой, Дуня, ягода моя! - хватая сверток и уже забывая горе свое, воскликнула Таня. Она запела и с притопом прошлась по избе:
 Эх, Дуня, ягода моя,
 Да раз-у-да-ла гол-ло-ва!
 Пошто любишь Ивана...
 - Ну что, напугалась? - спрашивала ее Наталья.
 - Не говори! Как вспомню, так до сих пор сердце мрет!
 Эх, я за то люблю Ивана,
 с восторгом запела и заплясала Таня, оглядываясь и охорашиваясь в новом фартуке,
 Голова его кудрява...
 * * *
 Федька привыкал к семейной жизни. Близость жены, ее ласки придавали ему духа и твердости. Чистый и здоровый, он всю силу своей души отдавал любви. Вместо тихого Федюшки в нем зрел муж и крепкий работник - Федор Кузнецов. Лицо его зарастало курчавой пегой бородой, и он становился похож на Егора - такой же рослый, но нравом был мягче, нежней, отзывчивей.
 Летом Таня одевалась легко, ярко. Малого роста, в цветных ситцах, с крепкими руками и ногами, неутомимая работница и в поле, и дома, и на реке - она радовала мужа. Отец обучил ее с детства ловить осетров. Любила Таня ездить с мужем на быстрину рыбачить. Часто оставались они ночевать на острове, захватив с собой накомарник и холщовую палатку.
 Однажды Таня воротилась домой необычайно притихшей. Наталья заметила, что с нею что-то случилось. Татьяна краснела, молчала, но, наконец, призналась, что затяжелела. Она и радовалась и плакала. Бабка Дарья теперь в ней души не чаяла. В воскресенье старуха, шепча какие-то наговоры, испекла пирог. Созвали на угощение соседок. Наталья пошла за Барабанихой.
 "Уж бог с ней! - думала она. - Рядом жить да ссориться!"
 - Приходи к нам на пирог, - сказала она Агафье.
 Барабанихе самой надоело жить во вражде со всеми бабами. Она уж сердилась на Федора, учила его, что надо поосторожней, поаккуратней, а то глаза колют.
 - Свои люди, - сказала Наталья, - поссоримся да подеремся.
 - А подеремся да помиримся, - отвечала Агафья.
 - Ну ты, язва, здравствуешь, - ласково молвила она Татьяне, явившись на пирог. - А мужики-то у вас где?
 - А мужики мужичат! Прогнали их. А тебе мужиков? Вон дедушка наш идет!
 За пирогом Татьяна помянула про каких-то выдр, которых какой-то охотник будто бы бил с гольдами, а потом не поделил, сам куда-то исчез после того, а на берегу нашли только его ногу.
 - Чего сочиняет? - удивилась Наталья и подтолкнула локтем Татьяну: Дергает тебя за язык!
 - Я хоть про что, раз-два - и сляпаю!
 Агафья жевала пирог и молчала.
 - Татьяна-то! - изумлялся дед. - Какого зверя укротила!
 С этого дня Агафья, казалось, подружилась с Натальей. Однако вскоре Барабаниха снова стала нашептывать ей на Татьяну. А встречая Таню, она ехидничала про стариков Кузнецовых.
 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
 Васька сидел на корме лодки и с замиранием сердца прислушивался к отдаленному грохоту воды. Вот когда станет он настоящим таежником побывает на Горюне, где еще никто из уральских не бывал!
 Лодка шла тихой протокой между островов. Шум воды на перекатах становился явственней. Вершины скал поднялись над тальниками. Течение стало быстрей... Вдруг леса и луга расступились, и перед Васькой открылась широкая сверкающая река, с пеной несшаяся по каменным уступам прямо навстречу лодке. Желтые, будто ржавые, скалы теснили ее.
 В лицо пахнуло прохладой. Слышно, как во всю ширь реки со звоном и грохотом катится по дну галька.
 Брызги вдруг обдали гребцов с ног до головы. Вода била через огромные камни и заливалась в лодку. Васька видел, как на горячих плахах днища солнце сразу сушило темные водяные пятна.
 - Кауря-я!* - орет Савоська.
 _______________
 * За шесты (нанайское).
 Рабочие дружно поднимаются, лодки ощетинились шестами, как копьями. С веселыми криками гольды, в шляпах, некоторые с трубками в зубах, опускают шесты в пляшущие волны, наваливаются на них, и лодки рывками идут против могучего течения. Васька тоже налегает на шест. Солнце, скалы, крики лодочников, звон гальки, плеск - все нравится ему.
 Прошли перекат. Лодки в густой тени лип и ясеней. Вода кажется темно-зеленой. В прозрачной глубине ее видны завалы замшелого, обросшего водорослями колодника. Тонкий корень от затопленного дерева торчит из быстрой, но такой гладкой и на вид тихой воды, что Ваське кажется, будто это корень несется против течения, оставляя журчащий стрельчатый след.
 - Тайменя видал? - шутит Савоська. - Чего вниз смотрел?
 Уткнув носы лодок в песчаный берег или держась руками за нависшие над водой тальники, гребцы часто отдыхают.
 Иван Бердышов почернел от жары. Он работает шестом наравне с гольдами.
 - Зверя видал, тайменя видал, - нараспев говорит Савоська, - греб хорошо, шестом толкал... Ладно тебе, Васька, тайга ходить могу!
 "Ей-богу, хорошо на Горюне!" - радуясь похвале, думает Васька, хоть и жарко ему и тяжело.
 Рубашка липнет к телу, губы потрескались, но вокруг на все посмотреть любопытно, все не так, как на Амуре. Там - желтая вода, тут - прозрачная.
 Река подмывает берег. Лес клонится к воде, упали и шумят, шелестят на мелкой быстрине огромные ели. Течение ломает их ветви, колышет, дыбит, наносит к ним щепье и сор. На перекате вода с грохотом валит через лесину волной, тащит ее по камням, дерет и разносит вниз кору.
 "Река Горюн! - с гордостью думает Васька. - Горюн! И дерно, что Горюн!.."
 Жарища такая, будто пламя пышет. С подмытых берегов лес валится в воду, словно и он пить захотел. Душно. Но Васька знает, что теперь уж, раз поехал, надо терпеть, и он терпит.
 - Ну как, охотник? Не сгорел еще? - шутит Бердышов. - Егор вас дома не балует, от этого везде легко.
 Иван замечает, что парнишка крепкий и ко всему любопытен. Шустрые глаза его ничего не упустят. Есть ребята, им что ни покажи - все равно. А этот не таков.
 Бердышову как-то особенно радостно, чувствует он себя совсем молодым, словно ему не тридцать с лишком, а двадцать.
 Вечерами жара немного спадала. Над рекой воздух душистый - цветут липа, сирень.
 Ломая голубую блестящую поверхность Горюна, навстречу скользили берестяные оморочки. Приехали орочены и тунгусы. Они жили вместе в одном стойбище далеко отсюда, на озере Эворон.
 - Сородэ, сородэ!* - кланялись они.
 - Сородэ!
 - У-у, русский!
 - Батигофу-у-у-у!** - в знак того, что Иван нравится ему, тонко и длинно протянул старик тунгус. - Русский купец!
 _______________
 * С о р о д э - здравствуй (ороченское).
 ** Б а т и г о ф у, или батигапу, - здравствуй (нанайское).
 - Чему ты удивляешься?
 - На этой речке Синдан ходит, - ответил старик.
 - Синдана дома нет, он за товаром пошел, - добавил маленький орочен.
 Иван заговорил по-ороченски:
 - Мой товар тоже здесь продают. Юкану знаешь? Вместе торгуем.
 Васька смотрел на покупателей. Жара, а они в меховых лохмотьях, на пальцах серебро, браслеты на руках.
 - Спирта би?*
 _______________
 * Б и - есть (нанайское).
 - А соболь би?
 - Би, би! - весело восклицали орочены.
 - Синдан не велит покупать у других купцов, но сейчас можно, его нет. Он не узнает! Правда? - спрашивали орочены, лукаво улыбаясь, вытаскивая из-за пазух берестяные трубки и вытряхивая из них соболей.
 - Мы с озера. Далеко отсюда живем. Шесть дней ехать по речке. Мы обрадовались, что Синдан уехал, и скорей на Амур пошли - купить товар.
 Бердышов развернул ситцы, сукна.
 - Почем ситец?
 Иван назвал цену, показал железный аршин.
 - Палка железная! Что за палка?
 - Аршин! Материю мерять. Этой палкой, если мерять, обмана не может быть. Китаец махом меряет, вот так, - растянул Иван яркий ситец. Китайский купец так скажет... - тут Бердышов залепетал по-ороченски с сильным китайским акцентом: - "Моя тебя люблю, твоя хороший, моя с тобой знакомые, за это тебе больше, самый большой мах отмеряю! Только для тебя одного так стараюсь!" - Иван вдруг подскочил и сильно размахнулся обеими руками, растягивая ситец, как бы с надсадой выпятил грудь. - "Видишь, как широко руки развожу, как грудью для тебя материю вытягиваю?"
 Делая вид, что изо всех сил старается натянуть мах, Иван опускал руки почти по швам, да так, чтобы все видели, как мах получался маленький.
 Орочены и тунгусы дружно захохотали. Хохотали до упаду и гольды-гребцы.
 - Ты где так научился? - плакал со смеху Савоська.
 Широкоплечий курносый старик в шляпе пересел поближе к Ивану. Он вытянул шею и раскрыл рот, как бы не веря глазам, что русский может так представлять китайца.
 - Ну, верно я говорю?
 - Верно!
 - Кто так делает?
 - Синдан! - воскликнул старик. - Который на Горюне купец живет, всегда так делает.
 - Он нас бьет и обижает, - вдруг сказал кто-то серьезно, и смех утих.
 - Почему так хорошо знаешь китайцев? - спросил толстый тунгус с одутловатыми багровыми щеками.
 - Я все знаю!.. Теперь смотрите простой мах. - Иван развел ситец на уровне плеч, и мах оказался вдвое больше, чем в первый раз. - А китаец быстро делает. За ним следить не успеешь! Вот так! - И, ко всеобщему восторгу, Иван заскакал и, выгнувшись, стал быстро приговаривать: - "Я тебя люблю, ты ни у кого не покупай... Русских бойся... Они отравленную одежду продают. Носить будешь - умрешь!.."
 Ситец, казалось, волнами перелетал у Ивана из руки в руку, но кусок его, пляшущий на траве, убывал медленно. Курносый старик испуганно затрясся и, поднявшись, пристально заглянул Ивану в глаза.
 - Ты смотришь - не китаец ли я? Нет, нет!.. Гляди, глаза белые и два лица - тут и тут, - хлопнул Иван ладонью по своим щекам. - Нос длинный, я - настоящий лоча... А у тебя одно лицо, - показал он на плоскую голову старика. - А у меня правый глаз через нос налево не видит, а левый глаз через нос направо.
 После этого Иван показал, как меряется товар аршином.
 - Эта мерка у всех русских купцов одинаковая, - объяснил он.
 Орочены купили у Бердышова разные товары. Иван угостил их водкой.
 - А тебя как зовут? - спросил Иван старого орочена.
 - Тири.
 - Тири? - удивился Бердышов. - А-на-на! Я знаю тебя.
 Старик недоверчиво усмехнулся.
 - Речка Дуки, где Унакаси-и-и-камень, - протянул Иван так же длинно и тонко, как старик, когда здоровался. - Там твой балаган был. Два года назад в твой балаган чужой человек заходил. Кусок сохачьего мяса от стегна отрезал. Юколы пять пластин взял. Тебе за это две пуговицы оставил, которые блестят. В пустой кожаный мешок положил... У тебя балаган около дерева устроен был, а в дупле на палке две лисы спрятаны были, выдра с ними связана была вместе.
 Орочены переглянулись, пораженные.
 - Так это ты был?
 Старик совсем растрогался. Дрожащими руками он обнял Ивана и крепко поцеловал его.
 - Эти пуговицы у меня на шубе и на шапке. Это самая большая моя драгоценность. Я тогда подумал, что Позя дал мне счастье. Ты мой благодетель... А я думал, не дух ли лесов принес мне счастье! Не может быть, думаю, что за мясо и рыбу кто-то дал мне это.
 Иван, бывало, отправляясь далеко, брал с собой старые солдатские пуговицы.
 - Ты наш брат! Охотишься так же, как мы! - говорил тунгус с нездорово полным лицом.
 В этот вечер старый орочен с таинственным видом долго рассказывал Ивану про жизнь на Горюне и про здешние беды. Оказалось, что Синдан палкой убил в припадке злости человека на озере, сына почтеннейшего тунгуса. Тот был гордый, молодой, из славного рода.
 Иван сделал вид, что не то не придает этому значения, не то не понял, о чем речь. Он угостил своих новых знакомых водкой и сам выпил. Вдруг, усмехаясь, он сказал, что золоченые пуговицы - штука совсем не ценная.
 Старик - обладатель двух пуговиц - растерялся.
 - Вот ценность! Купи! - показал Иван ему ружье. - А пуговицы теперь подешевели, - добавил он, видя, что старик готов обидеться. - Конечно, и теперь дорогие, но уж не так... Не сильно дорогие!
 * * *
 После сна работать легко. Но когда солнце разгоралось, над рекой, несшейся в узкой трещине между крутых скал, воздух накалялся, шест тяжелел. Мошка роями вилась вокруг. Лодки шли теперь в тени скал. Местами скалы расступались, отходя от реки подальше и образуя на берегах довольно широкую долину между гор, поросшую дубом, липой, кленом, осиной.
 - Сосчитай, сколько раз шестом толкнулся, - говорил Иван Ваське. - С двух толчков, однако, на полвершка поднялись. Сопки видал с Амура? Вот мы сейчас по воде на них забираемся.
 - Балана-балана*... - заводил сказку Савоська. Проезжая родные места, он все время что-нибудь вспоминал и рассказывал. - Вот эта самая гора... Кыа-гыу называется - такой большой кривун. А во-он! - показал старик на острый черный камень, торчащий из воды. - Этот камень называется Кфде-Чихани. Когда-то самый первый наш Самар по Горюну на бате** ехал. Видит - вон на том камне сидит птица Корэ. Большая такая птица, железная птица. Самар потихоньку шел, шел на лодке, думал: "Эту бы птицу убить!" Стрелял, да не попал. Корэ крыльями замахала - улетела. Далеко улетела. Где Хабаровка, там есть такая скала большая - как раз там села. А где стрела попала в камень, метка есть, маленько видать. Вот сейчас ближе пойдем, гляди...
 _______________
 * Б а л а н а-б а л а н а - далеко-далеко (нанайское).
 ** Б а т - лодка, долбленная из цельного дерева, обычно из
 тополя.
 - Что, шибко большая была стрела? - спросил Иван, желая завести разговор и как-нибудь оживить измученных гребцов.
 - У-у! Старые люди большие были! Большие стрелы таскали. Сохатого как стреляли - так насквозь!
 - И ружья не нужно было, - отозвался гребец с другой лодки. Там тоже слушали Савоську.
 - Один раз тамбовский мужик огород копал, табак садил. Старую железную рубашку нашел, в которой воевали. Я сам помню, как такие рубашки на войну надевали. Такая длинная рубашка. Только он шибко большую рубаху нашел. Я видел, подумал, какой большой человек был. Во-он метка, смотри! меняясь в лице, быстро подтолкнул он локтем Ваську.
 Лодка шла мимо черного камня. Тут глубоко, подойти к камню на шестах нельзя, на веслах тоже трудно - быстрое течение. Иван не хотел зря тратить силы гребцов. Васька издали заметил на камне углубление, как бы выбитое чем-то острым, но рассмотреть камень не пришлось.
 - А во-он Бохтор-сопка! Тут такие ямы есть. Это давно было, древние люди жили... - продолжал старый гольд. - А там, где нашли железную рубашку, - это жили амба-лоча. Давно было. Балана-балана...
 - Кто такие амба-лоча? - спросил Иван.
 - Разве ты не знаешь?
 - Что-то не слыхал...
 - Не ври... Назывались амба-лоча черти... Их боялись...
 - Амба-лоча - это они нас так прежде величали. Это русские черти...
 - Амба-лоча не настоящие русские, не такие, как теперь, - поспешно объяснил Савоська.
 - Как не такие? - спросил Иван. - Вот, гляди на меня, я настоящий амба-лоча! Амба-лоча ели детей, всех убивали! Так про нас говорили маньчжуры.
 Гольды засмеялись.
 - Амба-лоча, - повторяли они.
 - Ты расскажи, как деревня Бохтор сгорела, - попросил кто-то с другой лодки.
 - На этой стороне Горюна на сопке пожар был, - охотно отозвался Савоська. - А бохторские на Амур или в Сан-Син торговать собрались. Говорили: огонь через речку не пойдет. Обратно пришли, смотрят: юрт нету, амбара нету - все сгорело. Такой ветер был, через Горюн головешки кидал, вся деревня сгорела!..
 Вскоре добрались до устья речки Бохтора. Там стояли не глинобитные, а бревенчатые дома, похожие на жилища якутов. Рядом амбары на свайках. На деревьях белели черепа медведей.
 - Медвежье место, - сказал Савоська. - Сейчас медведь по Бохтор-речке бегает, купается.
 Вдали шумели водопады, и река между еловых лесов была вся в белой накипи. Лодки пристали к берегу. Толпа гольдов и множество лохматых линяющих собак встретили торговцев на берегу. Перед Савоськой бохторцы падали на колени и кланялись. Савоська, в свою очередь, низко кланялся бохторским старикам и старухам. Он с ними одного рода: и сам он и предки его с Горюна.
 Васька помогал Ивану, приносил товары, укладывал меха. Он делал все старательно.
 В Бохторе ночевали и торговали. На рассвете все поднялись. Караван тронулся дальше.
 Из ветвей густого прибрежного леса клубится туман и плывет над утренней рекой. Он так валит, словно в глубине леса бушует невидимый пожар и густой дым с силой бьет оттуда. Солнце взошло за тайгой, туман ярко порозовел, стал прозрачным. Ваське стало видно с лодки, как в розовом тумане среди листвы перелетают птицы.
 - Сегодня через самый страшный перекат пойдем, - говорит Савоська. Вода как в котле кипит.
 - Сегодня у меня работать, не зевать, - грозно предупредил Иван всех работников, - а то выброшу в пустоплесье!*
 _______________
 * П у с т о п л е с ь е - пустой плес, пустынный берег.
 Лодки долго шли по тихой воде вдоль низменного болотистого берега, поросшего лиственницами и березками. К полудню послышался гул, начались частые отмели. По крутому руслу вода сильным потоком неслась между ними, как по песчаному стоку.
 Теперь сопки ближе подошли к реке, стало мельче. Наклон дна, по которому падал Горюн, становился круче. Река зашумела, разбиваясь на множество рукавов. Появились острова, похожие на плотбища*, сплошь заваленные белым мертвым лесом, страшными изогнутыми рассошинами, развилинами, корягами, корневищами. Поднявшись из воды, груды плавника громоздились высоко. Начались сплошные перекаты.
 Миновали завалы и перекаты, и, казалось, река стихла. Но вот обошли по протоке остров, и река снова, вся в пене, бешено понеслась навстречу.
 - Кой, кой!** - заорал Савоська.
 _______________
 * П л о т б и щ е - место, где из сплавного леса сплачиваются
 плоти.
 ** К о й - крик о помощи.
 У него сломался шест. Лодку понесло вниз, глухо ударяя днищем о камни.
 - На мель, на мель! - крикнул Иван.
 Савоська правил на косу. Вскоре лодка с шуршанием села в пески. На выручку спустились вниз по течению две другие лодки. Гребцы слезли и пробовали помогать. По колено в шумной, сбивающей с ног воде гольды бродили вокруг лодки, держась руками за борта, толкали без толку.
 - Илюшка, иди сюда! - звали они.
 - Илья, иди помоги им, - сказал Иван.
 Подошла четвертая лодка.
 Парень неторопливо разулся, слез, налег грудью на скошенную корму, натужился. Лодка зашуршала днищем по песку.
 - У-у, Илюска! Илюска! - обрадовались гребцы.
 Когда лодка сошла с косы и караван снова тронулся, гольды о чем-то по-своему кричали Бердышову.
 - Илья, тебя хвалят! - крикнул Иван парню. - Говорят, никто не мог снять, а ты слез и сдвинул. "Вот, - говорят, - девки бы видели!.."
 У Савоськиной лодки треснуло днище, в нее быстрее набиралась вода. На одном из островов решили сделать привал. Товары выгрузили на берег, и Савоська стал заделывать трещину мхом. Иван решил ехать дальше.
 - Ты нас догонишь, - сказал он старику.
 - А в Ноан поедем? - спросил Савоська.
 В Ноане жил Синдан - хозяин речки. Ивану надо было повидаться с ним, но Синдан в отъезде.
 Савоська-Чумбока родился в Ноане. Там все ему родственники. Ноан стоял в стороне на протоке, надо было сделать крюк, чтобы попасть туда.
 - Если хочешь, съезди в Ноан, - усмехаясь, сказал Бердышов. - Да только, когда приедет Синдан, не поддавайся.
 - Зачем же, Ваня, поддаваться!
 - Помни!
 - Конечно! Забуду, что ль! А ты сам, когда его встретишь, что будешь делать?
 Иван усмехнулся.
 - Уж что-нибудь скажу...
 - Ты бы его, Ваня, гнал отсюда...
 - Уж как придется, - уклончиво отвечал Иван.
 - Я родился в Ноан-деревня, - рассказывал Савоська, обращаясь к Илье и Ваське. - Тут близко Ноан-деревня. Ноан - знаешь, какое слово? Самый первый наш дедушка пришел на это место. Встретил его какой-то человек. Откуда его пришел, никто не знает. "Тебе как зовут?" - "На-на". - "Тебе откуда пришел?" - "На-на". Что его ни спроси, все одинаково отвечает: "На-на", - и больше никаких разговоров. Так это место и прозвали Нана, а потом стали говорить Ноан. Наша тут родня, надо маленечко погостить, говорил старик.
 Прощаясь с Васькой, он с нежностью поцеловал русую голову мальчика.
 * * *
 Явившись в родную деревню, Савоська открыл товары в лодке и показал своим ноанским сородичам новое ружье.
 - Бердышов такие продает.
 - Это ружье плохое, стрелять не будет, - с грубой насмешкой сказал приказчик Синдана, оставшийся в Ноане за хозяина. Савоську он уверял: Тут торговать плохо. Никто ничего не купит. Лучше тут не торговать. На Амуре куда выгодней.
 - Это мы узнаем, плохо ли тут торговать, нет ли, - ответил ему старик.
 На другой день Савоська поставил свою лодку напротив лавки Синдана и стал раздавать товары в долг.
 - Зимой звери пойдут, тогда расплатимся, - говорили ноанцы. - Мы с тобой ведь родные. Сначала тебе отдадим, потом Синдану.
 Приказчик сидел в лавке и наблюдал через открытую дверь. Он волновался: хозяин станет бить его, если узнает, что в Ноане торговал другой купец. Но еще больше боялся он Бердышова, который со всяким мог поступить так же, как с Дыгеном.
 Когда толпа зашумела, приказчик не выдержал и выскочил на берег, желая знать, что там происходит. Он ужаснулся, увидев, что Савоська показывает красивые ситцы, а гольды берут их. Ему захотелось разогнать всех. Торгаш - рослый, красивый мужчина, в туфлях и халате, - дрожа, ходил маленькими шажками, и голова его тряслась.
 "Злой как черт, но осторожный, - подумал Савоська. - Надо его раздразнить".
 - Дай в долг, - просил Савоську плешивый ноанец.
 - А чем будешь отдавать? - не выдержал приказчик и подскочил к лодке. - Ты у нас в долгу. Зачем обманываешь? Обманываешь и его и нас!
 - Твоя торговля пропала, - сказал Савоська. - Что, не правда? Ты злой как собака... Как Синдан!
 Савоська бранил Синдана и его товары, кричал, грозился. Он словно нарочно лез на рожон. Приказчику хотелось ударить старика, избить его. Но он сдерживался, зная, что это будет величайшей оплошностью. Он знал: Савоська служит у Бердышова, что он тут всем родня.
 Савоська вдруг схватил приказчика за руку и, размахнувшись, ударил ею сам себя изо всей силы по щеке и дернулся всем телом, как бы не в силах удержаться на ногах.
 - Ой, ой, убил! - споткнулся он.
 Вся толпа пришла в движение.
 - Ой, ой, человека убили! - заорала какая-то старуха.
 - Чего дерешься? Зачем дерешься? - плаксиво, с обидой кричали со всех сторон на торгаша, но никто не смел подступиться к нему.
 - Ударил меня! - орал Савоська. - Все видели? Сюда больше не приеду!.. Я пришел на дедушкину могилу, а он меня бьет!..
 Приказчик побледнел и при виде сгрудившейся толпы застучал зубами от страха. Ссутулившись и злобно озираясь, он быстро пошел в лавку и скрылся в ней.
 - Сюда больше никогда не приеду! - продолжал кричать Савоська. Отдавайте мои товары! - Он вырвал у плешивого старика сверток ситца, кинул в лодку и закрыл холстиной. - Меня обидели. Собирайтесь в дорогу, поедем! - велел он гребцам.
 Ноанцы просили прощения у Савоськи и умоляли его остаться.
 - Теперь мне дедушкину могилу из-за торгаша забыть надо, - плакал Савоська, стоя с шестом на корме лодки. - Дедушкина могила-а-а! - плакал он, и, глядя на него, лили слезы провожающие его ноанцы, хотя многие догадывались, что почтенный дядя Чумбока схитрил и, видно, ему надо было зачем-то все это. Но из чувства уважения к старшим никто не смел ему перечить.
 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
 Чем выше, тем глуше и страшней становился Горюн. Река кипела на острых камнях. Скалы висели над протоками. Лес местами завалил реку. В плавниковых преградах гребцы с трудом находили узкие проходы и по ним перетаскивали лодки.
 На грудах мокрого хвойного гнилья, среди реки, росли березы. Запах лесной прели стоял в воздухе.
 - Тут еще жарче, чем на Амуре, - жаловался Васька.
 Он уж и не рад был, что поехал на Горюн, в такую тягость было ему все, но по-прежнему терпел. Когда Савоська уехал, мальчик очень жалел, что старик не рассказал еще одну сказку - про амба-лоча. Хотел рассказать, да не успел.
 Но вот настали такие тяготы, что уж и Ваське не до сказок. Он в душе клянет день и час, когда собрался на Горюн. Хочется к матери, готов зареветь, такая мука: жарко, тяжко, скучно. От воды прохлады нет. Тесно. Сопки сошлись, жгут живьем, скалы кажутся раскаленными.
 - Руки гудят, - молвил Илья.
 Иван засмеялся:
 - Гляди, и Бормотова проняло!
 На остановках гольды играли в карты, расположившись в лодке на груде товаров, где-нибудь под кустами, свесившимися с берега, или прямо на солнце, на отмели.
 - Всё играют? - спрашивал Иван у Ильи.
 Он шел на своей лодке впереди и лишь изредка дожидался остальных.
 - Как остановка, режутся вовсю! Жара, мошка, оводы, а им хоть что! Пот с них льет, дядя Ваня, а они кричат - чуть не дерутся.
 - Как, не устаете? - спросил Иван.
 - Как не устаем! Конечно, устаем! - отозвался гольд.
 - Отгони хоть слепней.
 - А ну их к чертям! - отмахнулся гребец и продолжал бить козырями.
 - Вот, Васька, людям в такой работе нужно какое-то утещенье. Это же убийство - вверх по Горюну товары подымать. Вот он толкается шестом клянет и себя, и работу, и меня уж, не без того, но надеется, что остановка за мысом будет и он товарища обыграет в карты. Что поделаешь, люди!.. И я не препятствую, пусть утешаются, лишь бы на меня работали. Я тут как царь. Правда?
 Илюшка смеялся: дядя Ваня всегда шутит!
 Васька слушал серьезно.
 - А нам чего ждать? - вдруг спросил он.
 - А тебе что надо, ты сам достигни! Будешь водку пить, в карты играть, паря, да еще утешаться этим - век станешь шестом чужой товар толкать. Ну, поехали! - грозно крикнул Бердышов на гольдов.
 Как только близился перекат, сзади кричали:
 - Илюска, Илюска!
 Гольды выбивались из сил и льстили Илье, чтобы он постарался. Илья сверкал глазами, изо всей силы налегал на шест и приводил в восторг всех лодочников. Глядя на него, всем работалось веселей.
 Горюн разделился на чистый и мутный. Гольды объяснили Ваське, что мутная вода в рукаве оттого, что выше впадает желтая река. К полудню лодки подошли к ее устью. Откуда-то из густого лиственного леса валили мутно-глинистые тихие потоки воды. Вскоре в дубняках и ильмовниках открылся широкий вход в тихую реку с желтой водой. Гольды с облегчением вздохнули, бросили шесты и взялись за весла.
 - Теперь по этой реке пойдем. С Горюном прощаемся, - сказал Иван. Тут тихое течение, будет людям легче.
 Холодный вид болот и редких берез открылся за лесом. На берегах исчезли дубы и липы. Виднелись лишь огромные кочки и кустарники, и все было желто, как и вода в речке.
 "На Горюне шум, звон, лес, плавники, как-то веселей, - думал Васька. - А тут словно зашли на край света, словно заехали в такое место, где уж осень наступила".
 Но вскоре местность снова оживилась. Далеко над желтым болотным кочажником, который протянулся от берега вдоль на целые версты, стала видна крутая, как стена, сопка с буйной дубовой рощей на вершине, а напротив нее, на другом берегу, из-за мыса понемногу появлялось большое стойбище со множеством юрт и свайных амбаров. Своры собак бродили вдоль берега. Видны стали лодки, котлы, связки сушеной рыбы, черепа зверей на вешалах и на деревьях, толпы людей в шкурах, с трубками и ножами, голые ребятишки, костры, а за стойбищем - вековой лес из высочайших кедров с раскидистыми ветвями.
 - Вот и Кондон! - молвил Бердышов.
 Юкану встречал гостей. Это старый друг Ивана, с которым когда-то вместе били Дыгена. Юкану краснолиц, бел как лунь, с длинными седыми усами. Он, казалось, был несколько смущен.
 Другой былой спутник и товарищ Ивана - Васька Диггар - вертелся тут же, заискивающе смеялся и помогал Ивану вылезти из лодки. Васька нынче зимой был в Уральском, хотел сватать Дельдику, устроил там гонки, менял с Айдамбо собак, они чуть тогда не перестрелялись. После того приезжал к Ивану и сам Юкану.
 - Вот я решил на Горюне побывать, - сказал ему Бердышов. - Думал, нынче не соберусь, а собрался все же. А вы, я гляжу, что-то невеселые? Не ждали нас?
 Юкану после убийства Дыгена покоя не знал. На Горюне поселился маньчжур Синдан и взял тут большую силу.
 Синдан не раз говорил Юкану, что знает все и, если старик не загладит своей вины, выдаст его маньчжурам, которые явятся сюда и расправятся с теми, кто виноват.
 Юкану пал духом. Все же нынче зимой он собрался на Амур, побывал у Ивана и рассказал про все свои беды. Иван ободрил его, уверил, что бояться не надо, и дал Юкану немного товару, чтобы роздал сородичам на Горюне и предупредил их, что скоро туда приедет русский купец.
 Юкану возвратился домой, стал было раздавать товар, но тут явился Синдан и запретил Юкану всякую торговлю.
 - Твои товары буду продавать сам!
 - Но ведь товар-то не мой! Как ты смеешь? - разъярился старик.
 Синдан сказал, что уж едет чиновник, друг Дыгена, уж скоро будет, страшная казнь ждет каждого, кто не слушается и дружит с русскими.
 - Но что я окажу, если Иван приедет?
 - Так далеко от своей деревни он не ездит! Кто узнает? Скажи, если боишься, что своим роздал! А торговать будем вместе. Я у тебя не отбираю. Ведь ты не умеешь торговать, а я сделаю так, что тебе будут выгоды и Бердышову. Он доволен останется.
 Синдан в самом деле был уверен, что ленивый русский купец на Горюн не заберется, что он только пугает.
 Юкану подчинился, хотя душа его не мирилась с Синданом, и старик чувствовал, что поступает дурно. Но он в самом деле не умел торговать, а Синдан умел. Васька Диггар принимал участие во всем этом деле, но держал, как всегда, сторону сильного.
 И вот Иван явился. И верно, сильно недоволен. "Да еще навез столько товара. Синдан взбесится. И перед Бердышовым надо держать ответ", - думал Юкану. Он еще надеялся, что, быть может, Иван про сделку с Синданом ничего не узнает, а долги Ивану ведь надо отдавать только осенью. К тому времени Синдан оплатит товар. Никто не ждал, что Иван летом явится.
 Иван видел, что в Кондоне все смолкают и смущаются, когда речь заходит о Синдане. Бердышов исподлобья глянул на Юкану.
 - Разве совесть у тебя не чиста?
 Проезжая по Горюну, он видел у жителей свои товары, которые послал с Юкану. Но горюнцы, оказывается, покупали их у Синдана и втридорога. Синдан торговал ими исполу с Юкану.
 Иван почувствовал, что Синдан сильно обнаглел. Это ему было даже на руку. Ясно, что Юкану вступил в стачку с лавочником.
 Иван нахмурил брови и, сделав страшное лицо, приблизился к Юкану.
 - Я все знаю! Ты хочешь в компании с Синданом жить? В общество к нему вступаешь?
 Гольды переглянулись. Юкану побледнел.
 - Мои товары с Синданом продаешь? Я с тебя шкуру спущу... Я малую цену велел брать, а ты что делаешь?
 - Ваня, пойдем... Я все скажу... Не говори так страшно.
 Юкану и гольды многое рассказали Ивану в этот вечер. Но, как он замечал, главное они утаивали. Он чувствовал, что Синдан сидит тут крепко.
 - С Синданом мне надо повидаться! - задушевно говорил он, сидя в доме Юкану. - Я с ним тоже дружбу хочу завести. И узнаю все. Может, это ты, Юкану, во всем виноват... Ты его подговорил меня обманывать...
 - Что ты! - Юкану задрожал от ужаса. - Он плохой! Как он тебя ругает!..
 - Синдан - вор и обманщик! - завизжал вдруг Васька Диггар. - Мы его убьем!
 Юкану стал жаловаться на Синдана. Наконец он решил все открыть, хотя ему это было запрещено под страхом смерти. Но иного выхода не было.
 Бердышову казалось, что и Синдану старик так же откровенно признавался, как был в Уральском, взял товар; вот так же чувствовал себя виноватым перед Синданом и юлил, как сейчас юлит перед ним. "А прежде был твердый, крепкий. Как он с копьем пошел на маньчжур! Не я ли виноват? Долго на Амуре возился, играл в карты, баловался, а тут меня обошли. Или я трусил сразу идти на Горюн? Еще и теперь страшновато было ехать под головой Рябчика". Показалось Ивану, что, когда шли на шестах под этими утесами, все гребцы старались не смотреть на него, а если и взглядывали, то с ужасом. А Ивану смешно стало, он подумал: "Как будто я страшен только на этом месте. Нет уж, кто страшен, так везде. Я и в другом месте, если придется, ловко ухвачу".
 - Синдан со своим приказчиком у тунгуса на озере парня избили, решительно сказал маленький, тщедушный гольд.
 Юкану хотел остановить его, но, заметив взгляд Бердышова, осекся.
 - А парень помер, - продолжал гольд.
 "Признались! - подумал Иван. - Я и на озеро съезжу, кстати будет!"
 - Конечно, так было! - воскликнул Васька Диггар, сообразивший, что уже дальше нельзя молчать и надо как-то выкручиваться. - Что скрывать? Зачем скрывать? - обернулся он к сородичам. - Правда, так было?
 - Конечно, было! - отвечали гольды.
 - Синдан горячий, - как бы находя Синдану некоторое оправдание, проговорил Юкану. - Не может удержаться, когда злой. Словно зверь.
 - Синдан говорит, что скоро сюда маньчжуры приедут, что русские продают им Амур и он будет тут маньчжурским исправником, - заявил Васька Диггар.
 ...В Кондоне заночевали.
 Вертлявый Васька Диггар с утра приставал к Ивану.
 - Ночью в тайгу ходил, - угодливо говорил он. - Лося стрелял. Для тебя.
 Иней блестел на широких сшитых полотнищах бересты, прикрывающих товары.
 "В эту пору на Додьге инея не бывает, тут холодней, - думает Вася Кузнецов. - А грязная какая речка! Течение тихое. Вода в пузырях, как проквашенная".
 Вася вчера сидел и не понимал, о чем в темной, мрачной юрте при свете жирника толковал Иван со здешними по-гольдски. Бердышов послал его спать в лодку. Мальчик выспался под пологом и рад, что сегодня не надо ехать дальше, можно отдохнуть, посидеть на утренней прохладе.
 - Попробуй. Как вкусно! - протягивает ему Диггар кусок мяса. - Это ноздря сохатого, большая такая! Це? Не хоцу? Ну, тебе тогда дадим вареный мясо.
 Иван ел сырые ноздри зверя.
 - Как сливочное масло, - говорил он. - Васька, ты только дивишься. А мы и губу сохатого съели.
 Древний старик Иренгену сидел рядом и рассказывал:
 - Тут место хорошее. Вот пузыри по реке - это от рыбы. Рыбы много! Когда мой дедушка сюда приехал, осень была. Холодный ветер дул с Эворона. У нас тут большое озеро близко, в тайге, называется Эвур, по-иному Эворон. Из него эта речка вытекает. Дедушка мой сидел как раз на этом месте. Услыхал: что-то шелестит. Он подумал: "Может быть, листья сухого дуба шелестят". Пошел на оморочке по реке и увидел в воде ямы, а в них полно чебаков. Чебаки шелестели, как сухие листья на дубах шелестят, когда холодный ветер дует с Эворона.
 Горюнцы отрубили лосю ноги, сняли с них шкуру, а кости разрубили. Юкану разбивал их топориком и, причмокивая, сосал мозг. Иван съел сердце. Илья угрюмо наблюдал. "Жилы еще трепещутся, - думал он, - а они жрут, не жуя глотают".
 - Сырое мясо кто ест, здоровей бывает, - как бы отозвался его мыслям Иван.
 В котле забурлила белая накипь, там варилось мясо. Илье и Ваське дали хлеба и похлебки.
 После завтрака началась работа. Товары выгружали на берег. Амурские гольды, приехавшие с Иваном, переносили их в свайный амбар Юкану, стоявший в тайге.
 - Отсюда поеду на Эворон, - говорил Иван. - А тебе потом скажу, что с этим товаром делать. Пока храни его, тут много продуктов, водка есть.
 Юкану все еще был сильно встревожен.
 - А как я этот товар хранить буду? - спросил он Ивана. - Что, если Синдан спросит? Что я отвечу?
 - Что скажешь? Да что есть, то и скажешь. Я тебе сказал зимой: "Не бойся!" - и сейчас скажу. А испугаешься - со мной, брат, теперь будут шутки плохи... Ты делай, что я велю! А то, знаешь, второй раз не прощу. Я ведь терплю, терплю, а чуть что, влеплю тебе пулю...
 Иван ударил Юкану по сутулой спине так, что у того внутри все загудело.
 Снизу пришла лодка. Приехал Савоська. Слезы катились по желтому тощему лицу старого гольда. Он кинулся к Юкану.
 - Я в Ноан на дедушкину могилу пришел. Я тут родился, давно не был, хотел сюда поехать, на дедушкину могилу помолиться, - Савоська вдруг подскочил, ударил себя кулаком в грудь и воскликнул с отчаянием: - А торговец меня избил! Ударил кулаком по лицу. Выгнал из Ноана. На моей маленькой сестре ездит в нарте, как собаку ее запрягает! - Савоська ухватил за халат древнего старика Иренгену и стал яростно трясти его. - Ты самый старый Самар. Твой род обижают! А ты чего даром живешь? Заступайся! Заступайся! Или вот дам тебе по морде!
 Кондонцы растерялись.
 - Какой ты начальник рода? А? Ты что смотрел? - орал Савоська, переходя на русский.
 Васька Диггар налил Савоське водки.
 - Вот выпей и успокойся.
 Савоська залпом выпил кружку.
 - Я больной, слабый, рука болит, нога болит, - стал он жаловаться, а меня обижают!
 Юкану вопросительно поглядывал на Ивана.
 - Что теперь делать, как думаешь? - робко спросил он. - Я бы поехал в Ноан стрелять и Вана и Синдана, да оленей комар забивает. Надо стадо перегонять в гольцы.
 Савоська кричал, ругал сородичей.
 Иван понимал его, но молчал. "Савоське хочется возбудить в сородичах гордость, но не тут-то было! - думал он. - Очень уж горюнцы забиты. Какая у битого и голодного гордость!" Иван видел, что горюнцы ненавидят Синдана, но все терпят из-за мелочных выгод и страха. Он решил, что надо выручать Савоську, пока не дошло до ссоры.
 - Ну, хватит спорить! - сказал Иван.
 Он пошел к лодке, достал из-под бересты новое тульское ружье.
 - Вот, глядите лучше, какой товар я вам привез!
 Иван показал ружье, потом выпалил через реку в дуб на красном обрыве сопки. Толпа гольдов с криками кинулась в лодки. Они стали грести к обрыву.
 - Попал! - кричали они с другой стороны, рассматривая кору дерева.
 * * *
 Наутро Бердышов на двух лодках готовился к путешествию на озеро.
 - Пойдешь со мной, - еще с вечера сказал он Юкану. - А товары оставь и амбар не закрывай. Все ведь и так знают, что товар мой, а чужого трогать нельзя.
 Бердышов поехал вверх по Желтой реке, держа путь на озеро. Впереди на оморочке шел Юкану.
 - Ты зачем вчера родовичей обидел? - спросил Иван у Савоськи.
 - А что они терпят! - отвечал старик зло.
 Иван догадывался, что драка в Ноане произошла неспроста. В другое бы время Савоська старался скрыть, что его побили. Отсылая его в Ноан, Иван уже знал: дело просто не обойдется. Иногда он сам удивлялся своему звериному нюху на такие дела.
 Иван в шляпе стоял на корме лодки с винчестером за плечом. Нал ним проплывали вековые ветвистые дубы, склоненные с прибрежных обрывов к реке.
 Выехали на озеро. Туман стлался полосами по бескрайному водному простору. Вдали проступали неясные вершины хребтов.
 - Пойдем вон в те сопки, - обращаясь к Ваське, показал Бердышов рукой вдаль. - Везде надо побывать. Правда?
 - Правда, дядя Ваня! - обрадовался мальчик.
 - Пойдешь?
 - Пойду...
 Ему до смерти надоели гольды с их делами. Вид озерной воды напоминал пареньку Амур.
 - Вот бы, Васька, тебе на море побывать! - толковал Иван. - А ты, Савоська, - засмеялся он, обращаясь к старому гольду, - не кручинься. Может, еще и недаром старался!.. Зря ничего не случается!
 Вид воды и гор в новом, необычайном сочетании был полон свежести и чистоты. Васька с замиранием сердца смотрел на открывшийся перед ним огромный новый мир.
 - А вон и белки видны.
 На вершинах хребтов белели снега. С той стороны пахнул холодный ветерок.
 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
 От синих лохматых лесистых берегов в озеро протянулся лысый мыс, редко уставленный берестяными юртами. Тунгусы обступили Бердышова. Савоська подвел к Ивану слепого старика.
 - Вот Суокина, тот самый старик, у которого ноанский торговец сына погубил.
 Тунгус тянул слабые руки, желая ощупать Ивана. Они дрожали, как ветви на ветру.
 - Кто хочет узнать, как погиб мой сын?
 Старик рассказал, что Синдан избил сына и парень долго хворал.
 - Их рода прозвание Ыйден, - говорил Савоська. - Ыйден - значит царь. Этот старик царского рода. У тунгусов давно цари были.
 - Вот до чего тунгусские цари дожили! - сказал Иван, обращаясь к Илье и Ваське. - Были цари, да одичали. А самого последнего торгаш насмерть, избил.
 Тунгус рассказал Ивану, что все они здесь крещеные. Еще до прихода русских ездили они за хребты, и на Бурукане крестил их поп в юрте с крестом.
 - Ну, а кто у вас царем был? - спросил Иван.
 Старик долго перечислял имена своих предков. Васька смотрел на тунгусов, и не верилось ему, чтобы такие оборванцы были царями.
 - Вот был царь так царь!.. - покачивал Иван головой, как бы неподдельно сожалея о судьбе тунгусских владык. - Провинились они в чем или их завоевали?
 Иван слыхал, что были случаи, когда царей свергали и рубили им головы. Похоже было, что и у тунгусов что-то стряслось с царями.
 - Паря, этот случай не худо бы всем царям знать!
 "Приеду домой, надо рассказать, что я тунгусского царя видел", думал Илюшка.
 Ыйден пожаловался Ивану, что старухе его не хочется жить на озере. Говорит, в лесу теплей и не так страшно. Боится, что опять Синдан может прийти.
 - А русских не боится?
 - Нет, русских-то мы не боимся. Я молодой был, помогал русским, тихо и, как показалось Ивану, с обидой сказал Ыйден. - Мы ждали, что жизни перемена будет...
 Слепой Суокина принял Ивана за офицера и благодарил, рассказал подробно, как погиб сын, просил, пусть русские осудят Синдана.
 Ночевали у подножья крутой сопки у стойбища самогиров, как называли родственное гольдам племя, жившее на этом озере. По их имени озеро Эворон называли Самогирским.
 С вечера Иван изрядно выпил и уснул на корме лодки. Ночью он проснулся, вылез из-под полога и уселся у борта. Черная блестящая вода уходила в бескрайную даль. Было прохладно, с озера тянул ветерок. На скалах высились кедры и ели, похожие на черные перья. Над их вершинами горела луна. Слышались удары бубна, крики. В одной из юрт блестел огонек там шаманили.
 - Га-га!.. - доносился голос Савоськи.
 - Га-га!.. - кричали гольды.
 Шаману них был свой, но Савоська вызвался помочь вылечить больного.
 Ивана вдруг взяла тоска. Чувство это изредка, но с большой силой охватывало его.
 "Где я? В тайге, на озере, за тысячи верст от людей! - думал Бердышов. - Тут никогда никто не бывал, кроме меня да офицеров от Невельского..."
 Человек, привыкший к дикой жизни, выросший в тайге, Иван хотел поехать в людные места, в большой город, посмотреть разных людей, потолковать в живой толпе. Ум его не мирился с тем, что всю жизнь придется скитаться по глухим таежным трущобам. Ему казалось, что где-то есть место - многолюдное, яркое, веселое, назначенное ему, - от которого он почему-то отторгнут, и не он один, а весь его род. И вот Бердышовы всю жизнь таскаются по тайге и все не выберутся из нее домой. Иван тосковал по этому неведомому гнезду.
 "Я всю жизнь отступаюсь от того, чего хотел. Что толку, что я помогаю людям? Я не смею делать то, что хочу. А если рискнуть?" - подумал он. Душа защемила от того, что представилось ему. "Это было бы счастье! Неужели я не могу сделать то, что хочу? Только не надо бояться".
 Ивану давно уже и сильно нравилась Дуняша. Еще когда ей было тринадцать лет, а он бывал в Тамбовке у ее отца, ему все хотелось смотреть на нее. Теперь она подросла, ей шел семнадцатый год. Он сам понять не мог, что с ним делалось, когда он ее видел. Он все забывал: жену, семью. Он все ради нее бросил бы: и дела, торговлю, охоту. Он готов был ради нее еще бог знает что сделать, а не только бежать вровень с лошадьми по цельному снегу из Уральского до Мылок. Он чувствовал, что теперь ему не удержаться, его как понесло течением. Он еще сам не знал, как все сделает, уменье действовать силой и хитростью было у него в крови.
 Он, кажется, не всегда бы смог рассказать сам о своих мыслях и намерениях, как не мог он рассказать о многих приметах охоты на зверя: в его охотничьей душе была выработана почти звериная чуткость, и он знал такие уловки, для которых, кажется, и слов-то людских нет.
 - Га-га! - орали в юрте.
 "Сейчас пойду шаманить!" - решил Иван.
 Ему хотелось сильных движений, буйства, озорства. Он перепрыгнул с лодки на гальку. С разбегу распахнул дверь в юрту. Васька побежал за ним. Илья помчался тоже.
 - Га-га! - дико заорал Иван.
 - Га-га! - подхватили гольды. - Хорошо, хорошо, давай еще! - орали они из темноты. - Хорошо, русский! Заходи скорей!
 - Га-га! - заорал еще громче Иван.
 - Уже пошел, пошел, черт! Испугался!.. Вылезает из больного!
 Иван схватил бубен, пояс с погремушками и, притопывая, запел:
 Эх, у попа была кобыла,
 Она в Шилку пить ходила!
 Он завилял крестцом, как заправский шаман.
 - Хорошо, хорошо! Еще надо! - раздавались голоса.
 - Вылез черт! Готово! - вдруг закричали дружно гольды.
 Иван "перегнал черта" в соломенное чучело, выхватил револьвер и трижды полыхнул в него.
 - Готово! Все!
 Чучело вытащили. Иван зажег спичку и подпалил его. Гольды наперебой обнимали и целовали Бердышова.
 - Сразу вылечил, - говорили они. - Вот так лоча-шаман! Как песню запел, черт сразу бежал. Ты про попа пел? Ух, черт попа боится!
 - Как же, мой дедушка был амба-лоча! - говорил Иван.
 * * *
 Вечером у костра Савоська рассказывал про амба-лоча:
 - Однажды, много-много лет назад, на Горюне появились амба-лоча. За ними гнались маньчжуры. Их не могли поймать. Амба-лоча уходили быстро, никак нельзя было догнать. Тогда маньчжуры позвали великого шамана. Тот шаманил долго и вызвал тучи. Сразу выпал снег. Это летом было. Амба-лоча уходили быстро, но следы стали видны на снегу. Их нагнали и всех убили...
 - Это наши деды были! - сказал Иван. - Тут их костей немало. Русских все ругают, и все хотят убить. Где бы что русский ни сделал - все плохо. Одно известно везде - русский вор и грабитель! Одна ему похвала амба-лоча! Это нам с тобой, Васька.
 Утро занялось над горами. Зарозовели туман и вода в озере.
 * * *
 Дела шли к концу. Скоро-скоро уж ехать вниз по Горюну. У Ивана дух захватывало при мысли, что скоро все тут будет закончено и тогда можно повернуть лодки и начать спускаться. Он любил путешествия вниз по горным рекам. Вверх идешь - мука, вниз - отдых. Обратный путь весел, легок и скор. Но еще веселей оттого, что впереди душе отрада, надежда. Другая борьба, приятней этой...
 Сотню верст, что прошли с трудом, подымаясь против течения, толкаясь шестами о дно, вниз пронесешься за день-полтора, одну ночь ночуешь, и работы никакой, поглядывай только, чтоб не налететь на бык или корягу. Скалы полетят назад одна за другой, поплывет лес, прогрохочут перекаты, тряхнут раз-другой долбленый бат на порогах, на огромных каменных ступенях, прокатят вниз по прозрачной быстрине и по пене, над близким уступчатым каменным дном.
 Но прежде чем идти вниз и отдыхать, у Ивана было еще одно важное дело. Он намеревался отправить в эти места целую партию людей, но не по Горюну, а с другой стороны водораздела - по Амгуни. Часть товаров и продуктов он завез сам. Дело решил начинать в тайге, в глубине ее, между реками Горюном и Амгунью, за озером Эворон. Савоська знал обо всем. В Николаевске уж был надежный человек - старичок из забайкальских Бердышовых, когда-то бывавший тут с Иваном. Он должен подобрать десяток людей и идти с ними сюда. Ивану надо было побывать на месте самому, осмотреть все.
 Днем лодки шли по озеру под парусами, перевалили быстро, часа за три. На устье одной из горных речек Бердышов оставил лодки и гребцов. Он сказал Ваське, что вместе с Савоськой завтра идет в тайгу.
 - Пойдем с нами.
 Парнишка согласился с радостью: пойти в дремучую горную тайгу ему давно хотелось.
 Вечером из Кондона приехал нарочный на оморочке.
 - Синдан тебя ищет, - говорил он Бердышову. - К тебе хотел ехать поклониться, в гости звал.
 - Пусть ждет, - ответил Иван. - Мне надо в тайгу. Кланяйся ему, скажи, что я о нем соскучился.
 Оморочки Савоська взял у самогиров в той деревне, где шаманили.
 Утром по речке, а потом по болотам Бердышов, гольд и Васька пошли на оморочках. Васька сидел вместе с Бердышовым. Целый день пробирались по воде среди леса, иногда вылезали и волоком тянули оморочки. Заночевали на релочке под пологами и на другой день двинулись пешком по тропе. Зеленые мхи, как линяющие шкуры или заплесневелые меха, свисали с мертвых ветвей. Тропа потерялась на болоте. Дальше прыгали с кочки на кочку. Из-под кочек вздымались пузыри. В тайге, хлюпая по лужам, мелькнул олень.
 Иван, гольд и мальчик вышли на таежную реку. Бердышов показал ямы, заросшие травой.
 - Вот тут великое богатство. Видишь эту падь? Кругом сплошное золото. Скоро тут будет у меня прииск, заработают машины. Загоню сюда людей, станут они драть эту мокрую землю. Товар для них складывал в Кондоне.
 Васька понял, зачем Бердышов вез в верховья реки большой груз спирта, муки и круп.
 - Я боялся, что тропу забыл.
 Иван копал в старой яме песок, промывал его в лотке, который привез с собой, и показывал Ваське золото - маленькие, тусклые, но тяжелые желтые знаки*.
 _______________
 * Так называются крупинки золота.
 - Вот будем живы-здоровы, приедешь на это место, поглядишь, что тут будет! Я это золото давно знаю. Еще мой дядя лет двадцать тому назад первый в здешних местах это золото нашел. Возьми-ка лоток да поплещись сам.
 Васька погреб песок лопаткой, потащил лоток к ручью и, сидя на корточках, пускал в него струю, как это делал дядя Ваня.
 Савоська разбил палатку. Затрещал костер, дым пополз по чаще, сливаясь с бледно-зелеными висячими мхами на деревьях. Что-то варилось, вкусно попахивало.
 Ваське надоело мыть. Иван и Савоська ходили вокруг, копали, обсуждали, где и как ставить на будущий год амбар, где брать лес, где будут землянки и барак, как делать разрез, где и как лучше промывать золото.
 Люди должны были успеть прибыть в этом году и начать рубку леса и пробную промывку. Весной явится сюда сам Иван, а потом придет целая партия народа, и начнется промывка.
 Иван еще должен был съездить в город, сделать заявку, "справить бумаги".
 Бердышов и Савоська взяли топоры и стали делать зарубки на деревьях.
 - Теперь это место мое! - сказал Иван.
 Васька уже знал таежные законы. Отец на Додьге тоже зарубки делал.
 Иван сделал много зарубок, гораздо больше, чем отец.
 - Зачем ты так много затесываешь, дядя Ваня? - спросил мальчик. Чтобы видно было?
 - Как же! Я тут все показал, где амбар строить, где барак, где бить шурфы. Колодцы, пески подымать и мыть из песков золотишко. Я этим топором разрисовал тут все, целую контору развел, как инженер. Люди зайдут, им сразу будет видно. А зимой я сюда нагряну, погляжу, как они: спят ли, золото моют ли в потемках, готовят ли лес. Лес ошкурят, высушат, построят дома хорошие.
 - Для рабочих?
 - Нет, кобылка сама себе сладит землянки. Строить надо амбары, контору. А уж потом и барак. Тут есть золото всюду, тут целый город можно построить. Нынче явятся сюда люди - у них будут продукты. Да еще запас оставил я у Юкану. Пусть лежит на всякий случай.
 - А если кто это место займет?
 - А никто не займет! Никто! Раз я сделал зарубки, это крепче документа... Тогда мы с Савоськой заедем и тому, кто займет, по пуле в оба глаза. Да того быть не может, еще не бывало. Теперь зарубки сделаны секрета нет; можешь приехать, отцу рассказать.
 - А дядя Родион спросит?
 - Пусть спрашивает. Скажи и ему. Не ворованное!
 Иван все больше поражал Ваську. У него, оказывается, были какие-то люди, он распоряжался, приказывал. Ездил в город. Он действительно был как царь лесов, Горюна...
 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
 Из-за мыса, лязгая шестами, поднимались чужие люди.
 - Вон Синдан едет, - сказал Савоська.
 Стояло позднее лето. Бердышов с Юкану, с Васькой Диггаром и всеми своими спутниками держал теперь путь вниз по Горюну, на Амур.
 Накануне им встретились гольды, ехавшие снизу.
 - Синдан тебя везде ищет, - говорили они Ивану. - Хочет тебе поклониться.
 Пока Иван путешествовал по озерам, Синдан был в Кондоне, ждал, но не дождался и уехал вниз, на устье Горюна, за товаром, который пригнали для него на большой халке из Сан-Сина. Халка в Горюн не входила. Товары перегружали и везли вверх "на шестах".
 На лодках Синдана взмахивают шестами двадцать работников. Издали видно, как время от времени приказчик Ван понукает их, грозя палкой. Лодки быстро поднимаются по реке.
 - Синдан катит! Ух, он быстро ездит, как на курьерских!
 - Синдан едет! Синдан едет! - забеспокоились гольды.
 - Синдан едет - дерется палкой!
 Завидя палатку, Синдан велел остановиться. Лодки его одна за другой упирались в пески. Сняв соломенную шляпу, к Бердышову подошел широкоплечий человек с большим неприятным смеющимся лицом и с тяжелыми злыми глазами, сильное и хищное выражение которых он старался скрыть широкой улыбкой. Он был высок и сутулился, словно носил на спине тяжелую ношу: видимо, старался казаться пониже. Он поклонился, а взор его оставался жестким и колючим.
 - Здорово, Синдан!
 - Здорово...
 - Ну, ты от меня поклон получал? Вот Юкану все тебя хвалит! А я не верю!
 Юкану молчал.
 - Как вы тут вместе торговали моим товаром?..
 Юкану вздрогнул.
 Синдан оскалил зубы и замотал головой, как бы показывая, что не понимает.
 Иван то же самое сказал по-гольдски. Синдан кланялся, просил принять подарки и звал к себе в гости.
 Иван сел на корточки и закурил.
 - Здоровые кулачищи у тебя! Силы в тебе, как в хорошем быке, - сказал Бердышов.
 Синдан улыбался и кланялся.
 - Ловко ты притворяешься, - строго сказал Бердышов. - Ты когда Ыйдена бил, так же улыбался? Шибко вежливый! Ну, что делать будем? Тебе надо ехать вниз, - махнул он рукой.
 Торговец насторожился.
 - С ним сейчас ничего не сделаешь, - обращаясь к Илюшке, сказал Иван. - Попробуй ударь его, а он ляжет ничком, как перед хунхузами. А лежачего как бить?.. Что, общество составил? Компания есть? Ты не прикидывайся, я знаю: ты по-русски все понимаешь, Юкану пугал?
 Синдан кланялся.
 - Ты зачем девчонку отобрал и ездил на ней в нартах, как на собаке? Ты как думаешь, можно пугать людей, что русские Амур продают? Ты тут исправником от маньчжур быть собрался. Думаешь, можно пугать людей, что донесешь нойонам и что, мол, те придут и казнят?
 Синдан понял, что совершил ужасную ошибку, поверив зимой Гао, что Бердышов бродяга и ничтожество и скоро разорится.
 - Кто сказал тебе, Юкану, что русские Амур продают? Говорил он так? Подтверди!
 - Было! - крикнул Юкану, собрав все силы.
 - Теперь ты ни на одном языке ничего не понимаешь? - продолжал Бердышов, обращаясь к Синдану. - Ну, так вот, слушай! Ты больше на Горюн не ходи. Ты сам против нойонов, бежал от них, а людей хочешь запугать ими. Кровью велишь им клясться, чтобы с тобой были заодно. Так поворачивайся и уезжай на Амур. Там тебе выгодней торговать. Тебе больше торговать на Горюне нельзя.
 - Как так? - блеснул глазами Синдан. - Моя есть бумага, можно торгуй.
 - Такой бумаги нет, чтобы детей в нарты запрягать. Ты с Горюна уходи.
 Долгие дни Синдан в беспокойстве ожидал Ивана. Он подозревал, что Бердышов, путешествуя по стойбищам, рушит всю его торговлю, что он хитрит, когда говорит о дружбе и приятельстве. Ярость давно клокотала в душе Синдана, но он таил ее и надеялся, что все обойдется.
 Иван рушил его торговлю тем, что привез муки, привез хорошие ружья, каких никогда не продавал Синдан. У Ивана все было лучше. Гольды отворачивались от Синдана, смеялись над его торговлей, не хотели покупать. И вот в довершение всего Иван гонит его с Горюна, где за семь лет он разбогател. Он готов был на все, лишь бы не ссориться со страшным Ванькой Тигром. Но сейчас, слыша такую ужасную новость и видя близко его лицо, Синдан задрожал от злобы.
 - Ты, может, думаешь, я шучу? Нет, я и палку нашел, которой ты наказывал людей.
 Иван вытащил из-под полога длинную палку с иероглифами, которую Синдан узнал сразу: на ней была печать общества.
 - Я хотел и Юкану повесить за то, что он продался тебе, но пожалел старика. Вот, гляди, твоя палка!.. Кто у Суокина убил сына этой палкой?
 Синдан приподнялся, глаза его засверкали, согнутое тело как бы приготовилось к прыжку.
 - Вот когда ты стал самим собой, теперь я тебя узнаю. Здорово, паря!
 Гримаса злобы и жестокости исказила грубое лицо Синдана. Глаза его забегали.
 - Так признаешь свою палку? Вот на ней написано: "Бить до костей", грамотный я по вашему. А говорят, у всякой палки два конца.
 Иван размахнулся и ударил Синдана кулаком в зубы.
 Нож сверкнул в руке Синдана. Он зверем кинулся на Ивана. Бердышов нанес ему удар кулаком в грудь. И тут же палкой с иероглифами еще раз по голове, да так, что треснула палка. Торговец покатился по траве, но тут же вскочил, мотая головой: видно, оглушенный. Обезумев, он снова бросился вперед. Новый удар встретил его. Синдан взмахнул руками, оступился, подмытый песок обвалился, и торгаш слетел с обрыва в реку.
 Иван выхватил револьвер.
 Между тем Савоська, глядя на лодки с товаром, живо сообразил, что можно в один миг разорить Синдана. Он подбежал к берегу и с силой оттолкнул груженую лодку. Подскочил Илья и стал помогать ему рьяно. Огромные плоскодонные лодки одна за другой закачались на бурной реке. Их быстро потащило вниз, поворачивая к берегу то кормой, то носом. Лодки, убыстряя ход, понеслись к перекату.
 Приказчик с криками забегал по берегу. Передняя лодка ударилась о камни. Другую тащило по мелководью, било о гребни подводных скал. С разбегу она ударялась о коряги. Нос лодки погружался в воду, и волна захлестнула товары. Могучее течение покатило по всему перекату мешки с мукой и крупой. Мешки рвались, и белые пятна расползались по голубой воде. Третья лодка громыхала по перекату.
 Синдан поднялся и, тупо озираясь по сторонам, стоял под берегом по колено в воде.
 - Другой раз никогда на меня не бросайся! А теперь иди лови лодки и ступай с Горюна навсегда. Эта речка моя!
 - Суд надо, - прохрипел Синдан.
 - Ты и по-русски говорить сразу научился! Зачем мне суд? Вот тебе суд, - показал он револьвер. - Я сам могу с тобой управиться... Смотри: если хоть одного моего должника тронешь пальцем, я тебя разрежу на тысячу кусков, как сказано в вашем же уставе. А палку возьму себе. Кто войдет к торговцам в общество, - сказал Иван, обращаясь к гольдам, - того сразу повешу. Я теперь тут хозяин.
 - С твоим уставом я не согласен! - озираясь на Ивана, говорил Юкану поверженному торгашу.
 - Что ты с ним вежливо разговариваешь? Плюнь на него! - подскочил Савоська.
 Гольды выловили на перекате одну из лодок, подвели ее к берегу поодаль от стана. Синдан пошел туда, ни слова не говоря, быстро сел в лодку и проворно отъехал.
 Гольды качали головами, сожалея о гибели великого богатства. За эту муку сколько надо было бы отдать мехов...
 Бердышов остался ночевать на мысу.
 * * *
 На другой день неслись по течению вниз. Поднимались до этого мыса пять дней, а вниз весь путь предполагали пройти за день. Гольды рассказывали, что Синдан вчера ездил, искал на берегах и на отмелях остатки своих товаров и, собирая их, плакал. А утром ушел вниз. Приказчик его ушел по берегу пешком вверх. У него была в Ноане жена гольдка.
 - Ну, Васька, теперь отдохнем! - говорил Бердышов, сидя на дне лодки, когда караван шел уже в низовьях и близка была заветная Тамбовка.
 Вот-вот над дальними полосами леса на пойме и на острове должны открыться деревянные серые крыши Тамбовки. Виден будет дом Спирьки Шишкина.
 Мимо проносились последние скалы. Над блекнущими прибрежными рощами высились одинокие рыжие каменные пики. Зелень тускнела и желтела от такой жары.
 Хотя Ваське драка здорово понравилась, но он теперь как-то побаивался Ивана и ничего не ответил. Вообще он первый раз в жизни видел, что так ловко и смело бьют и кулаком и палкой, и себя ударить не подпускают, и не жалеют чужой головы. Это и страшило и восхищало Ваську. При случае хотелось бы так же самому попробовать.
 - Вон и Амур видно! - вдруг радостно сказал Иван.
 Он с утра чисто выбрился, стал гладкий и веселый. Не боится, видно, что Синдан пойдет жаловаться.
 За множеством островов что-то блестело.
 - Отсюда кажется - узкая протока, а это самый Амур и есть. Сейчас на левой стороне будет Тамбовка... Гляди, вон крыша!
 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
 Давно не бывал Васька в настоящей русской деревне. После скитаний по дикому Горюну вид ее обрадовал мальчика. Ему казалось, что он уже видел эти бревенчатые избы, высокие крыши, ворота одностворчатые и двустворчатые с шатрами сверху, и был тогда такой же тихий вечер, так же девушки пели песни на краю села. Верилось, что люди живут здесь хорошо, дружно, что все они свои и примут их приветливо. Васька с нетерпением ожидал встречи со своей тамбовской родней.
 "А где я-то был!" - подумал он и вспомнил зеленую воду, бьющую сквозь груды бревен, коряги над водой, скалы, стволы, перевернутые иссохшими корнями вверх, вспомнил, как ели медвежатину и шаманили, как нашли золото и как тосковал он на озере, что далеко уехал.
 "А зря я тосковал! - подумал Васька. - Не так все страшно. Даже стыдно себе признаться, что струсил тогда".
 Темные фигуры тамбовцев брели по берегу. Здешние мужики любопытствовали, кто приехал.
 - Эй, Иван Карпыч, здравствуешь! - забрел в ичигах в воду великан Санька Овчинников. - Ты куда собрался, че везешь?
 - На Горюн! - ответил Бердышов.
 Чуть смеркалось.
 "Большое село", - подумал Васька, видя, что домов много и чем дальше идет лодка, тем больше изб появляется вдоль реки.
 - Почему с той-то стороны едешь? - спросил Котяй Овчинников, брат Саньки.
 В американской шляпе и в болотных сапогах, с револьвером за поясом, Иван вышел на берег.
 - Эй, дикий барин! - крикнул маленький вятич Ломов. - Теперь бы тебе клетчатые штаны. Винчестер да шляпа!
 - Паря, на мне как раз клетчатые были. Маленько, видно, выцвели, так теперь клеток незаметно. Да вы сами уж не расейские мужики, а амурские колонисты.
 - Не-ет! Это нам мало важности! Все равно душа русская, какое ружье в руки ни возьми.
 - Ты, Иван, продай товар нам, зачем далеко таскаться?
 - Да он уже побывал на нашем Горюне, - сказал светло-рыжий Спиридон Шишкин, подходя к разговаривающим. - Здорово, Ванча! Лодки-то пустые. Никак все распродал?
 - Ты где прошел? Как мы не видали? Что на нашей речке шляешься? спросил Санька.
 - На ва-ашей! С каких пор она стала вашей, если ты сам на ней никогда не был выше быков?
 С обрыва сбежал Родион.
 - Ваня, приятель! Мы уж слыхали, что ты по Горюну ездишь. - Они расцеловались. - А это кто? Никак Васька?
 - Теперь Синдана нет, - объявил Иван громко, как на сходке. - Каждый, кто хочет, может заходить и торговать.
 - Смеется. С пустыми-то лодками пришел!
 Иван сказал, что Синдан хотел убить его, кинулся с ножом.
 - А старшина ни черта не знает! - молвил Савоська.
 - Ладно уж! - ответил Родион Шишкин недовольно.
 - Савоська, брат, ты ему не в бровь, а в глаз попал, - сказал Иван.
 - А где старшина Тамбовска волость? - воскликнул Савоська, обращаясь к толпе. - Моя надо старшина!
 - Чего тебе? - спросил Шишкин. - Я за старшину!
 Он был теперь старостой.
 - Крестьянина твоей волости обидели. Морда били.
 - Кто посмел? Кого? Не Ваньку ли Бердышова?
 - Нет, Ваньку Бердышова пока еще не били. Меня маленько били, сказал Савоська.
 Все захохотали. Савоська продолжал, смеясь сквозь слезы:
 - Маньчжур прямо так оскорбляет, в морду ударил, потом говорил, русский старшина плохой, а будто у них своя старшина есть.
 - Ты не врешь?
 - Говорил; русский старшина ленивый, на Горюн не ездит, гольдов не защищает.
 И под тем предлогом, что все это якобы говорил какой-то маньчжур, Савоська выложил Родиону все, что сам думал про него.
 - Че, пороть не будешь?
 - Кого пороть-то?
 - Да Синдана!
 - Нет, ты, поди, так ему отплатил.
 - Ну ладно, - согласился Савоська. - Конечно, отплатил. Все отдал!
 - Вы прогнали только его?
 - Ты на Горюн ехал, почему не позвал нас с собой? - спрашивал Котяй у Бердышова.
 - Я нарочно протоками пробрался. Думал, ты уж там, а если в деревне останавливаться, так разъедемся.
 Родион позвал гостей к себе. Васька, проходя деревней, радовался: колодцы, журавли, на огородах зелень, грядки. Дома строены тесно, в деревне много скота, коней - во всем была радость для Васьки. Вот как у русских-то!
 - А садочки-то, садочки, не то что у нас на Додьге!
 - Это наши бабы-девки высадили из тайги сирень, акацию, яблоню, рябину, - говорил Родион. - Ведь мы тамбовские, у нас на родине сады большие, яблоки растут. Вот и сюда пришли - желают, чтобы и здесь все было, как на старых местах.
 В избе у Родиона чисто. Пол крашен и выстлан половиками, цветные пологи, огромная печь, зеркало. Горит керосиновая лампа, вокруг стекла во множестве вьется гнус, хотя окна и двери плотно закрыты.
 Петровна накрыла на стол. Чистая скатерть, посуда, ложки, самовар после гольдских деревень все было чуть ли не в диковинку: приятно посмотреть. Повеяло домашним бабьим обиходом. Васька глядел на Петровну, как на родную мать.
 На столе появились щи, каша, пшеничный хлеб, свежие огурцы и редька все свое, привычное. Казалось, вкусней не было еды на свете.
 - А мяса нынче нет. Ледник пустой, - рассказывал Родион. - Я эту зиму не охотился и совсем оголодал. Лоси куда-то ушли, а бегать за ними некогда - свадьбы играли... У нас говорят - лосей Спирька всех перебил. Лосиная Смерть. Он, дурак, ради хвастовства не жалеет зверя. Да у меня нынче весной коня медведь задрал, а жеребенок еще малый. Я до того дошел, что, как ваш китаец, сначала с Митькой тянул соху, а потом у Овчинникова коня взял. Он все не уступал, да делать нечего. Зимой придется отдавать соболями.
 - Так что, тебе богатство впрок не пошло? - спросил Иван.
 - Богатство! Я начальству сколько выпоил. Да еще вдвойне своего доложил. Но я не жалуюсь. Хотя и хватило меня нынче морозцем, но тут не старые места - живо отойду. Ну, Иван, давай выпьем! - Родион разливал водку. - А тебе, Васька, еще рано.
 - Пошто рано? - воскликнул Иван. - У нас в Забайкалье с шести лет напиваются. А грудным младенцам бабы нажуют хлеба, намочат в водке и сунут в рот, чтобы не орали. Те лежат-посасывают... Налей ему рюмку.
 Васька выпил. Вино ударило в голову. Он снова вспомнил дикую реку, зеленые тучи мошек, завалы колодника, грохот перекатов и приятно ощутил, что сидит в чистоте и удобствах. Подъезжая к Тамбовке, он выкупался вместе с Иваном и Ильей и надел чистую рубаху.
 - Давай, ребята, еще! - налил Иван.
 - Ну, твое здоровье! - чокнулся Савоська.
 Двери распахнулись.
 - Дяденька! - вбегая, воскликнула Дуняша.
 Иван уж давно ожидал этого мига.
 Высокая, тонкая в поясе, гибкая, разрумянившаяся, она замерла, завидя гостей. Следом вбежали другие девушки. Дуня села на лавку и мгновенно приняла вид серьезный. Пушистые темные брови ее дрожали, выдавая волнение. Девки стали подсаживаться к ней, и вскоре их набралась полная лавка.
 - Паря Родион, как у тебя племянница похорошела, - сказал Бердышов. Это что такое? - подмигнул он ей. - И волосы потемнели? Были как лен, а стали черные.
 Дуняша зарделась и приосанилась. Ей приятно было слышать такие похвалы при Илюшке. Дуня уже всем разнесла, что приехал первый красавец на Амуре, и ее подруги бегали к Шишкиным под дверь и под окна. Глаза их сверкали, оглядывая Илью.
 Илья подтянулся, приободрился. В голове его шумело от вина и оттого, что девки смотрят.
 - Ну-ка, Илья, сказани им чего-нибудь, - молвил Иван, видя, что Дуняша с него глаз не сводит.
 Илье и самому хотелось что-нибудь сказать, но он сразу ничего не мог придумать.
 Иван ел с жадностью. Искоса глядя на Дуню, он снова воскликнул, не в силах сдержать восторга:
 - Шибко похорошела! Щеки-то! А говорят, на Амуре яблок нет!
 - А Танюшу давно видели? - спросила Дуня.
 - Мы давно из дому, - сказал Иван.
 - Уехала ее подружка дорогая, - молвила Петровна.
 Девки, видимо, нагляделись. Дуня подтолкнула локтем черноглазую Нюрку Овчинникову. Сорвавшись с места, она распахнула дверь, и все гурьбой посыпались за ней на улицу.
 - Вот бешеные, - покачала головой Петровна.
 В избу стали приходить мужики. Одни подсаживались к столу, другие устраивались на лавках. Иван весело, обращаясь более к Родиону, рассказал про горюнскую поездку и с подробностями про изгнание Синдана.
 - Много же ты там натворил! - удивлялись мужики.
 Рассказ Бердышова о том, как прогнали Синдана, произвел сильное впечатление. Тамбовские богачи поникли, чувствуя, что с Бердышовым им не тягаться. Санька Овчинников и тот присмирел. Казалось, он готов был примириться с тем, что Иван у него из-под носа вырвал и захватил Горюн. Санька уж придумывал, как бы задобрить Ивана, а то запретит на Горюне торговать.
 - Что там было, всего не перескажешь.
 - Гольды, поди, испугались? - спросил Родион.
 - Однако, не всякий на эту речку попадет, - ухмыльнулся Бердышов. Наверху есть проходы в скалах, там Горюн черти караулят. Без потайного слова не проникнешь. Верно, Савватей Иванович?
 - Конечно! Обманываем, что ли! - хитро отвечал Савоська.
 Пришел Митька - сын Родиона. Слушая мужиков, он долго ерзал на лавке и, дождавшись, наконец, когда Илья и Васька отужинали, сказал им, что девушки велят идти на вечерку.
 - Значит, Илья, испытанье прошел, - сказал Родион. - Можешь идти смело.
 - Сходите поглядите, как наши ребята веселятся, - говорила Петровна.
 - Только смотри, Илья, не дерись! - строго предупредил Иван.
 Иван выставил водки. Мужики продолжали пить.
 - Надо и нам сходить на вечерку! - сказал вдруг Бердышов.
 - Нет, погоди! - ухватился за него Овчинников. - Вот ты мне скажи, как ты туда проник?
 * * *
 В бревенчатом зимнике - шум, смех, музыка. Когда Митька, Илья и Васька вошли, пляска только что окончилась. Парни и девицы гурьбой обступили гостей. Илья сразу понравился девушкам: черноволос и румян, а глаза голубые, и лицо как налитое, загорелое.
 - Ах, как вы далеко ездили! - заговорила Дуняша.
 Девушки, румяные, веснушчатые, курносые, с навитыми кудряшками, беленькие и черненькие, в ярких платьях, красивые и некрасивые, такие, что казалось, кто-то повытягивал им лица одним вдоль, другим вширь, окружили Илью.
 - Ну, который на шестах Горюн прошел? Дайте поглядеть!
 Только сейчас Илья почувствовал, что значит летом проехать весь Горюн. Ему захотелось что-то сказать смело и умно и вообще показать себя.
 - Горюн - мошке столица! - выпалил он, невольно повторяя слова Ивана, и подумал: "Эх, да ведь я еще там тунгусского царя видал!"
 - Куда тебе, Андрей! - смеясь, сказал Митька, обращаясь к гостившему в эти дни в Тамбовке белобрысому контрабандисту Городилову и как бы гордясь своими гостями. - Вот они Горюн прошли весь и на озерах были!
 Андрей покраснел до корней волос, уши его побагровели. Он заморгал густыми белесыми веками и не нашелся, что ответить.
 - Чего уж там - Горюн прошли! - воскликнул Терешка Овчинников. Поди, не сами, Иван их водил.
 Терешка, узколицый, горбоносый парень, с зелеными острыми глазами, почти такой же белесый, как Андрюшка, худой и высокий, был сыном богатого Саньки. Он чувствовал за собой отцов достаток, у него была своя гармонь, хорошие сапоги, он ловко дрался, умел плясать и считал себя первым парнем и женихом в Тамбовке.
 Илья не слыхал толком его слов, но понял, что тот сказал что-то неладное. Видя общее радушие, Илья решил, что надо рассказать про трудную дорогу. Хмельной и счастливый, он чувствовал себя сегодня смелей, чем обычно. "Сейчас покажу им, как я могу говорить. Все скажу!" - Илья собрался с духом, но только не знал, с чего начать.
 - Ну, послушаем, - подсела Дуня. - Садитесь, подруженьки.
 Илья хотел рассказать, как собирались, потом как поднимались на шестах, чтобы все было по порядку.
 - Ну, вот... - Он поморщился, тряхнул головой и смолк, обдумывая, как начать Лучше.
 - А Дунька-то навострилась слушать! - хихикнули младшие девчонки.
 - Да что вы уши развесили? - вдруг в тишине засмеялся Терешка Овчинников. - Он ни стоя, ни сидя вам ничего не скажет. Он заика! Да картавый. Да глухой на одно ухо! Слушайте, как он будет молчать!
 Все засмеялись, а Терешка, волоча ноги по половицам, отбежал с приплясом, хлопнул себя ладонями по голенищам и затопал. Кто-то засвистел.
 Илья почувствовал, что сердце его оборвалось. Ему хотелось подскочить к Терешке и ударить его, но он помнил, что Иван драться не велел. Приходилось терпеть, а это он умел, до сих пор его терпения хватало на что угодно. Но тем сильнее разбирало зло. Теперь уж он не обращал внимания на то, что парни, девушки и ребятишки ждут его рассказа. Глаза Илюшки разгорелись, он не спускал их с Терешки.
 - Илюша, да вы не смотрите так... Ах, бросьте, перестаньте! - стала успокаивать его Дуня.
 - Плюнь на Терешку, - посоветовал Митя. - Говори, чего хотел.
 - Да Терешка у нас всегда такой. С ним лучше не связываться! зашумели вокруг.
 Но Илья странно молчал.
 Заиграла гармонь. Толпа разбилась, и вскоре, кроме Дуни с Васькой, на лавке около Ильи никого не осталось.
 Терешка лихо топал, словно норовил сломать половицы, носился взад и вперед, подымая то одно плечо, то другое, петушился, как бы говоря каждым своим движением: "Вот я какой, я тут первый, всех богаче и ловчей! Все тут будет по-моему. Девки тут мои, кого захочу - сосватаю!"
 Он прыгал вокруг пестрой оравы девок, как петух. Пробежав по кругу, Терешка остановился против Дуни и сильно затопал обеими ногами, вызывая ее на танец. Она отказывалась, но он топал еще яростней, пуча глаза, как филин.
 Пришлось Дуне танцевать. Выйдя на середину, она подняла руку с платочком и мягко, плавными легкими шажками тронулась по кругу. Все убыстряя шаг, она проплыла мимо Илюшки и улыбнулась ему. Что Илья обижен, что ему не до разговоров и хочется отколотить обидчика, Дуня все это понимала и сердилась на своих подруг и на Терешку. Ей стыдно было за парней и хотелось утешить Илью. Она плясала для него, перегибаясь, улыбалась ему из-за плеча, старалась порадовать его, оживить, как бы звала полюбоваться своей красотой.
 Но Илья ко всему был холоден. Он желал смыть с себя позор и полагал, что до этого не вправе пользоваться Дуниным расположением. "Раз я картавый да заика, нечего со мной разговаривать!" - думал он, с тайной болью наблюдая, как пляшет Дуня.
 Когда пляски закончились, он не стал с ней разговаривать. Ему обидно было до горечи. Он так надеялся, что удастся высказать все - впечатлений было много, они теснились в голове, просились наружу. Он умел плясать и сегодня, идя на вечерку, хотел это всем показать. "А вот сейчас выставили меня дураком. Сидишь и с места не сдвинешься. А раз я дурак, то не нужны мне ваши утешения!"
 - Подойди ты к нему, - подговаривала Дуня подругу. - Смотри, как обидел его Терешка, - он даже потемнел.
 - Пошутите с нами! - бойко подбежала к Илье черноглазая Нюрочка.
 Илья крякнул недовольно и так сверкнул глазами, что девушка отпрянула.
 А Терешка замечал, что Дуня с Ильи глаз не сводит. Это злило его. Терешке хотелось еще сильней опозорить этого пермяка. Дуня давно нравилась ему. Он сватал ее, но Спирька, у которого Дуня была единственной помощницей и любимой дочкой, не торопился выдавать ее замуж. К тому же у него были нелады с Овчинниковыми. Но главной причиной отказа было нежелание самой Дуни идти за Терешку. Получив отказ, парень стал еще злей и ревниво следил за девушкой.
 - Илья-то еще и глухой, - едко сказал он. - Ты ему пела, а он и не слыхал. Верно, глухой, как пень.
 - И совсем не глухой, - возразила Дуня.
 - Ты откуда знаешь?
 Дуня не желала больше говорить. Белое лицо ее приняло бесстрастное выражение. "А ведь так хорошо начал. Когда пришел, такой веселый был!" - с сожалением думала она, глядя на одиноко сидевшего Илью. Тот упрямо склонил голову, опираясь руками на лавку.
 - Вот это погостили, побывали на вечерке! Смех один! - громко рассуждал Овчинников. - Им только с гольдами водиться! Пермяки - солены уши!
 Между тем младшие парнишки и девчонки, обступив Ваську Кузнецова, оживленно разговаривали с ним. Там слышались струны бандурок. Звонкий голосок паренька доносился сквозь шум толпы.
 Но вот гармонь, покрывая все звуки, заиграла кадриль. Овчинников хотел подхватить Дуню.
 - Поди ты! - грубо оттолкнула она его руку и отбежала.
 Пары закружились, парни и девушки, потопавши, перебегали по избе из конца в конец, менялись местами и снова отчаянно топали. Парни скакали с яростным выражением лиц. Мишка Шишкин плясал, вытянув руки по швам, словно работал. Белобрысый контрабандист Андрюшка козырем выхаживал вокруг черноглазой Нюрки. Девицы и парни - сильные, смуглые, плотные - прыгали грузно, тяжело, так что тряслась изба.
 - Ну, а теперь давайте я сыграю! - звонко прокричал Васька, когда кадриль окончилась и все с шумом рассаживались по стенам. В руках у него была бандурка.
 - Ах, Василечек, сыграй нам! - завизжали старшие девушки, окружая его с хохотом.
 - Уж Василек - так и красивый, как василек!
 - Ах, какой парнишечка славненький!
 - Вот какой-то достанется!..
 Белобрысая девчонка, одних лет с Васькой, подперев кулачком подбородок, спокойно и серьезно смотрела на него.
 - Ишь, Поля-то на тебя залюбовалась! - засмеялись девки.
 Кивнув на нее, Дуня сказала:
 - Гостья-то наша! Это приезжая из города!
 Мальчик заиграл "Барыню". Несколько пар закружилось по избе. Дуне всей душой хотелось возвратить счастливое мгновение, когда Илья заговорил с ней, хотелось как-то обратить его взор на себя.
 - А ты что бегаешь от меня? - подскочил Терешка к Дуне. Он всем желал показать, что ухаживает за ней, что это его девушка.
 Дуня отстранилась и перебежала на другую лавку. Овчинников кинулся туда. Началась беготня. Дуня подхватила Митьку. Ей стало радостно. Легко и быстро подскакивая и пристукивая каблучками, она пронеслась мимо Ильи. Буйное веселье охватило ее, она плясала все быстрей и вдруг подсела к Ваське, который играл с увлечением, стараясь и по струнам бить и успеть пристукнуть по самой бандурке, перевернувши ее, как учил дедушка.
 - Васенька, как славно играешь! - сказала она игриво, ласкаясь щекой к его плечу. Ей хотелось расшевелить Илью и досадить Терешке. Она засмеялась раскатисто, закинув голову, и вдруг обняла Ваську и крепко поцеловала его. Танец оборвался.
 - Ну и Дунька! - воскликнула Нюрочка.
 Маленькая Поля, любовавшаяся мальчиком и серьезно слушавшая его игру, горько заревела.
 Васька испугался. Дуня повалила его на бок и стала целовать горячей.
 - Девки, целуйте его!
 - Потонул в подолах! - хохотали девицы.
 - Ах, бесстыдница! - Парнишка замахнулся бандуркой.
 - Девки, не пускайте его! Целуйте!.. Ах, какой мальчишечка!
 Маленькая Поля ревела и хватала девок за платья, пытаясь оттащить их от Васьки, чтобы спасти его. Мальчик дрыгал ногами, кричал и, вырвавшись, отбивался бандуркой.
 Терешка побледнел. Острые зеленые глаза его загорелись, как майские светляки.
 Васька отбился, но тут Дуня вновь подскочила к парнишке и влепила ему поцелуй в самые губы. "А ему хоть бы что", - думала она, искоса поглядывая на Илью.
 Илья вдруг вскочил с лавки. Он вытаращил глаза и с удалью, топая еще сильней Терешки, сплясал такие коленца, что все диву дались. Потом, оборвавши свой танец, он заложил пальцы в рот, дико просвистал и с презрением, не глядя ни на кого, пошел прямо к двери. Васька тоже пошел, перебирая струны бандурки.
 - Ах, какой миленочек! - кинулись за ним девки.
 Но Васька вырвался и убежал следом за Ильей. Гармонист тоже поднялся и направился к выходу. Вечерка закончилась. На улице от реки подымалась прохлада. Вдали на фоне бледной летней ночи чернели горбы горюнских хребтов. Из зимника вышли девушки. Дуняша, поеживаясь, куталась в платок. В тишине слышно было, как плескалась рыба в реке.
 - Молоденькие, а зябкие! - смело и громко сказал Илья девушкам.
 Дуня засмеялась, но смолчала, желая показать, что знает теперь его нрав.
 - Молоденькие, так каменные, что ль? - отозвалась Нюрка, вызывая Илью на разговор.
 Но Илья пошел прочь. Митя Шишкин и Васька поспешили за ним.
 - Чего-то там еще разговаривает, - вслед ему нерешительно пробормотал Терешка. Он топтался около девок, как бы охраняя их.
 Овчинников был смущен и выходкой Дуни и отчаянным танцем Ильи. По дикой, удалой пляске он догадывался, что это за парень, и злился. Он видел, что Дуне нравится Илюшка.
 А Дуне приятно было, что Илья пошутил. Он как бы утешил ее, извинился перед ней. Она побежала домой счастливая и этим кратким разговором.
 А Митя с гостями сходил к реке. Когда возвратились к дому Шишкиных, откуда-то со свистом пролетел камень и ударился в ворота. Кидали, видно, с берега.
 - Эй, Терешка, перестань баловать! - крикнул в темноту Митя.
 Парни полезли ночевать на сеновал.
 Чуть занималась заря. Сверху опять стали видны очертания горюнских сопок. Васька был счастлив. "Хорошо!" - думал он, оглядывая буйные, кое-где поблескивавшие от росы кусты и поля. Ему вспомнилась белобрысая девчонка на вечерке, но кто она, почему попала сюда из города, он не знал.
 - А Терешка мне еще попадется!.. - пробормотал Илья.
 Слышно было, как где-то разговаривали мужики.
 Дуняша у ворот встретила отца. Он шел с Иваном Бердышовым.
 - Вот уж и вечерка кончилась, - завидя ее, сказал отец. - Наша Дуня бежит. Ну, как гуляли?
 - Хорошо, тятенька, - чувствуя взгляд Ивана и приобадриваясь от этого, ответила девушка. При Иване ей всегда было как-то смелей и веселей.
 - Понравились ребята?
 - Иван все хотел с тобой идти поплясать.
 - Что же не приходили?
 - Да отец все - выпей да расскажи, - сказал Иван. - Вот только вышли, и вечерка окончилась. Уж светает, оказывается. Хотел я сегодня поплясать с тобой да ноги поломать твоим ухажерам.
 - Всем не поломаешь! - поднявши голову, ответила с потаенной гордостью Дуняша.
 - Уж ты бы их не переплясал! - сказал Спирька. - У нее, знаешь, какой хвост выстраивается.
 Дуня поклонилась и, показывая, что говорить больше не будет, проскользнула в калитку.
 "Ах, Илюшечка! - подумала она, укладываясь. Еще зимой с первого взгляда он понравился ей. - В Уральское бы жить поехать! Илья там, и Таня там. И почему бы Илье на мне не жениться? Что я, урод, что ли?.. Обязательно должен, только нам злые люди мешают. Эх, мы бы с Танюхой зажили в Уральском без отцов-то!.. И дядя Ваня там. Такие все хорошие..."
 Терешка ей не нравился, Андрей ухаживал за Нюркой, но если бы она захотела - побежал бы за ней. "Поглядывает... Но Андрей - контрабандист и шляется где попало. И какой-то жирный, зенки лупит, как корова, и все ждет чего-то... Все противные, один Илюшечка мил". Сколько ночей она мечтала о нем! И вот он приехал. "Спасибо дяде Ване".
 Для Дуняши сегодня как большой праздник. И завтра праздник - спать не хочется. Только она беспокоилась. "Неужели Иван угонит Илью с лодками? Долго ли пробудут? Теперь когда увидишь Илюшечку? Когда почту начнут гонять?" Она вспомнила, как Иван похвалил ее. "Уж будто бы я так в самом деле красива? Илья понял ли это? Дядя Ваня меня все ласкает, пряников дарит и на меня не нахвалится!"
 * * *
 - Ну, а женихи у нее есть? - спросил Иван, когда Дуняша убежала.
 - Овчинников... Жеребков из Верхнего...
 - Илью, брат, цени дороже! Хоть и глухой и маленько не в себе, но огонек. Есть еще один жених...
 Спиридон знал сам, что такой жених, как Илья, на дороге, конечно, не валяется. Но особенно Спиридон не думал об этом.
 Мужики зашли в зимник. Опять появилось вино.
 - Вот скажи, Иван, никто знать не будет, когда ты мне тайное слово откроешь?
 - Все тамбовцы пристают ко мне с этим тайным словом. Зачем оно тебе? Тебя и так зовут Лосиная Смерть! Ты тайгу губишь, стада лосей уничтожаешь и так.
 Спиридон за эти годы стал знаменитым охотником, его всюду звали Лосиной Смертью.
 - Мне нужно тайное слово, чтобы на охоту ходить.
 - Но какая может быть охота, сейчас лето.
 - На зиму пригодится. Скажи по правде... Мы тут все спорим. Есть тайное слово или нет? Скажи...
 - Знаешь, я тебе скажу. Я все тайные слова знаю. И все тебе открою. Я это дело знал еще в Забайкалье.
 Шло утро, а спать Ивану не хотелось.
 - Ведь я шаманство знаю... Не думай плохого, вот крест есть на мне, а гольдскими духами управляю.
 - Гольды этого слова сами не знают.
 - Родион покоя не давал, теперь ты. Но, брат, Родиона я отучил про тайное слово меня пытать!
 - Как же?
 - Да вот тут, на Горюне, - усмехнулся Иван.
 Спирька почувствовал, что он улыбается в темноте.
 - Только шаманы самые старые такие слова знают, а теперь их почти нет. Теперешние шаманы трусы... А старые никому эти слова не открывают. А я шаманство перенимал от самых далеких шаманов. Были знаменитые шаманы, я от них ума набрался.
 - Что же за слово?
 - Вот прошепчешь и иди на охоту. И будет удача!
 - Ну, открой!
 Иван любил подурачить доверчивых "расейских", притвориться колдуном. Но на этот раз обманывать Спирьку ему не хотелось. "Его воля, пусть теперь думает обо мне, что не хочу выдать тайну, это не худо, но я скажу ему прямо. Конечно, он не поверит, но уж это дело не мое".
 - Скажу тебе честно, никакого такого слова, чтобы лентяю звери попадались сами, нет! Умей поймать, вот мое слово, как и все в жизни!
 - А что же ты плел?
 Иван, казалось, лгать не хотел. Он знал, что Спирька не верит ему, полагает, что это очередная шутка. Тем сильнее Спирьке хотелось знать тайну.
 Иван усмехнулся. Он стал объяснять, что не шаманство помогает, а уверенность.
 Спирька косился недобро, повесив голову.
 - Я тебе правду говорю. Вот святая икона... Просто человек скажет слово и надеется, что будет удача, старается, верит и обязательно возьмет. А я ни в какие слова не верю. Вот бей меня, если вру!
 - Скажи, Иван, я на все согласен...
 - На все?
 - Конечно!
 - Но мне ничего не надо, я дружу с тобой из уважения. Ну, так хватит о шаманах! Так Илья глянется тебе?
 - Мало что мне глянется! - с деланной обидой ответил Спирька. Слышно, у него родители славные люди.
 - Смирные, пашня небольшая...
 "Вот это как раз хорошо! - подумал Спирька, но смолчал. - Больших пашен и капиталов нам не надо".
 - Да уж, конечно, Илья ей лучше подходит, чем Терешка или Жеребцов!
 - Ты уж не уговаривай, тут без тебя все сладится! Тебе за сватовство не отломится. Она от этого Ильи без ума: как увидела тот раз в Уральском, да еще прежде тут... Я пошутил, сказал, что ты Илью завтра ушлешь вперед, так она даже съесть меня хотела, как будто я виноват; и мать уж мне выговаривала, что это за шутки, - ей же хочется побыть с парнем. Ты меня тоже знаешь. Я вот весь тут... Меня золотом или еще чем взять нельзя. Дочь - живая душа. А я и так охотник, знаешь сам - Лосиная Смерть, люди прозвали... Если кто попробует сунуться силой, я положу у порога. Ни Терешке, ни Жеребцову, не спущу никому. Добром - пожалуй... Охаживай!.. Ее слово для меня закон. Кого она любит - кто бы ни был!
 - Был бы я молодой, сам на ней женился, ей-богу... - вдруг сказал Иван. - Взял бы меня в зятья? Я бы с попами все уладил.
 Спирька смолчал.
 - Где-то близко пароход ночует, слышишь, что-то гудит? - сказал он. Ну, пора спать. Вместе ляжем, тут прохладно.
 Утром Родион пришел за Бердышовым.
 Дуня побежала помогать тетке, приготовила гостям завтрак, поставила самовар. Она принесла парням чистое полотенце, улыбнулась, заглянув Илье в глаза, когда он мылся, и сама смутилась.
 - Ну что, ребята, нагулялись вчера? - спрашивал Родион у парней.
 - Я слыхал, из-за Дуни вчера парни чуть стенка на стенку не вышли, весело заговорил Иван. - А зачем тебе, Дуня, молодые? Полюби меня. Я хочу жениться на тебе.
 Все засмеялись.
 - Ты не шибко богатый, - пропуская табачный дым через усы, заговорил Родион. - С тобой она всю жизнь в бедности промается.
 - Я ведь Илью прихватил, чтобы он отбил тебя у женихов, а теперь сам не рад. Я думал: твоих женихов по шапке - и сам попробую...
 - Ах, дядя, язык у тебя без костей! - в досаде воскликнула покрасневшая девушка.
 Илья ухмылялся. Он и в ус не дул. Иван - он знал - шутит. Такие шутки ему были как раз по душе: похоже, Иван в самом деле хотел его тут женить.
 Ваське тоже нравилась Дуня. Не хотелось сводить с нее глаз, такая была она красивая, светлая. Но еще понравилась ему "городская" Поля.
 Васька посмотрел в окно, на поля спелых хлебов. Он вспомнил, что тамбовцы разговаривали вчера про уборку урожая. Выражение озабоченности мелькнуло в глазах мальчика. "У отца, верно, тоже хлеб созрел". Ваську потянуло к своим, в семью...
 Вдруг на реке раздался гудок.
 - Сейчас пароход остановлю, - сказал Иван.
 Он выскочил в дверь, с разбегу прыгнул в лодку и поднял парус.
 - Как он сообразил парус схватить, учуял, откуда ветер? - удивлялись тамбовцы.
 - Живо учует. Это же зверь, а не человек, - заметил Родион.
 Где-то за островами шел пароход. У нижнего конца протоки Бердышов остановил судно. Пароход подошел к Тамбовке.
 - Иван пароход остановил! Мы другой раз всей деревней молим, хоть бы что: не берут, только обругают в трубу-то!..
 Спирька задумчиво стоял с ружьем. "Он думает, я ничего не понимаю, куда он гнет. Нет, отец видит, не баран!"
 - Савоська, поедешь на лодке, - говорил Иван, сойдя с судна. Дождешь остальных с Горюна. Будешь старшим. А мы - на пароходе. Ну, Спиридон, прощай! Скоро церковь в Уральском откроется, Дуня, приезжай! Иван подмигнул ей, показывая на Илью. - И меня не забывай!..
 Меха погрузили на судно. Иван простился. Терешка с завистью наблюдал, как Илья и Васька взошли по сходням. Грустная Дуняша стояла на берегу.
 - Ну, Дуня, приезжай к нам. Жениха тебе найду хорошего! - крикнул Иван с борта. - Богатого!
 Пароход отвалил. С замиранием сердца Васька сидел в каюте. Он впервые в жизни был на пароходе. Тут все ново, все чудесно. В иллюминатор видны зеленые берега, скалы, острова. Когда пароход перевалил реку, далеко за синим простором вод чуть виднелись крыши Тамбовки. Неустанно шумели и стучали колеса, работала машина, дрожал корпус парохода.
 Пришел Иван и позвал парней на верхнюю палубу.
 Голубая даль реки в легких волнах открылась Ваське как на ладони. Громадная площадь ее со всеми водоворотами и течениями, видимыми сверху, бежала на пароход.
 - Это не то что по Горюну на шестах. Верно, Илья? А ты, Илья, ты бы хоть помахал на прощание.
 Илья молчал. Он так обрадовался, попав на пароход, что как-то не догадался посмотреть на берег, забыл про Дуню. Когда Илья опомнился, берег был уж далеко. Подымаясь на судно, он даже не подумал, провожает ли его Дуня. И вот вспомнил, когда Тамбовка была уже далеко и разобрать, кто там на берегу, не было возможности. В досаде он посетовал на свою оплошность. Сейчас Дуня казалась ему особенно желанной; он признавал, что красивей ее девушек нет. Хотелось бы как-то передать ей что-то доброе, сказать, что хочет встретить ее. Но как это сделать? Теперь уж поздно... Пароход быстро шел вверх по течению, и вокруг все было такое необыкновенное, что парень скоро рассеялся.
 А Васька тоже был встревожен. Он вспомнил вчерашнюю вечерку, как его поцеловала красавица Дуняша и как маленькая беленькая Поля стала его спасать и отбивать от кинувшихся девок, а сама ревела. Какая занятная и славненькая Поля! Пожалела!..
 Отъезжая, Васька взором искал Полю в толпе и не нашел. Потом он заметил, как она вылезла между парней и девок, смотрела на пароход с любопытством, а завидя Ваську, улыбнулась и потерла ногу об ногу.
 Ее называли гостьей. Васька прежде никогда ее не видел. Он стал думать и вспомнил, что бабы Шишкиных говорили про какую-то тетку Глашу, что она приехала гостить в Тамбовку откуда-то и что тетку Глашу они не видели с тех пор, как ушли из Расеи, а муж у тети не переселенец, а матрос, и что девчонка у нее родилась тут.
 "Это, верно, и есть Полина мать". Вася подумал, что, если Поля приезжая, он больше ее никогда, никогда не увидит, и стало грустно немного. "Вот так увидишься и потом расстанешься, неужели навсегда? Жалко!"
 Иван стоял и тоже думал.
 Все получилось так, как он хотел. Спирька остался озадаченным, и уж во всяком случае ему отбита охота родниться с Овчинниковыми и Жеребцовыми. "Что Дуня любит Илью, тоже беда не велика. Уж лучше Илью. А девичья любовь - велика ли ей цена? Теперь не оплошай, Иван! А Илью я увез".
 Он надеялся, что со временем переломит и Дуню и Спирьку с его гордостью. Но все же не ждал он того, что узнал и увидел нынче. "Я у тамбовцев вырвал Горюн..." Давно мечтал Иван захватить эту реку. Теперь Горюн - огромный, с притоками, с деревнями - перешел к нему. "Ну, посмотрим, кто кого!.. Пока что не надо подавать виду раньше времени". Иван, как всегда, готовил все тихо и осторожно. Он знал, что многое сказанное им в этот приезд и Дуне и Спирьке запомнится. Тем более что жил он там недолго. "Не увезти ли ее силой? Да она не таковская, не поддастся, и гордая. Как она на меня взглянула, когда я над ее кавалерами подсмеялся".
 Пушнина, золото - дороги. Но еще большим богатством давно уж представлялась Дунина красота и прелесть, которую не купишь за деньги и не возьмешь нахрапом.
 Дуня выросла и похорошела, здоровьем так и пышет. Тело ее большое, свежее, чистое, лицо прекрасное, радостное, нежные синие глаза.
 Иван желал бы взять себе навсегда это пышущее здоровье, эту плоть передать своим детям. Он, выросший среди азиатских народов, всю жизнь стремился к русской красоте и мечтал о ней. Была когда-то Анюша хороша, но и то не так.
 Анга чуть заметно старела. Уж раздалась спина, чуть-чуть, но уж кривятся ноги, ступает она не так, как бывало прежде, покачивается на ходу. Была и она хороша в юности, особенно лицом, но быстро все погасло. Она еще молода, а уж вянет. Раньше ли времени созрела и раньше угасает, тяжелая ли жизнь, плохая ли пища с детства - трудно сказать, в чем причина. Неглупа Анга, приметлива, переимчива, грамоте учится у переселенки Натальи, хоть та и сама знает плохо. Да и была бы свежа, прекрасна, все равно не к ней стремится Иван. Лицом она и сейчас хороша, глаза блестящие, черные, живые.
 Ивана, как зверя по весне, гонит вдаль, к тому, что волновало его всю жизнь. И вот он, как зверь на гону, чуток, зорок, насторожен. Но человек не зверь, и не хочет он ступить зря шага, дать себя изловить.
 "Нет, быть не может, чтобы Дуня любила Илюшку, мерещится ей! Знает, что надо любить молодого: мол, слаще и славней. Она сама не понимает..."
 Страдать из-за любви Иван не собирался. Это было не в его характере. Спешить он тоже не хотел. Но все же он был удручен и тем, что Дуня его не любит, и тем, что Спирька стоит за нее крепко и пока делает вид, что намеков не понимает. "Но никуда Дуня не денется от меня! Я ее с глаз не спущу!" Чувство у Ивана было такое, словно в Тамбовке смазали его по роже.
 Капитан пригласил Бердышова к обеду. Иван пошел туда, разговорился с капитаном. Васька сидел на палубе и смотрел, как китаец-поваренок в белой куртке и белой юбке бегал в салон, подавая кушанья. Сквозь зеркальные окна мальчику видно было, как туда входили мужчины в белых кителях, садились на кожаные кресла и сами заговаривали с Бердышовым. Васька не слышал и не понимал, о чем говорят, но заметил, что Бердышов шутит с ними так же, как всегда со всеми.
 Илье и Ваське тоже подали обед в каюту. Парни с удовольствием поели. На исходе дня Васька опять сидел на палубе. В кают-компании Иван и господа пили из бокалов и оживленно беседовали. Окно салона было открыто, и Васька слышал обрывки их разговора.
 "Ладно, что мы в чистых рубахах, - думал парнишка, невольно замечая, какая всюду чистота и какие белые, чистые костюмы на господах. - Вот это люди, не то что мы! А если сравнить моего отца с ними..." Ваське вдруг стало обидно, что отец и все свои - бородатые, грязные, что на них, пожалуй, эти и смотреть не захотят. "А то еще выругают..."
 Дверь салона открылась, и все вышли. Капитан парохода, сухой пожилой моряк во флотской офицерской форме, сказал, подходя к поручням:
 - Ну что же, господа, вот и "Егоровы штаны"!
 "Как "штаны"? - чуть не вырвалось у Васьки. Душа его похолодела. Про "штаны" на пароходе знают! И как быстро! Сегодня из Тамбовки - и уж "штаны"!"
 Он увидел, что из-за леса поднимается релка, а на ней избы, а за избами - росчисти.
 "Вон гречиха, - думал Васька. - А это ярица... Значит, хлеб у отца хорошо уродился. А вон и наш дом видно!"
 Пароход дал свисток. По крыше кто-то пробежал. Зазвенел звонок.
 - На "штаны"!.. К Медвежьему! - закричали наверху.
 Пароход быстро шел к релке.
 "Вот и наши! Татьяна, мамка... дедушка, Петрован с ребятами, отец!" узнавал Васька. Он по-новому, как бы глазами чужих людей взглянул на отца. Он понял, что над "штанами" не смеются, что отца уважают, что он со своей пашней - веха на берегу Амура.
 Через несколько минут Васька был на берегу. Из объятий матери он переходил к бабке, от бабки к Татьяне, к дяде, к отцу, к деду и ко всем уральским мужикам и бабам по очереди.
 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
 Поле спелой ржи подошло к избе Кузнецовых. Две полосы, посеянные Егором, широко разошлись по релке. Одна - золотистая от ярицы, другая красная от скошенной гречихи. Обе видны с реки издалека. "Егоровы штаны" прозвали эту пашню в деревне.
 Дед чуть не заплакал, услыхав такое прозвище.
 - Когда-то в Расее была у меня земелька - узенький клин. "Кондратова борода" прозвание было, а нынче, видишь, сын широко размахнулся - стали "штаны".
 Прозвание узнали крестьяне из соседних деревень и пароходные лоцманы. "Егоровы штаны" стали путеводным знаком. Когда пароходы выходили из-за мыса, "штаны" на релке видны были ясно.
 "Нынче первый настоящий урожай, - думает Егор. - На поту да на слезах мы его подняли. В каждом зерне - капля пота. Мы из болота его возвели. Разве это только ради богатства? Какое тут богатство, в чем оно у меня? Нет, я не за ним сюда шел".
 Мошка-"мокрец", самая жгучая, поднялась из тучных трав и обсыпала селение. Собака Серко, обивая лапами гноящиеся, изъеденные глаза, натерла круглые лысины, как очки, вокруг глаз. Корова давала меньше молока, чахла, сохла, боялась подходить к свежей траве.
 Переселенцы обмотали лица тряпьем, но работают, жнут и косят.
 - Бога молим, ветерка бы. Только на ветру и отдохнешь!
 Егор сечет точеной литовкой золотой свой хлеб.
 Саврасый бродил в кустарнике за пеньками и вдруг, зазвенев боталом, побежал с обрыва, застучал копытами по гальке. С релки слышно было, как забрел он в реку, зашлепал ногами в тихой воде и счастливо заржал.
 Сквозь радость, что хлеб хорошо родится, Егор видит будущие заботы. "Много горя хватишь, как придется землю менять, уходить от ветров за гору, в долину, снова чистить место, драть чащу..."
 Местами ярица склонилась от непогоды.
 - Но все же вызрела. Хорошо, что вызрела, не полегла, - говорит Наталья.
 Она ходит тяжелая последний месяц, но работает, гнется, вяжет снопы. Трудно, голова временами кружится, но она терпит. Только когда совсем станет плохо, Наталья садится, отдыхает.
 - Я сама управлюсь, - говорит Таня.
 Она не то хочет заплакать, не то улыбается. Брови ее вздрагивают, а взгляд детский, робкий, наивный, словно чего-то ожидающий. У нее у самой растет живот. Таня постоит, подождет, словно прислушиваясь к чему-то, и быстро примется за работу.
 - Как в Расее у нас стало, - задумчиво говорит Наталья.
 Поле, березняк, рябина в ягодах - все как на родине. Веселый, родной вид радует Наталью, живит, напоминает юность, прежнюю жизнь.
 - И воробушки прилетели! - восклицает Настька.
 День сухой, жаркий.
 - Скоро дожди пойдут, надо торопиться, - говорит Егор. - Давай-ка живей, Васька, не отставай! Это тебе не по Горюну ездить.
 Летом клял Васька мошку на Горюне, работая шестом. А тут мошки не меньше, и устанешь так, что рассказывать про Горюн не хочется.
 "Нет, на пашне трудней, чем шестом по реке толкать. Лучше охотничать, рыбачить, золото искать, стать таежником. Вон Петровану - тому хоть бы что, он день-деньской работает, как конь пашет. Разогнется, пощурится и опять за дело".
 - Эй, Петька-Петрован, что молчишь, как дурован? - дразнится Васька.
 Егор доволен, что сын съездил на Горюн, повидал тайгу. "Теперь дома пусть потрудится. Хлеб уберем, будем ветряную мельницу достраивать".
 Еще в прошлом году в Уральское привезли жернова. Пока Васька был на Горюне, отец задумал сделать ветряк. За холмом заготовили бревна, напилили доски, но дело еще только начато. Ваське любопытно, как это отец хочет мельницу устроить. "Мой отец все может!" - гордится мальчик.
 Егор похудел, острей стало лицо его, солнце дочерна сожгло кожу, русая борода и брови кажутся еще светлей. Он стал живей, быстрее ходит и работает.
 - Да, а ветры тут жгучие, - твердит он.
 На релке зажелтели скошенные нивы. И когда сноп за снопом стал прибавляться к богатству семьи, Егор стал веселеть, заботы словно отступили от него.
 - Экий урожай! Пудов сто двадцать - сто тридцать с десятины. Да такой еще и дома неведом был, на старых-то местах!
 Дед ходил по полю в сильном беспокойстве и никак не мог сосчитать снопы. Пятериками громоздились они по всему полю. Старик глазам не верил, что получается такой большой счет. Он отходил к избе, начинал пересчет сызнова и надеялся, что найдет ошибку.
 - Нет, слышь, верно, - говорил Егор.
 - Не-ет, ты сбился, быть не может, - толковал дед.
 - Как же быть не может! Земля тут новая, только нынче забили в ней траву. Видишь, и колос какой крупный, зерно тяжелое.
 Дед опять обошел поля. С палкой в руках, седой, длиннобородый, он, возвратившись, долго стоял подле Егора, глядя то на него, то на поле.
 - А ведь верно, - молвил он, наконец, с радостным удивлением. - Это что же такое?
 - Что?
 - Да снопы-то... Как же это они так?
 - Уж так земля родила, - ответил Егор.
 - Неужто мы не зря сюда пришли? - покачал головой дед.
 - Она только разработалась нынче. Земелька-то молодая. Самый приплод от нее!..
 Старик пошел домой, а Егор подивился: неужели отец до сих пор думал, что зря переселились на Амур?
 Мимо шли Бердышов и Силин. У Тимохи в поводу конь; холку, круп и шею облепили слепни и мухи. Тимоха остановился. Конь машет головой, рвет повод из рук, туча мошки стоит вокруг.
 - У меня в Расее вороны коня склевали, - жалуется Силин. - А тут бьет ее комар и мошка. И, видно, тоже могут забить животное до смерти.
 - Паря, лихой конь у тебя был в Расее, - отозвался Бердышов, подмигивая Егору. - Вот так и узнаешь, каково на старых-то местах.
 Иван ждал прибытия парохода, чтобы отправить часть товаров из своего амбара. Сам же опять хотел ехать в Тамбовку.
 Иван ходил к Тимохе, просил его подсобить денек, - одному, сказал, не управиться. Из амбара надо тюки и ящики свозить на берег, перебрать все в амбаре.
 - Что, любуешься, Егор? - спросил Тимофей.
 - Паря, Егор-то какой кудесник! - воскликнул Иван. - У него даже хлеб растет.
 - Вот то-то что! - с видом превосходства сказал Кузнецов.
 - Русский мужик хлеб сеять любит, - заметил Бердышов. - Господа и те ездят мимо, как видят поля, радуются.
 - Это они радуются, глядя на мужиков, - отозвался Тимошка. - Мол, будет их, господ-то, кому прокормить, они с голоду не сдохнут.
 Дед вернулся, хотел что-то сказать сыну, но Иван перебил своими разговорами, старик все забыл и прослезился.
 - Ан нет, вспомнил! - вдруг обрадовался он. - В Расее было... Я парнишкой еще бегал. Мой-то дедушка тоже откуда-то пришел в Перминскую губернию. Может быть, он и перминский сам был, но, словом, перекочевал. Он все нам хвалил: "Хорошо, - говорит, - в новую-то землю сеять". А мы не слушали его. Все думали: чего хорошего чащу драть, намаешься только!.. А тоже был новосел, дедушка-то мой. Любил новую-то землю. На той земле наше село построилось.
 - А потом эту землю захватили. И тебе, дедка, пришлось Сибирь-то смерять, - сказал Иван.
 Дед печально покачал головой.
 "Верно, нам на роду написано чащу драть", - подумал Егор.
 - Земля тебя потому и позвала, - сказал ему Тимошка, - что на старом-то месте приперли!..
 Но Егор не стал говорить об этом.
 - А снопы-то на бурханов походят, - задумчиво молвил Бердышов.
 Дело стояло, а людям не хотелось расходиться.
 - Тебе везде брюханы, - сказал Силин. - Видать, что шаманской веры!.. У меня хотя и меньше силы, чем у Егора, но все же нынче я и своим хлебом обойдусь.
 - Ну вот, Иван Карпыч, ты хотел поглядеть, какая Расея, вот тебе и Расея, - сказал Кузнецов. - Поля, березняк - все так же. Скоро мельница будет.
 - Простить не могу! Как же это вы без меня мельницу начали?
 - Обчество-то - сила! А с тебя деньги за помол... На релке всегда ветер, хлеб-то сподручно молоть.
 - Только поставь мельницу, со всех сел приедут.
 Постройка мельницы была делом нужным и для Ивана. Молоть зерно тут же, получить муку для продажи - чего еще желать! Он даже досадовал, что не начал этого сам. Жернова лежали с прошлого года, никто за них не брался. Стоило Ивану уехать, как Кузнецов уж затеял общественное дело. Иван винил себя, что думает только про привычное: про охоту, скупку мехов, торговлю водкой, про золото.
 - Пусть пароходы на мельницу правят, - сказал Егор. - Ее далеко видать будет.
 - Верно! А то все на твои "штаны".
 - У нас стало как в старых деревнях, - говорил Силин. - Мне и в тайгу идти неохота, так и жмешься к релке, как к родимой сторонушке. Глядишь - и все не наглядишься.
 - Как будто тут раньше не Расея была! - сказал Иван недовольно. - Я вот еще соберусь с духом да махну... Сам поеду посмотрю, в саму Русь поеду.
 - А тайга-то без тебя заплачет.
 - Паря, я и тайгу не брошу!.. А ты, Тимошка, какой просмешник стал. Гляди, язык не потеряй...
 - Промнись Сибирским-то трактом!
 - Мне еще американец советует вокруг света пароходом ехать.
 - Ты привези сюда этого американца, - сказал Егор. - А то спирт и ружья ихние продаешь, а самих бы посмотреть.
 - Я и сам думал, что надо бы к себе пригласить. - Иван хитро засмеялся. - Но боюсь че-то! Их привадишь, потом не отвяжешься.
 - И откуда ты, Иван, все знаешь? - схватил его за шею Силин и стал трясти.
 - Смотри не сглазь! - тряхнул головой Иван.
 - С американцами у тебя дружба, с начальством ты водку с прозвездью выпиваешь. Я думал раньше, что ты одних гольдов можешь понимать. А ты и американцев!.. Мне давно охота послушать, как ты с американцами на американском языке разговариваешь.
 - Американского языка нету. Есть американские консервы, револьверы, ружья... Торговля американская есть, а языка нет. Вот мы с гольдами живем, а американцы на нашем бы месте давно их перестреляли. У них оружие любят делать. У них большое убийство дикарей идет в теплых странах. Я когда ружье купил, мне тоже захотелось попробовать. Думаю, жаль из такого ружья не стрелять. Не хочешь, да попадешь в кого-нибудь.
 Мужики вытянули шеи, как по команде, и невольно переглянулись. Все слыхали про убийство Дыгена, и никто этому делу не сочувствовал. Заметно было, что в последнее время Иван не скрывает своего преступления.
 - С американцев пример брать будешь, они тебя до добра не доведут, сказал Егор. - У нас все по-другому.
 Он не раз слыхал о разбоях американцев на побережье, куда подходили иностранные суда, хищнически бьющие китов и морского зверя в русских водах.
 - У них товары все по части убийства - ружья, револьверы, - заметил дед, которому тоже уходить не хотелось.
 - А ты, Иван, этот раз какой-то невеселый приехал. Что так? Не приворожил ли кто? - спросил Силин. - Н-но-о, зараза! - дернул он повод и стал сгонять слепней.
 Иван сделал вид, что не слышит. Он пустился в веселые рассказы, стал шутить, чтобы все видели, что он такой же, как всегда.
 - Мало ли, что я с гольдами жил. Мой отец мужик, а с губернатором, с Миколай Миколаевичем, был хороший друг. Тоже пахарь отец-то, только в ичигах ходит, а не в лаптях. Лапти у нас не носят. У кого увидят смеются, - кивнул Иван на ноги мужиков. - Ладно, теперь и вы как казаки, вот только Тимоха липку никак не позабудет.
 - Пускай смеются. Мы подождем, кто над кем потом засмеется! Ну, бреши дальше.
 - Ну вот, слушай... Отец губернатору услугу сделал по амурскому делу, помогал снарядить сплав, баржи строил. За это его перечислили в казаки. Я сам ходил со сплавом, видал господ офицеров, барынь, жену губернатора. Геннадий Иваныча знаю. Купцов всех старых, которые ходили на баркасах. С них амурские тузы и произросли. Про новых купцов я уж не говорю: что вспоминать про это барахло!.. Все знаю и понимаю деликатность.
 - Деликатность понимаешь, а говоришь "Миколай"!
 - Кому надо, не скажу "Миколай", а скажу "Николай", - ответил Бердышов серьезно. - Брат у меня атаман в станице. Сестра двоюродная была красавица, вышла замуж за офицера. Он только чуть от нее с ума не сошел так убивался. Увез ее в Расею. Он еще, паря, не князь ли.
 - Ну, понес!.. - махнул рукой Силин. - Первых здешних жителей послушаешь - одно вранье!
 - Если я родню выставлю, так все попятятся! - Иван пошел к своей избе.
 - Губернатор, а в зимовьюшке живет. Избы новой не поставит, - кинул вслед ему Тимоха и пошел за ним, ведя коня.
 * * *
 На скошенном поле, в стерне, звенит кузнечик. А вокруг выше человеческого роста - желтые дудки трав, голубые колокольчики, сплошной белый цвет на буйных кустарниках.
 "Лес тут есть, бери сколько хочешь, - думал Егор. - Хлеб родится хорошо, надо только разработать землю. Гречиха - та и по залогу даст сто пудов, на Додьге черная земля... В тайге стада кабанов, стада лосей. В вершинах - соболь, на лугах, на поймах - лиса, енот, в речках - выдра. Изба строена из доброго леса, хотя и без двора и без амбаров. И вот нынче хлеб! Хлеб в копнах, хлеб в мешках..."
 Мечта Егора сбылась. Он шел в землянку, где в мешках и ларях был хлеб, и, любуясь своим богатством, перегребал зерно, набирая полные ладони, жадно дышал знакомым, родным запахом хлебной пыли.
 "Как его хранить? В мешках? Продать часть, пока крысы не завелись?"
 Из зерна нового урожая бабка Дарья и мальчишки на ручной мельнице намололи муки. Невестки напекли караваи - в семье радость.
 Каравай разрезали на куски, и вся семья, как лакомство, ела свежий хлеб.
 Еще не все было сделано, кое-где пятериками громоздились неубранные снопы, и Кузнецовы еще трудились не покладая рук, но душой уж отдыхали от забот, волнений, от тяжелой, беспокойной работы за все эти годы.
 Беременные бабы по вечерам, обнявшись, пели песни так протяжно и жалостно, что душа просилась передохнуть, обождать с работой, с делами.
 Расти, черемушка, крепкая,
 Расти, не шатайся!..
 Под бабье пенье хотелось подумать, как дальше пойдет жизнь.
 "Что вдруг случилось, что захотелось мне осмотреться вокруг себя? думал Егор. - То мы все работали и работали, не зная покоя, а то хочется собраться с мыслями и понять мне свою жизнь. Достаток в семье, все довольны, все хотят порадоваться..."
 Главные работы были вскоре закончены. Оставались огороды, рыбалка и достройка мельницы. С мельницей надо было ждать, когда управятся на поле другие мужики. Огороды копали не торопясь. Никто не ленился, но работали ровно, спокойно, не таким приступом, как прошлые три лета.
 "Ну, радуемся мы, что хлеб собрали. А дальше что?.. А дальше, успокаивал себя Егор, - станем пахать, корчевать, обоснуем здесь жизнь, дальше заведем все".
 Мысли эти тревожили Егора. Чувствовал, что еще не все он сделал. Не только достатка, богатства желал он, не только за едой, теплом, имуществом шел сюда.
 - Стало у нас как на родине, Егорушка, - ласково говорит Наталья. Изба-то уж темнеет. Мало заметно, а уж не такая, как строилась.
 Наталья подойдет к мужику, посмотрит без улыбки, но мягко, ласково. Егору кажется, тревога зреет в ней, и она ждет его поддержки, душа ее просится к его душе.
 Со стороны видно, что Егор доволен. В богатырской осанке его, в широкой костистой груди, во взоре ясном, как небо, явилась веселая уверенность. Вот таким же орлом был он, когда она выходила за него замуж.
 "А когда в старой деревне жил, - думает Наталья, - чуть было не склевали его мужики. Все толковали: мол, Егор ни к чему не способен. Было поник Егор, стал темен, мрачен. Черные-то люди хоть кого заклюют... Ах ты, Егор, Егор!.. И сила в тебе, и слаб ты, как дитя!"
 Лето на исходе.
 "Все у меня сладилось, а чего-то хочется еще, рвется сердце, просит. Чего-то не хватает. Ах, природа-то людская, все-то ей мало!.. Изба за избой тянутся вдоль полей, снопы еще видны на соседних пашнях. А поля-то, поля!.. - И радостно и почему-то грустно от этого вида на душе у Егора. Родину напоминает!" - подумает он, и сердце обольется кровью, и не в силах сдержать вдруг нахлынувшей тоски. Егор подымется и выйдет на крыльцо.
 - Эй, Кузнецов Егор! - кричали с проходившей баржи.
 "Что такое? Кто это? Откуда меня знают?"
 - Кто-то тебя кличет, - подходя, молвил брат. - А далеко. Эх, и далеко же!.. Не разглядишь.
 - Эй, Кузнецо-ов!..
 - Чего надо? - зычно отозвался Егор.
 - Кузнецов, что ли?!
 - Я - Кузнецов, чего надо?
 - Тебе дядя Степан кланяться велел!.. - кричали с баржи. - Тебе дядя кланялся! Из Расеи шлет привет. Все здоровы! Только Семка... тот год о Петрова дни ногу сломал... Теперь хромает.
 - Господи боже мой! - всплеснула Наталья руками. - Неужто кого-нибудь из наших на каторгу гонят? Ну-ка, живо езжай-ка, Егор!
 Кузнецов схватил весла.
 - Хлеба привези! - кричали с баржи.
 - Ну-ка, давай каравая три в мешок. Свежего-то хлеба.
 Бабы засуетились. Егор захватил с собой рыбы, мяса, хлеба. Васька столкнул лодку. Наталья плакала от нетерпения:
 - Я поеду!
 - Нет, ты останься, - не пустил ее в лодку Егор.
 Все население Додьги высыпало на берег. Кузнецов быстро заработал веслом.
 Подойдя ближе, Егор и Васька разглядели, что огромная баржа битком набита народом. Слышался звон кандалов. Волны ударялись в обшивку баржи, могучее течение бурлило у бортов.
 Солдат-рулевой переложил правило и велел подымать из-за борта водяной парус. Баржа замедлила ход. Над ее бортом видны были бритые головы столпившихся каторжников. С завистью, тоской и любопытством смотрели они на приближающуюся лодку.
 Егор подъехал стоя. И в том, как стоял он, и как ловко гнал лодку одним веслом, и как смотрел - открыто, зорко, - во всем была привычка к свободной жизни.
 - Вольный-то и на Амуре живет, - переговаривались арестанты.
 На Сибирском тракте, на пересыльных пунктах - всюду, где были каторжники, все делалось медленно, и эта медлительность убивала человека, тушила в нем всякие желания.
 И когда арестанты шли, они шагали тоже медленно, переставят ногу, потом, словно нехотя, другую... Времени было много, его как-то надо протянуть, прожить подневольную каторжную жизнь. Торопиться некуда.
 А тут явился человек - гонит лодку быстро, сам торопится, словно у него жизнь короче, чем у других.
 - Давай сюда! - позвал один из арестантов, плешивый, с испитым лицом. - Родные наказывали тебе кланяться... Наказывали передать Кузнецову Егору на Амуре, что живы и здоровы. Только Семка будто поломал ногу.
 Егор подал каторжному хлеб и мясо. Арестанты с тоскливыми, болезненными лицами тянулись к нему через перила.
 - Сами пришли? - спросил пожилой каторжник.
 - Сами...
 Арестанты вдруг зашумели. Егор почувствовал, что эта огромная истомленная толпа живо отзывается на каждое его слово. Едва он заговорил, все стихли мгновенно.
 - Да как узнали, что мы тут? - спросил Егор.
 - Уж узнали, - ответил плешивый.
 - Уж узнали! - на барже снова все оживились. И, как по команде, смолкли, ожидая слов Егора.
 Заговорил плешивый:
 - Выше Хабаровки-то казаки живут, значит - тебя искать ниже. За Хабаровку заехали - там воронежские. Мы спросили их. Вот они и сказали, что пермяков на Мылки загнали...
 Егор расспрашивал о родных. Каторжники слушали весь разговор со вниманием. Всю дорогу занимала их судьба неведомого Егора. Привет, привезенный из такого далека, волновал всех. Быть может, во встрече с Егором каждый из них видел другую, желанную встречу. Кто-то им передаст привет с далекой, покинутой родины?
 - Ну, смотри, Егор, - продолжал плешивый арестант, - обратно пойдем накормишь... - Плешивый намекал на побег.
 Мгновение стояла тишина, потом вся толпа загрохотала. Смех каторжников был грубый, болезненный и громкий.
 - Ну, а ты как на новом-то месте?
 - Конвою чего-нибудь дай. Он баржу задержал, рупор давал скричать.
 Егор дал солдатам рыбы.
 - Ну, ребята, бежать будем, так работа у мужиков найдется!
 Арестанты опять захохотали. Смеялись и солдаты конвоя.
 - Сами с голоду не подохнут, так прокормят, - сказал унтер.
 - На мужиков всегда надежда.
 - У нас уж есть двое, - сказал Егор. - Живут в деревне у соседей.
 - Эй, эй, от борта! - крикнули с кормы.
 - Как тебя зовут-то? - спросил Егор.
 - Аким.
 - Куда вас теперь?
 - На Соколин остров.
 - Вот тебе, Аким, еще рыбы соленой.
 - Дай мне!.. Дай мне!.. - потянулись худые руки. Тощие, желтые, в серых халатах, со злыми, истомленными, больными глазами, арестанты заискивающе улыбались Егору.
 - От борта! - орал часовой. - Хватит, спускай парус!
 - Дай мне! Дай солененького-то! - молил Егора какой-то старик и толкался по отходившему борту, цепко хватаясь за него руками, оттесняя с силой товарищей. Он облизывал губы и глотал слюну.
 Егор подал ему последнюю рыбину.
 Вода вдруг зашумела, волны заплескались. Егор отвел лодку, баржа пошла. Водяной парус в огромной деревянной раме ушел под воду. Течение быстрей погнало судно.
 Арестанты долго еще махали Егору.
 - Видишь ты, какой он!
 - Вольный, сам пришел...
 С тоской они смотрели на отплывающие далекие избы вольных поселенцев.
 - Хорошо на воле!..
 - Гляди, братцы, места. Замечай деревни!..
 Угрюмые, печальные лица теснились вокруг плешивого.
 На барже долго говорили про Егора и радовались, что нашли его и что живет он ладно и вольно, счастлив, видно, завел пашню, сына с собой в лодку берет, приучает мальца. Мысленно входили в его жизнь и радовались, как своему счастью.
 На корме завели тоскливую песню.
 * * *
 Егор и Наталья часто вспоминали родню. За разговорами о них Наталья, казалось, забывала свою тяжелую беременность. А Егор чувствовал, что судьба теперь уже не даст ему покоя никогда. "Только я обрадовался, собрал хлеб - сокровище свое, чего желал столько лет. И показалось мне, что я утвердился тут крепко и как будто успокоился, заботы о будущем отпустили меня. Как вдруг эта весть издалека..."
 Мир людского горя открылся Егору. И он понял, что дремать ему нельзя, что судьба гонит его вперед, не дает отдыха. "Одно наладил, и сразу же дана мне новая забота".
 - Не зря мое сердце болело, - говорила Наталья.
 "Я вот все хотел чего-то", - думал Егор.
 - Мы-то ладно живем, а они-то как? - говорил он. - Горя-то, поди, немало у людей. Диво, поклон на Амур прислали! Вот уж я не ждал, что кто-то сыщет нас. Конечно, им охота знать, как дошли, устроились ли. Им тоже, поди, хочется на новые-то клинья.
 Чувствовал Егор, что Русь велика, а люди - как в одной избе.
 - Молва-то людская... Она не зря идет, - толкует дед. - Расея-то матушка нам весть послала. Дескать, детушки вы мои, родину-то не забывайте, нас-то в лаптях. Мол, где вы там? А мы-то на старом месте... Старик прослезился. - А я-то думал: мы ушли и как стеной отгородились. Гребень да степи, море да леса.
 - Всюду один народ тянется, - отвечал Егор. - Все одна Расея.
 * * *
 В деревне докапывали огороды. Егор готовился к осенней рыбалке, делал бочата из полых деревьев. Улугу привез ему новый невод. Летом Кузнецов купил на баркасе пуд конопли и отдал приятелю Улугушке, чтобы связал из нее невод.
 Над росчистями - осенний вид. Снопы хлеба, снопы льна; вдали березы, листья чуть золотятся. Красные гроздья рябины видны в чаще, и большие ягоды шиповника как яблочки на оборванных, оголенных ветрами ветвях.
 Не плеснет рыба на реке, волна не набежит. Погода ясная, сухая, теплая. Слышно, как где-то далеко за лесом шумит горная речка Додьга.
 Мужики на желтой релке достраивали мельницу.
 Сашка-китаец тоже приходил помогать.
 - Видишь ты, как китаец чисто работает, - замечал Тереха. - В аккурат старается.
 В обед с постройки все шли по домам.
 - И ты, губернатор, подсобляй! - говорили мужики Ивану, проходя мимо его зимовья. - Ленишься, гуран!.. Где опять пропадал?
 - Далеко не ездил. Парохода жду. Ко мне пароход не идет, - отвечал Бердышов. - Я в город собираюсь. У меня все дела запутались, сижу думаю день и ночь.
 - Как гольд на корме, - отозвался Егор, напоминая Ивану его же рассказы.
 Иван делал вид, что удивляется.
 - А у вас быстро же идет работа. Ну и расейские! Оказывается, все могут сделать!
 Жара томит, звенят кузнечики, мошка стоит над селением.
 Из-за мыса выходит судно. Слышится песня.
 - Опять гонят невольников-то... Люди на старых местах страдают без хлеба и без земли. А народ добром на новое место не умеют подвинуть, вот и гонят все невольников, - тихо говорит старик.
 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
 - А Сукнов знай гвоздит и гвоздит. Все работает на Пахома! удивлялись мужики.
 Всякий свободный день солдат приходил к Бормотовым и помогал им по хозяйству. Весной он помог Пахому посеять, потом ездил с ним на покос. Мужик привык к солдату, считал его своим, сама солдатская рубаха казалась ему родной. Пахом полагал, что и солдату тоскливо без пашни, без крестьянской работы, и, как ему казалось, он понимал Сукнова.
 - Солдат-то нанялся, что ли, к тебе? - спрашивали соседи.
 - Парень молодой, о семье скучает, - отвечал Бормотов.
 - Верно! Этот не такой безобразник, как Лёнка.
 Солдаты посмеивались над товарищем.
 - Чего ты, Андрюшка, все шляешься в деревню? Позарился на девку? спрашивали они.
 Андрею нравилась дочь Пахома. Она была некрасива - смуглая от загара, в веснушках, нос толстый, волосы русые, в темных завитках на лбу, ладони широкие, шершавые. На вид неловка, грузна, плечи широкие, могучие, так что, глядя на них, чувствуешь, что у нее не девичья сила. Но, когда солдат был рядом, некрасивое лицо Авдотьи яснело, и казалось, кроткая душа светится в ее серых глазах. Ни у кого еще не видал Андрей такого живого лица, такой ясности взора. Она как бы расцветала при нем, и Сукнов видел в Авдотье то, что для всех было скрыто.
 И в пахоту и на покосе часто случалось, что солдат оказывался подле Авдотьи, и они помогали друг другу. Солдату доставляло наслаждение работать подле нее. Тяжелым трудом своим он как бы выказывал ей внимание, труд был свидетельством глубины его чувства, серьезности намерений. Он оберегал ее честь, ничем не подавал повода смеяться ни над собой, ни над ней, и если разговаривал с Авдотьей, то только о деле.
 Солдаты пробовали поддразнивать его, но, видя, что Андрея насмешки не задевают, отстали.
 - Помяните, братцы, мое слово, он не зря там околачивается, - зудил Лёнка. - Он смирённый, непитущий, а в тихом омуте черти водятся.
 Сам Лёнка попался на воровстве - его отставили от котла. На общих работах он стал злей и драчливей.
 За несколько дней до того, как начали строить мельницу, в воскресенье, Сукнов пришел помочь Пахому. В белой нижней рубахе гнулся он, работая серпом, поднимал и срезал поваленную ветром ярицу. Рядом жала Авдотья. Широкое лицо ее выражало спокойную радость.
 Они с Андреем без слов понимали друг друга.
 Авдотья чувствовала в нем силу, умение не рваться, а спокойно, упорно добиваться своего. И она верила, что все будет так, как он захочет. Хотелось ей, чтобы он заговорил, подошел поближе, взял за руку. Но она ждала чего-то большего, ради чего стоит ждать и терпеть.
 Он узнавал по труду ее нрав, крепкую, спокойную натуру. И чем ближе подходил к ней, тем ясней ощущал, что эта сильная, коренастая девушка чего-то ждет от него.
 Кругом золотистая спелая ярица, то высокая, то поваленная ветром. Никто не видит их, нет вокруг никого. Уж время обедать, а солдат и девушка, не разгибаясь, работают серпами, много раз прошли золотистое поле, столько выжали, что Пахом удивился, как много можно вдвоем наработать.
 - Смотри, сегодня Авдотья с солдатиком вдвоем на поле остались, говорила Пахому соседка Фекла Силина. - Не боишься?
 - Чего бояться! Ты лучше посмотри, сколько они выжали, так эти глупости из тебя выйдут! - отвечал Пахом.
 Но такие разговоры задевали его за живое. Пахом и сам стал замечать, какая бы ни была работа, солдат и Авдотья все рядом, но никогда не видал он, чтобы они баловались или пересмеивались.
 Однажды Пахом увидел, что сарафан дочери и белая рубаха солдата - два ясных пятна - долго задержались на дальнем конце поля, у опушки, и как бы слились.
 Мужик живо побрел ложком в тайгу, тихо пробрался по кустам, подошел с другой стороны и сел за пень.
 "Никак хочет сбить девку. Ну, я тогда ему ноги переломаю. Нашелся помощник!"
 Слышно было, как серпы режут колосья. Солдат и девушка работали молча.
 Пахому вдруг захотелось, чтобы солдат сказал или сделал что-нибудь такое, к чему можно было придраться, выбранить его. Что ни сделай сейчас Андрей дурного, мужику все бы пришлось на злую радость.
 Дочь с солдатом прошли мимо. Пахом ждал.
 Полоска тут была неширокая. Он увидел, что дочь его опустилась на колени, подвязывая косынку.
 - Все ж землю тут сильно выдувает, - сказал солдат.
 Авдотья молчала.
 - Пашню надо заводить в тайге, чтобы лес вокруг стоял.
 - Силы много надо, - отвечала девушка. - У нас дядя Егор и тот не собирается.
 - Своего добиться завсегда можно. Надо только не бояться и знать, чего желательно, - отвечал солдат.
 Авдотья опять принялась за работу, и скрип серпов стал удаляться.
 "Ну, ничего худого нет! - с облегчением подумал мужик. - Про хозяйство говорят".
 В досаде, что без толку просидел в кустах, мужик вернулся домой.
 - Ну что? - спросила жена.
 - Смирно работают, молчат. А ты ступай-ка лучше, помогай им. А то рада, что солдат батрачит... Ну-ка, вы! - рассердился Пахом на брата Тереху и на жену его Арину. - Гляди, солнце-то где... Авдотья на вас чертоломит.
 Выругавшись, Пахом несколько успокоился. Досада его прошла. Он был рад, что про солдата ничего плохого сказать нельзя.
 Андрей в смену с Лёнкой караулил грузы, доставленные пароходом, и жил в деревне. Когда закончили уборку хлеба, Сукнов поправил крышу на избе, сделал топором резьбу над дверью. Как замечал Пахом, плотник он был изрядный. Крепкий, приземистый, он долго приглядывался, прежде чем начать что-нибудь, но, взявшись, делал все быстро и хорошо.
 - Всякое дело знает! Солдат! - восклицал Тереха.
 Андрей пошел вместе с мужиками строить мельницу. Лёнка тоже ходил на постройку. Иван нанимал его работать. Терентьев даже удивлял мужиков своей старательностью и силой. Старались и бродяжки, жившие у Федора в работниках.
 Между тем жена Пахома разузнала, может ли солдат жениться, кто должен выдать позволение, сколько Сукнов служит, довольны ли им поп и начальство.
 Когда соседи намекали ей на солдата и Авдотью, Аксинья делала вид, что ничего и знать не знает. Но в то же время выражение удовольствия являлось на лице ее: она гордилась своей Авдотьей - даже солдат и тот старается из-за нее.
 - Ей-богу, свататься будет, - говорила она мужу.
 - Ничего ты не понимаешь, - возражал Пахом. - Про это у них и разговора нет. Он человек умственный. - И Пахом раскидывал руки над головой.
 - Умственный! - передразнивала Аксинья. - А то он будто из-за тебя ходит!
 Слыша речи жены про сватовство, Пахом и сам задумывался. Снова досада разбирала его: "Ну, тогда чего же он ждет, чего молчит? Будь он неладен!"
 Сукнов скоро подружился со всеми переселенцами. Он вырезал дудку, вечерами играл на ней и учил танцевать кузнецовского медведя. По праздникам приходили другие солдаты.
 Пашня была убрана, и мужики достраивали мельницу.
 Сукнов ушел на постройку церкви и долго не был в деревне. Вскоре прошел слух, что солдаты собираются уезжать.
 Однажды Андрей в начищенных сапогах, бритый, в белоснежной рубахе пришел к Бормотовым. На груди его была медаль.
 Тереха всплеснул руками:
 - Гляди, какой храбрец!
 - Скоро уезжаем. Работы наши закончились.
 Сукнов вдруг повалился Пахому в ноги.
 - Тятенька, отдайте за меня дочь, будьте отцом родным!
 Авдотья заревела, слезы залили лицо ее; она схватилась за платок и опрометью кинулась вон из избы.
 Все эти дни она с трепетом ожидала: что же будет? Как же он, милый, уедет, скажет ли ей хоть слово? Она уже ни на что не надеялась, исстрадалась ожидая. Она жалела, что работы закончились, что нельзя уже более потрудиться рядом, и те часы, когда они косили и жали вместе, считала самыми счастливыми в своей жизни.
 И вот Сукнов пришел и сразу все сказал.
 - Пиши отцу в Рязанскую губернию: пусть вышлет благословение, сказал Пахом. - Где у тебя: в Рязанской или в Пензенской?
 Сукнов согласен был ждать ответа и благословения.
 - Век буду молить. Службу кончу - выйду, на Амуре поселюсь.
 Привели Авдотью.
 - Согласна ты?
 - Тятенька-а-а... - опять заплакала она.
 Отец вспомнил, как, бывало, он бил ее вот по этой самой покорной и сильной спине палкой, и жалко ему стало дочь.
 - Экая ты! Согласна ли?
 - Тятенька-а...
 Мать тоже заплакала.
 - Да согласна, согласна, - поспешно говорила она сквозь слезы, видя, что от Авдотьи отец толку не добьется.
 - Чего же ты раньше молчал? - спрашивал Пахом у солдата.
 - Солдату какая вера! Вот и молчал.
 - Напрасно. Я солдата уважаю. У меня дед был солдат. Еще с французом воевал.
 Авдотья, сидя на скамейке рядом с Андреем, счастливая, глядела в его лицо. Теперь она могла смотреть на него, сколько хотела. И чужой он был, и милый, и так много было в нем нового, незнакомого. Но душу его она уже давно знала.
 "А отец все чего-то городит", - думала она. Авдотья чувствовала, что самое важное сейчас в ней, а не в отцовских разговорах.
 - Я солдат не боюсь, - говорил Пахом. - Это другие мужики: "Ах, солдат, да ах, солдат идет! Берегите кур, а то сейчас растащат! Мол, солдат - грабитель!" А у нас в семье все были солдаты. Дед наш, бывало, выпьет и сейчас скомандует: "Во фрунт!" - и старые песни запоет с нами. Ну-ка давай, как вы нынче поете про турецкого-то царя?..
 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
 - Идолища поганые, постыдные... Окаянство это прочь!
 Поп хватал в фанзе гольда деревянных божков, ломал их, топтал и бросал в огонь.
 - Ведь это кусок дерева, как ты не понимаешь! - гремел он, обращаясь к гольду. - Ведь это ты сам придумал, сам вырезал - какой же он бог? Подумай, чему ты молишься?
 Однажды поп застал шамана в доме Покпы. Он оттаскал колдуна за волосы, все шаманские предметы изломал, сжег; а железки выбросил в воду, зная, что гольды нырять не умеют и в реке их не найдут. Досталось и Покпе.
 Шаманы боялись попа как огня. Один из них, Хангани, пробовал сопротивляться, но поп явил такую силищу, что все пришли в ужас.
 Завидя попа, гольды прятали божков и бубны, но на молитву собирались охотно. Пение попа, его парчовая одежда, кадило с благовониями, евангелие в серебре - все нравилось им. Гольды верили ему, крестились и кланялись, признавали, что главный бог един и что их молитва дойдет до него.
 Но вот поп уезжал, и снова они доставали своих идолов, бубны, сушеных ершей и разные другие талисманы.
 Поп знал об этом, но верил, что сломит их упорство.
 - Язычество, мракобесие я искореню, - говорил он.
 Айдамбо был его верным и неутомимым помощником. Он путешествовал с попом по самым отдаленным протокам и горным речкам, помогая ему отыскивать спрятавшихся шаманов, открывать их убежища, уличать в шаманстве сторонников старой веры, и, не задумываясь, вырывал из рук своих соплеменников идолов, бубны и ломал их тут же. Он знал, что раз взялся работать на попа, то должен все делать честно.
 Айдамбо был бесстрашным человеком. Кроме того, поп не давал ему покоя. Он все твердил про грехи, про ужасы ада, которые ждут идолопоклонников и тех, кто не борется с ними, и тех, кто не слушает священнослужителей. Айдамбо чувствовал, что поп как бы все время держит его когтем за душу, не дает отвлечься, помечтать, подумать о чем бы то ни было, кроме церковного дела.
 "Как у хорошей собаки чутье: все знает, если я что-нибудь задумаю, и сразу все по-своему заставит делать", - думал Айдамбо и тотчас же сетовал на себя, что так смел подумать про попа.
 Летом Айдамбо все терпел. Временами новые занятия даже нравились ему. Но вот наступила осень.
 Айдамбо и мылкинские гольды вместе с попом ловили рыбу. Они приехали на лодках под Уральское, на Егорову косу.
 - Богу приятно занятие рыболовством, - толковал бородатый и волосатый поп в штанах, завернутых до колен, налегая на веревку. - Христос был рыболов... Русский бог был рыбак, рыбу ловил.
 Известие, что русский бог был рыбак и ловил рыбу, всегда глубоко трогало туземцев и располагало их к новой вере.
 - А почему, Егорка, попа не гоняешь? - спрашивал Улугушка, явившийся в этот день в Уральское. - Зачем на нашей косе рыбачит?
 Сам Улугушка теперь ловил кету каждую осень на Егоровой косе. Балагана он не делал, а приезжал вместе с семьей к Кузнецовым, жил у них и без спросу брал сено на подвязку к неводу. Обе семьи - Егора и Улугу связывали вместе свои невода в один большой и рыбачили артелью.
 - Что я могу с батюшкой сделать! - отвечал Кузнецов. - Знаешь, у них ручки загребущие, глаза завидущие...
 Гольды наловили попу рыбы. Упершись в днище лодки тяжелыми босыми ногами, поп сам погнал лодку одним шестом вверх по течению.
 Отработав на попа, мылкинцы разъехались, и Айдамбо, возвратившись на постройку церкви, опять остался один. На этот раз ему пришлось копать картошку на огороде.
 "Это уж плохо. Такое дело я не люблю. Рыбу ловить могу, в лодке грести тоже могу, а огород копать совсем не хочется. Ах, как не хочется браться за работу, если бы кто знал! Лучше не знаю что сделал бы!"
 Айдамбо не желал долго исполнять одно и то же, да еще новое, непривычное, скучное дело. Не было ни охоты, ни навыка, плечи болели по вечерам. Ноги и руки тянуло, как при болезни. "Кто сам не копал картошку, никогда не поймет меня, - думал молодой гольд, со злобой наблюдая весело ездивших мимо сородичей. - У них сейчас самое хорошее время. Можно наесться досыта рыбой. Сейчас можно жениться. Все сыты. Морской бог один раз в год досыта народ накормит, только надо поймать рыбу. Во-он там свадьба, наверно, в лодках едет!"
 Иногда Айдамбо казалось, что он зря не послушал отца, не убежал домой.
 "Люди мимо ездят - смеются надо мной. Чего они смеются? Людям жить можно, как они хотят, а мне нельзя? Я должен ума набраться. Все надо сделать, как обещал. Тогда Дельдика не скажет про меня, что я дикий".
 * * *
 "Побили меня! - думал Покпа. - Все-таки нашелся, кто сильно поколотил. Еще ни разу не били так, как поп".
 Покпа невольно проникся уважением к священнику. С такой силой ничего не сделаешь. Его сила крепче, чем у шамана.
 "Сразу явился, когда узнал, что молился, и выворотил плечом дверь. Уж не знаю, правильна его вера или нет, но поп шибко дерется, как настоящий разбойник".
 Покпа чувствовал, что попался. Бежать, уйти на глухие речки нечего было и думать: сын остался бы в залоге у попа.
 "Ну, раз попался длинноволосому хунхузу, то делать нечего. Я к нему поеду и покорюсь, покажу, что я за него, а то жить мне трудно будет. Может быть, тогда сын не станет меня ругать. Обидно, конечно, что не можешь жить, как хочется! Но раз тебе бока так обломали, то сразу понимаешь: надо делать, как велят".
 Покпа поехал на озеро. Он явился к попу, привез подарки, низко кланялся.
 - Брось свое шаманство! - строго сказал ему поп. - До тех пор сын твой не вернется домой, пока ты не надумаешь креститься.
 Покпе такие разговоры не понравились.
 - А ты че, моего сына купил? - спросил старик. - И чего тебе надо от нас?! - пришел он в ярость. - Зачем ты его, как китайского раба, держишь?
 Поп молча повел глазами, нахмурил брови, и Покпа стих. Он чувствовал, что попа ненавидит, что креститься ему не хочется, что Айдамбо в кабале, но после разгрома, который поп и сын устроили в его фанзе, старик боялся. От одного взгляда попа он сразу струсил и стал улыбаться.
 - А ты все землю копаешь? - зло спросил он сына, уезжая.
 - Все копаю...
 Покпа через несколько дней снова приехал и робко попросил отпустить сына домой половить рыбы на зиму.
 - Я больной, глаза нету... коленка болит, старуха больная...
 - Крестись - и поедет сын домой, - отвечал поп. - Суди сам: как он с тобой, безбожником, язычником, станет жить?
 "Такого человека загубили! Был лучший охотник и рыбак, а теперь землю копает и бьет родного отца, как собаку. И потому как раз бьет, что поповский закон учит отца и мать любить и уважать; за то, что отец не поверил, что так закон учит, его родной сын за это побил!"
 Покпа думал горькую думу и не уезжал.
 - Крестись, отец!
 Пока русские ходили мимо, платили честно за услуги, давали водки, да еще товары у них дешевле, чем у китайцев, - все было хорошо, Покпе русские нравились. Но вот норовят они залезть в душу, хотят выбросить бубен, божков. Это худо... Покпа никогда не любил шаманов. Молился редко, часто насмехался над колдунами. Случалось, и бивал их. Но сейчас он горой стоял за шаманство. Будет предательство с его стороны, если он теперь, в беде, отступится от шаманов.
 - Крестись, отец! - твердит Айдамбо.
 - А если креститься, то бубен надо выбрасывать, косу резать?
 - Конечно, надо все по закону сделать.
 Но как-то раз, когда поп занят был дни и ночи на достройке церкви и, казалось, коготь его отпустил душу Айдамбо, молодой гольд во всем признался отцу. Он рассказал, что работает у попа, желая выучиться всему русскому, стать русским и жениться на Дельдике.
 - И ты крестись, - посоветовал он.
 - Старый закон кидать жалко, - плаксиво отвечал Покпа.
 - Ну, потихоньку будешь шаманить. Что мы, одни, что ли, так? Все люди так делают.
 - Так-то можно! - обрадовался старик. - А мыться-то надо или только рубаху другую надеть?
 - Мыться надо обязательно.
 - А вот это худо!
 Требованиями попа Айдамбо еще мог поступиться, но вкусы и желания Дельдики были для него законом непреложным. Отца надо было вымыть, выскрести, иначе нельзя везти домой невесту.
 - Черт тебя знает! - удивлялся Покпа.
 Старик собрался домой с намерением подумать хорошенько. У него стало легче на душе.
 "Значит, ум еще остался у сына, не совсем одурел", - думал он.
 Покпе даже нравилось, что сын пустился на такую хитрость, чтобы завладеть невестой.
 "Хочет всех перехитрить. А-на-на! Пожалуй, и верно, чем скорей я крещусь, тем лучше пойдет дело. Только бы не проболтаться кому-нибудь, а то мы с ним пропали!.. Конечно, я тоже пойду креститься, тогда жить будем лучше. Я так и подумал сразу, когда меня побили".
 - А старуху тоже крестить? - спросил он у попа.
 - И мать тоже, чтобы вся семья отошла от язычества.
 Довольный Покпа отправился домой.
 "Что теперь моя старуха скажет? Обязательно ее крещу. Пусть будет правильно все понимать", - со злорадством думал он.
 Узнав, что Иван приехал в Мылки, Покпа явился к нему.
 - Ну, как Айдамбо? - спросил Бердышов.
 - Стал у попа работником, - отвечал старик.
 - А зачем же ты его пустил к попу? - спросил Иван недовольно.
 - Как зачем? - с недоумением ответил гольд. - Он сказал, что это ты велел ему русским стать. Это он для тебя старается из-за девки.
 - Пусть приходит ко мне, - сказал Иван, - я помогу. Что обещал Алешке - сделаю!
 * * *
 Ветер нес песок, шумел в кустарниках за пустым огородом.
 "Вот уж и все сделано! Выкопал я огород, ссыпал картошку в подполье. Вот как у русских делается. И ладно! Я словно от этого крепче стал. Не страшна мне теперь и на огороде работа".
 Айдамбо было грустно, что ныне на охоту он не пойдет, что придется ему зиму не в хребтах бегать на лыжах, не ловить соболей, а жить у попа в работниках. Но он крепился. Природа звала его в тайгу, на простор, в вершины сопок - за зверями, по следу сохатых. Но Айдамбо не давал воли воображению. "Я огород выкопал и стал крепким, как сам поп!"
 - Выкопал попу огород и обрадовался, - смеялись солдаты. - Эй, Алешка, смотри, поп тебя заездит!
 - Теперь ты знаешь, как русскому достается! Тебе еще на поляночке пришлось огородничать, а вот ты попробуй, где тайга, болото!.. Но ты и так ладно потрудился. Можно тебя похвалить.
 "Да, русские - крепкий, терпеливый народ, - размышлял гольд. - Но почему-то не очень бойкий и неловкий. А я теперь знаю почему. Сам в русской шкуре побывал".
 На холме заканчивалась постройка церкви.
 Новенькая бревенчатая церковь со свежевыкрашенными зелеными луковицами купола и звонницы высилась над краснеющей осенней чащей, над озером, поймами и островками. Отовсюду была видна церковь.
 Работы прекращались. Убрали леса.
 Бедное убранство малой церкви казалось Айдамбо роскошным. Подолгу стоял он, глядя на иконы, на нимбы вокруг ликов, на золоченые рамы. В этой тускло освещенной, сложенной из сырых кедровых бревен церквушке все было в диковину для гольда.
 Из города привезли колокола. Айдамбо подымал их на колокольню вместе с солдатами. Солдаты напилили дров. Поп стал учить Айдамбо топить печь. Священник хозяйственно готовился к зиме.
 - Будет долгие годы стоять эта церковь, - говорил поп, - и увидит она многое, и пройдут через нее люди, понесут свое горе и радость, хвалу богу и печали.
 Солдаты уехали. Как-то поутру с песней, с ранцами за плечами ушли они по широкой отмели на пристань. Не стучали больше их топоры, не слышно было их песен. Нет палаток, не играет гармонь, не бренчит по вечерам балалайка. Нет веселого солдатского шума. И чувствует Айдамбо, что жалко ему солдат: лучше бы еще тут жили. Пусто без них. Кажется Айдамбо, что хорошее это было время, когда стояли тут солдаты, строили церковь и он в это время работал на огороде.
 "Нет, не так уж все плохо было. Не так страшно. Как будто совсем солдаты мне не нравились. Я все думал: вот пришли на наше озеро, стучат, леса много рубят, рыбу пугают. А теперь почему так тоскливо без них? Может быть, и от попа если уйду, тоже буду скучать?"
 Айдамбо жарко топил печи. Поп изредка заходил, щупал стены: просыхают ли? Он служил в походной церкви. Ждали приезда архиерея, чтобы освятить храм.
 А осенняя тайга все сильнее звала Айдамбо к себе. Как птица в перелет, не мог он оставаться на месте.
 Однажды Айдамбо отпросился у попа в Мылки. В стойбище все были пьяны. Толстый Гао жил у Денгуры и раздавал в долг водку под зимнюю добычу. Обезумевшие от вина охотники бродили по стойбищу, орали, дрались, валялись где попало.
 - Пойдем на охоту с нами, Алеша, - звали молодые мылкинцы.
 "А что, если я не вернусь к попу? - подумал Айдамбо. - А Дельдика? Вот он идет в тайгу, по ключу, вверх, в распадок через хребет, к югу, к морю... - А она все дальше от меня. А тут уж рыщут Денгура, Васька и гиляки-сваты..."
 Айдамбо в бешенстве выскочил из фанзы, покинув круг гостей, и вернулся на миссионерский стан. Церковь показалась ему теперь желанным, родным местом. Он сам вложил свой труд в нее. Это уже было его дело, созданное им самим. Сменять эту новую жизнь на кабалу у купцов, на пьянство и драки в стойбище, где нельзя сесть на кан, чтобы блохи и вши не вцепились в тебя со всех сторон?
 "Нет, уж я отвык от этого. Много раз, догола раздеваясь, в озере с попом купался. Я теперь другой человек. Конечно, хорошо бы на охоту сходить, но сначала надо жениться. А если я в церкви работаю, то обязательно узнаю, кто захочет на ней жениться. Поп говорит, что все русские свадьбы бывают в церкви".
 Ревели осенние ветры, шумело озеро, и волны подкатывались к подножию церкви. А в бурю с гребней их брызги доносило по ветру до узких окон храма.
 Айдамбо любил стоять у окна и смотреть в бушующую даль. Нравилось ему, что за стенами ревет буря, идет дождь со снегом, а тут чисто, тепло, сухо, и все видно сквозь стекла, что делается вокруг. В окнах с одной стороны гнется, мечется на ветру тайга, с другой - озеро, а вдали острова, протоки, редкие фанзы на релках и на далеких желтых лугах.
 Затопив печь, Айдамбо подолгу смотрел сквозь стекло. Думы о Дельдике владели им. Но что бы ни случилось, он тут, в церкви, он на ее пути. Айдамбо слыхал, что Денгура ее сватал и будто бы уплатил за нее Кальдуке выкуп.
 "Сердце болит. А что, если обманет Бердышов? Соболей ему дать? Идти в тайгу? Лучше не думать! Поп ее с Денгурой венчать не станет. Тут я на ее пути".
 Поп в эти дни сидел в своем домике у окна и что-то писал и ругал городских священников, что не едут на торжество. Он заготовлял продукты, приводил в порядок дом, двор и церковь, говорил Айдамбо, когда и кому надо отвезти в Уральское муку и что там должны испечь.
 На досуге долгими вечерами при свете керосиновой лампы поп учил Айдамбо грамоте и обещал назначить его прислужником в церкви. Айдамбо втайне мечтал о том дне, когда покажется людям в парчовой одежде, почти такой же, как у священника. И пусть Дельдика его увидит... Он с большим любопытством ждал всегда урока, новых рассказов попа о боге и святых.
 - Неважно мне, какая у тебя одежда, - говорил поп. - Рубаху русскую ты всегда успеешь надеть. Пусть будет и такая, из рыбьей кожи, только чистая. Но еще важней, чтобы душа твоя чиста была перед богом. Гольды приедут и увидят, что их племени человек у нас в церкви служит, - вот это хорошо. Славный пример подаешь своим, сын мой! Я из тебя сделаю примерного гольда-христианина. Для всех будешь образцом!..
 ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
 - На богомолье приехали, - вылезая из лодки и обращаясь к встречавшим его уральцам, сказал рыжебородый Спирька Шишкин.
 На широкой плахе днища виднелись шкуры, одеяла, поваленная мачта с парусом и какие-то узлы.
 - Дунюшка!
 - Татьяна! - встретились подруги.
 - Как узнала, что церкву открывают, рвет и мечет: хочу богу помолиться! - рассказывал Спирька о дочери. - Всю дорогу ветра не было, она шестом толкалась. Че-то набожность на нее напала, - говорил Шишкин. Какие девки богомольные пошли!
 - Вот у меня тоже! Я натерпелся, - отвечал Пахом. - Все говорит: "Поедем на богомолье". Солдаты церкву-то строят. А я - не сметь!.. Не пустил... Да как же! Вот к нам солдат ходит, хороший такой человек. Он сам говорит, что у них балуют...
 - А у меня противиться силы не хватило, - отвечал Спирька. - Я слабей ее. Она вертит отцом как хочет. Она молиться любит. Ничего другого нет у нее в уме. А я попов боюсь. Как встречу, потом не могу отплеваться. А она набожная... В мать. Бабы меня победили...
 Спирька врал. У него были свои намерения, которых и дочь, как ему казалось, не знает. Илюшка понравился Спиридону Шишкину. Он хотел поскорей выдать дочь за хорошего парня, пока ее не сбили с толку здешние кулацкие детки или, еще хуже, Ванька Тигр.
 - Да, надо иметь терпение, чтобы семьдесят верст поднимать шестом лодку, - сказал Егор, с удивлением поглядывая на высокую, стройную и тонкую девушку.
 Лицо ее окутано белыми тряпками, и только насмешливые голубые глаза бегают в прорезях.
 - Что это в узлах привезли? - весело спросил Федя.
 - Спрашиваешь! Наряды, поди, - бойко ответила Таня. - Молодая девка-то!
 - За нами еще три лодки идут, люди мучаются против воды. Всю деревню всполошили!.. Как заговорила про богомолье, про церкву, и другим отстать не захотелось. Куда там!.. Мы их далеко перегнали.
 Платье на Дуне изорвалось, просолилось от пота, лопнуло под мышками. Собрав узлы, Дуня и Таня поспешили в избу.
 Сходили на Додьгу и выкупались в ледяной воде. Дуняша переоделась в новое платье.
 - Лицо все закрывала, чтобы не сгореть. Илюшка тут, нет ли?
 - Здесь, - отвечала Таня.
 - Ну, как я? Верно, почернела, как гилячка.
 Илья узнал, что Дуня приехала, и уселся у кузнецовских ворот. Он долго сидел, делая вид, что смотрит на реку, не едет ли отец.
 Из-за угла мелькнули яркие платья, раздался звонкий смех. Девичий стан, темные тяжелые косы пронеслись мимо, и, казалось, обдало Илью чем-то таким приятным, чего он отродясь не чувствовал. Дуня показалась так хороша, так красива, что он подумал: "Может, она теперь и смотреть на меня не станет".
 - Да вот он! - воскликнула Таня.
 - А-ах! - Дуня приосанилась. - Здравствуйте! - молвила она застенчиво, а из глаз ее так и брызнул голубой огонь.
 Вечером у избы Кузнецовых играла бандурка. Парни и ребята плясали. Дуня, разморясь от жары и пляски, поглядывала на Илью, сидя в обнимку с сестрой его Авдотьей.
 Утром чуть свет Таня прибежала к Бормотовым за чугуном.
 - Твоя подружка красивая! - сказала ей Аксинья.
 Таня взяла чугун, но не уходила. Пахом услышал, как женщины возбужденно гудят.
 - В вашем Илюшке души не чает! - быстро рассказывала Таня.
 - Да это клад, а не девка, - подхватила Арина. - Семьдесят-то верст шестом лодку толкала!
 - А как поет!..
 - Мы вчера заслушались, как она "Не белы-то снеги" вытягивала, подтвердила Авдотья. - Вот уж выголашивает!
 - Истинно, что клад.
 Аксинья - женщина мягкая, слабая, впечатлительная. У нее бледно-серые глаза, русые волосы и широкое бледное лицо с прямым длинным носом. Она была глубоко тронута, что такая красавица, оказывается, полюбила ее сына. За одно это девушка была ей по душе.
 - А я-то гляжу, парень стал охорашиваться. Никогда с ним этого не бывало.
 - Верно, верно, - подтверждала Агафья. - Обходительный стал.
 - Видишь, девка-то молодец какая!
 Пока бабы судили и рядили, виновница их разговора спала глубоким утренним сном, раскинувшись на Таниной постели за пологом. Таня прибежала по холодку и растолкала ее.
 - Вставай... Иней на дворе. Тихо.
 Дуняша потянулась из-за полога к солнышку, щурясь и улыбаясь сладко, по-утреннему, во все свое румяное лицо.
 - Ну-ка, девки, живо! А то сейчас бичом, - молвил дедушка Кондрат.
 Бабка Дарья завела блины. Дуня стала разбирать свои узлы.
 - Тут у меня и гостинцы есть, - она раздала ребятишкам конфетки и пряники. - Сама на баркасе брала... Мы малину сушим да сдаем на баркас.
 - Платье-то какое наденешь?
 - Нынче уж другое. Вчерашнее-то в узел. Вот у меня синенькое есть. У меня на неделю платьев набрано. Из материнских перешила да два ситцевых.
 - Сейчас нагладимся! - молвила молодая хозяйка.
 * * *
 Бабы разошлись.
 Аксинья напекла блинов. Илья сидел за столом, а мать с любопытством приглядывалась к нему. Она была по-женски удивлена успехами своего сына.
 - Нравится тебе Дуняша? - ласково спросила она.
 Парень не ответил, наскоро закончив завтрак, выскочил из-за стола.
 Бормотова желала, чтобы Илья женился на красавице.
 - Мы всю жизнь мыкались в нужде, а нынче в люди вышли. Гляди, ладно живем, - говорила она мужу. - Сами некрасивые уродились, так пусть хоть невестка красавица будет.
 - Верно, надо нам Ильюху женить, - соглашался Пахом. - Хватит ему травить зайцев. Если девка хорошая, ждать нечего. Спирьку-то я знаю, он смирный мужик.
 - Да отдадут ли за нас? - молвил Тереха.
 - Татьяна-то сказывает, и Спирька в Илье души не чает. Ему бы, дескать, только охотник был хороший.
 Авдотье тоже хотелось, чтобы Дуня пришла в дом.
 "Я бы с нее все наряды по-новому, по-городскому перешила".
 Тереха хотел что-то молвить несогласное со всеми: что, мол, от красивых невесток в семьях бывают несчастья, но Пахом велел ему молчать. Из всех людей меньше всего желал он слушать своего брата.
 После полудня в Уральское приехал поп. Он собрал хозяек.
 - Великое торжество наступает, - говорил он, сидя у Кузнецовых под образами, и, засучив широкий рукав рясы, размахивал своей громадной рыжеволосой рукой. - Сегодня с пароходом прибывают к нам городские гости. Храм божий откроется, освятится. Зазвенит колокол в безлюдных, неведомых ранее пустынях.
 Поп сказал, что после освящения храма будет трапеза. Он велел хозяйкам напечь к воскресенью мясных и ягодных пирогов и нажарить дичи.
 - Хорошо бы уток жирных и рыбы - осетрины. Вот отроковица-то хорошо готовит, я знаю ее, - кивнул поп на Дуняшу. - Она да Татьяна еще девчонками были, бывало, пекли вкусные пироги. Пусть поможет. А вы, мужи и отроки, берите ружья и езжайте на охоту.
 От такой похвалы при всех бабах Дуня смутилась.
 - Зарделась, как маков цвет, - кивая на нее, подтолкнула Наталья Арину, та Агафью, а та Бормотиху.
 Аксинья улыбнулась и согласно кивнула головой. Она все время украдкой наблюдала девушку. Здоровое красивое лицо ее, скромность, опрятное платье, широкая в кости рука - во всем была сила, пригожесть. "Хороша!" - думала она.
 После отъезда священника Пахом позвал Спиридона к себе.
 - Где мы попу возьмем рыбы да дичи? - сетовал он.
 - Парень-то у нас нынче трех медведей убил, - рассказывала Аксинья. Первого-то где ты убил? Как ты сказывал, речка-то?
 - На Додьге, - недовольно отвечал Илья. "Рядом живем, а мать до сих пор не знает названия речки".
 - Вот, вот, на Додьге!
 - Погоди, об этом я скажу, - строго перебил жену Пахом.
 Илья потупился. "Зачем выхваливают? - думал он. - Больно нужно хвалиться!" Он полагал, что все и так должны знать и видеть, охотник он или нет.
 Спиридон радовался, но не подавал виду. Он чувствовал, к чему клонится разговор. Дуня прожужжала ему уши, какой Илья охотник. Такого зятя ему и самому хотелось.
 После обеда Дуня и Авдотья вышли погулять. Илья поехал на охоту. Девушки, скучая, посидели на бревнах. Вышла Таня. Спели несколько песен и разошлись по домам.
 На другой день явился Илья, мокрый, в изорванной одежде, с ножом за поясом и с ружьем за плечами. В корме и на носу его лодки лежали груды битых гусей и уток.
 - Где охотился?
 - На косе!
 - Че, Ильюшка, отличился?
 - На церкву набил, - гордо сказал парень собравшимся мужикам.
 - Еще больше можно настрелять, - вяло молвил Тимошка. - Сейчас как раз перелет.
 Женщины стали выбирать дичь из лодки. Под птицей оказались осетры и тучный калужонок.
 - Ну, бабы, надо жарить гусей к празднику, - сказал дед Кондрат.
 Добычу разделили между семьями.
 Мать Илюшки затопила печь.
 - Давайте я помогу, - вызвалась Дуняша.
 Она живо взялась за дело: разожгла во дворе костер, щипала дичь на пне, палила ее, собирала пух и перья.
 Во всех домах шли приготовления к торжеству. Илья всем дал работу. Теперь было что везти на праздничный обед.
 Трубы задымили. Во дворах пылали костры. Девки и девчонки то и дело бегали на посылках из дома в дом.
 Пришли еще две лодки с тамбовцами - мужики собрались у Пахома.
 Илья, босой и уставший - он не спал ночь, - сидел на низкой скамеечке.
 Дуня выбежала из избы, подсела к нему и заговорила полушепотом, с горячностью:
 - Все знаю про тебя. Сегодня твоя гольдячка приехала. Ездила гостить к своим. Ты тут за ней ухлестываешь. Я еще тебе зенки за нее выцарапаю. Девушка вскочила и убежала в избу.
 Илья улыбнулся, довольный. Слаще, казалось, ничего не могла сказать ему Дуня.
 - Здорово, Иван! - сказал Спирька, встретив Бердышова, который тоже отправлялся куда-то с новым ружьем, в новых сапогах и в новом картузе.
 - Здорово!
 - Ну, поговорим!
 - С дочерью приехал? - спросил Бердышов.
 - С ней! Как обещал - привез! Ждешь, что полюбит тебя? Быть может. А не полюбит, не получишь. Пулю в лоб тебе!
 - А полюбит, тогда отдашь?
 Спирька ухмыльнулся.
 - Я для тебя на все согласен, - сказал он. А сам подумал: "Надо бы ее скорей просватать".
 Иван поехал на остров на охоту и пробыл там до вечера.
 Пока он охотился, Пахом и Спирька ударили по рукам. Решено было, что Дуня пойдет за Илью.
 * * *
 Дельдика, возвратившись из Бельго домой, где она гостила у отца с матерью, помогла Анге испечь хлеб и приготовить кушанья. Управившись, она умылась, переоделась в русское платье, натянула чулки и башмаки, глянула в зеркало и побежала на берег.
 В сумерках молодежь собралась у бревен. Дельдика присела к девушкам, весело смеясь вместе со всеми.
 "Вот какая красавица русская", - думала Дельдика про Дуню и осторожно взяла ее под руку.
 Дуня, вздрогнув, обернулась. Она увидела смуглое лицо, яркие черные глаза, пышные вьющиеся волосы, заплетенные в косы. Дельдика ей понравилась.
 Дочь Кальдуки, нищего, вечно битого, сама чуть не загубленная торгашами, выросшая в дыму и смраде, Дельдика пользовалась каждой минутой, которую проводила подле Дуни, стараясь заметить, что и как делает русская красавица.
 Дельдика думала только про Айдамбо. Теперь все очень много говорили про него. Она пожила в Бельго и узнала, как Айдамбо знаменит. Поп и Айдамбо были предметом бесконечных разговоров во всех гольдских деревнях. Она мечтала о том дне, когда поедет вместе с Иваном и Ангой на открытие церкви и увидит его там.
 А Илья дивился, глядя, как Дуня и Дельдика быстро сдружились.
 К вечеру жаркое и пироги были готовы во всех домах. Мужики и бабы гурьбой ходили по селенью из дома в дом, смотрели и пробовали кушанья.
 Ватага их ввалилась к Бердышову. Пьяный Иван спал под лавкой. Его растолкали.
 - Ну, че ты тут?
 - Паря, я ловко напекарил, - спохватился Иван.
 - Чего уж ты напекарил! Валяешься, как чушка.
 - Вот будем теперь откармливать попов и начальство! - поднимаясь на ноги, воскликнул Бердышов.
 На улице играла гармонь, плясали девки и парни.
 "Еще ладно, что Татьяна брюхатая, - думал Спиридон, - а то бы они с Дуней вдвоем натворили бы делов!"
 - А ваша Дуня где? - спросила Силиниха про Дельдику.
 - Гуляет со всеми.
 - Илью на части рвут, - сказал Силин.
 - Нет, Дельдика хитрая, - отвечал Бердышов. - С ним дружит, а себе на уме. У нее гольденочек завелся. Шибко вздыхает по нем.
 - Обезумели девки! - проговорила Наталья. - Прибегут, в зеркальце посмотрят - и опять на улицу.
 - Пойду и я гулеванить! - Иван выскочил из дому.
 - Ну, Дуняша, женихов много? - тронул он Дуню за руку.
 Девушка приотстала от подруг и улыбнулась. С дядей Ваней можно было обо всем поговорить откровенно. Ему легче признаваться, чем отцу с матерью.
 - Илюша нравится, - тихо и скромно сказала Дуня.
 Иван тряхнул головой.
 - Околдовали! Что такое? Я уж заметил! Пошто меня не любишь? Мне обида!
 Она счастливо засмеялась, довольная, что нашелся человек, с которым удалось поговорить по душам, и побежала к подругам.
 - Догоню! - Иван свистнул и поспешил за девушками, разгоняя их по берегу и норовя ухватить Дуняшу.
 - Истинный зверь! - молвил в страхе Тимошка Силин, сталкиваясь с ним. - Ты что? Тебе тут не отломится.
 "Но как я ничего не заметил зимой? - думал Иван. - Плохой я охотник за дичью, главного зверя пропустил".
 Иван остановился и вдруг, ни слова не говоря, дал Тимохе такую затрещину, что тот упал.
 ...Туман полосами кутал лес, рваными клочьями спускался на реку. Где-то вдали, как в дыму, виднелись розовые вершины сопок. Было сыро и холодно. Мгла кутала тайгу.
 Ох да эх, ох да эх!
 Отношу я в церкву грех,
 горланили парни.
 Лязгала цепь, ревел медведь: его, видимо, заставляли танцевать под гармонь.
 Тамбовские ребята удало выкрикивали новые, неслыханные в Уральском плясовые.
 Размахивая платочками, кружась в широких платьях, из тьмы то выплывали, то снова исчезали танцующие девушки.
 ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
 Над тихим озером ударил колокол, и гул его понесся от стойбища к стойбищу и достиг Уральского.
 При звуках его всех охватывало чувство праздника, торжества.
 - Батька в большой колокол ударяет, - говорили гольды. - Свой дом открывает.
 В лодках и оморочках они подплывали к церкви, с любопытством ожидая, что же будет дальше.
 Измученные, сожженные солнцем и ветрами, выбирались на берег русские крестьяне. Из разных деревень съезжались они на Мылки: десятки верст на веслах, на шестах и под парусами добирались на богомолье.
 Дымились костры. Приезжавшие разбивали палатки, раскидывали пологи. Многие, отдыхая, засыпали прямо на берегу.
 Появились долговязые Котяй и Санька Овчинниковы.
 Терешка в шелковой рубахе и румяный гармонист Андрюшка Городилов дерзко оглядывали девок. Когда толпа, приехавшая из Уральского, проходила мимо, они окликнули Дуняшу Шишкину. Терешка пообещал ей поджечь косу в церкви.
 - За глухого тебе будет... Так свечой и запалим.
 Дуня сделала вид, что не слышит.
 Бабы привезли узлы с пирогами и караваями. Поп пробовал пальцами, пышны ли сдобы и пироги, отрывал крылышки у гусей и уток.
 Тем временем гольды из козел и длинных досок, оставшихся от постройки, сложили большой стол для народа и другой, поменьше, для начальства. Бабы накрыли их скатертями.
 Айдамбо торжествовал.
 "Вот я теперь одет красиво и чисто и буквы умею писать. Сегодня пусть она меня увидит".
 Колокол мерно и звучно бил на звоннице, и гул его волнами несся в амурские дали.
 К паперти подкатила лодка, большая, со многими гребцами, покрытая ковром. Из нее вылез Гао Да-пу. Он низко поклонился священнику.
 Айдамбо был неприятно удивлен.
 "Зачем это купец приехал? - подумал он. - Это церковь для бедных людей, кто страдает много и хочет правильно жить. Русский бог от бедных людей родился. Если бы он к купцу попал, может, еще хуже его мучения были бы".
 Айдамбо подошел к попу.
 - Китайца отсюда прогнать?
 Священник рассердился.
 - Ты смотри у меня!.. - И, подумавши, добавил, приставив палец ко лбу гольда: - Храм открыт для всех. Кто угодно пусть ходит в храм. И в дурной душе может явиться раскаяние.
 "Да, пожалуй, так правильно будет, - подумал Айдамбо, несколько успокоившись. - Но все же Гао гонять бы отсюда хорошо. Напрасно ему позволяют тут быть. Он только обманывает всех. Отца поил часто и отбирал все меха даром. Если бы не Егорка, он забрал бы Дельдику. А один раз трое братьев Гао связали пьяного отца".
 Душа переворачивалась от гнева, когда Айдамбо, вспоминая все это, смотрел на Гао.
 "Этого торгаша хорошо бы удавить веревкой и выбросить в озеро с камнем на шее".
 Между тем народу собиралось все больше и больше. Айдамбо пошел в домик священника, переоделся в парчовую одежду.
 Двери церкви открыли, и громадные волосатые попы в сияющих ризах, провожаемые восторженными взглядами, пошагали в храм. Следом за ними такой же пышный, яркий, весь в золотой драгоценной ткани шел Айдамбо.
 Но на душе у него было неладно. Он был удручен и все делал невпопад. Поп раза два подталкивал его в бок, а один раз пребольно дернул за ухо.
 "Совсем не может быть у Ваньки Гао раскаяния. Он не такой человек, чтобы по закону жить. Я думал, что хоть в церкви от него отвязался. Забывать про торгашей стал", - думал Айдамбо.
 В церкви места не хватало. Большая толпа гольдов стояла во дворе. Хором певчих из крестьян управлял Федор Барабанов.
 Гао Да-пу пролез вперед. Стоя неподалеку от исправника и чиновников, он низко кланялся иконам. У Гао были деловые намерения, и он желал поближе сойтись с попами. Гао истово крестился.
 Красавица Дуняша в ярком платье с цветами и со множеством оборок стояла подле Тани и время от времени любопытным взором обводила молящихся.
 Густой толпой стояли бородатые, косматые, лапотные новоселы и бритые староселы-амурцы. Сашка-китаец оказался между Егором и Тимохой.
 Все женщины в чистых платьях и белых платках. Дома день за днем проводили они в труде, в рабочей одежде, а тут светлым нарядом как бы выражали праздник души.
 Когда запел хор, в церкви раздались всхлипывания, и, глядя на плачущих матерей, закричали в голос малые ребятишки и младенцы.
 Дельдика стояла в кругу русских девушек и думала: "Почему нигде нет Айдамбо? Ходят русские в золотых одеждах, а его нигде нет".
 Но вот один из русских в золотой одежде обернулся, и девушка увидела знакомое лицо. Или это не он? Нет, это Айдамбо! Сердце ее забилось...
 Айдамбо тоже заметил взгляд Дельдики. Он дважды прошел мимо нее, чтобы она все видела хорошенько. Он как бы взглянул на себя ее глазами и подумал, что Дельдика должна понять, как он теперь не похож сам на себя. Он совсем оживился, стал прилежнее служить, и поп похвалил его.
 Старый Покпа был потрясен и смущен, завидя сына в таком наряде, как у попа. Пение хора, колокольный звон, золотые одежды, общая обстановка торжества окончательно сломили старика. Когда по рядам пошли собирать на храм и все вынимали деньги и даже Сашка-китаец, прослезившись, положил на блюдо двугривенный и, втянув голову в плечи, стоял всхлипывая, Покпа заволновался еще сильней. Он пошарил в мешочке у пояса, там ничего не было подходящего. Покпа снял серебряный браслет с руки и положил на тарелку. Незнакомая сильная радость охватила его. Он был сейчас заодно со всем этим разным, но сбитым церковью в одну толпу, одинаково чувствующим общую силу и торжество народом.
 После службы Покпа подошел к священнику.
 - Крести меня, - попросил он.
 "Вот когда я тебя, поганца, пронял", - подумал поп.
 Гао Да-пу подошел к начальству.
 - Наша тоже хочу деньги давай, - сказал он. - Моя шибко хочу крестица.
 К ужасу Айдамбо, который все видел и слышал, Гао при попах и чиновниках пожертвовал на храм двести рублей.
 - А ты мне говорил, что больше хочешь дать! - как бы с неподдельным удивлением воскликнул Иван. - Нехорошо, паря! Креститься хочешь, а денег жалко.
 В толпе заулыбались.
 - Ваша пошути, пошути! - с достоинством ответил Гао. Богатырь поп молча и серьезно смотрел на него. Он знал, какой это ловкач и в какой кабале держит он всю округу.
 - Гао большие деньги дает на церковь! - удивлялись гольды. - Батьке деньги дает.
 - Ну, тогда придется и мне тоже, - сказал Бердышов.
 Он положил на блюдо триста рублей.
 - Иначе нельзя, - выходя на паперть, говорил он Барабанову. - Богу молиться, да на китайские деньги - куда годится! Пусть лучше на мои.
 Новоселы и гольды гурьбой выходили на паперть.
 - Че-то маленько пристал, хочу посидеть, - пожаловался Улугу, выбравшись из церкви. - Можно?
 - Теперь можно, - ответил Силин.
 - Черт не знай! Как русский не устает?
 - А мы в бога верим. Стоим - веруем.
 - Если бы молиться да ходить - тогда бы ниче!
 - Это по-шамански - молиться да ходить! А вот ты говорил, что русский шестом толкаться не умеет. Шестом что! - усмехнулся Силин. - Ты попробуй заутреню выстоять. Я могу не шевельнувшись, как литой. Вот и называется, что русский стойкий!
 Ослепляя народ блеском мундиров и эполет, по склону холма спускались чиновники. Оломов, в синем сюртуке, что-то бубнил, тыча пальцем на отдаленные хребты.
 - Это будет не только церковь, - рассуждал Барсуков, - а как бы форпост колонизаторов. Она и строена из таких бревен, что не пробить ядру.
 - Говорят, батюшка сам выбирал лесины и помогал таскать солдату.
 - Да, мужик он хозяйственный.
 Городские попы с интересом приглядывались к Гао.
 - Азиат, но, видно, доброй души, - вполголоса говорил горбоносый толстый протоиерей с сизыми щеками и черной бородой. - С кротостью подношение его. Может быть обращен в христианство!
 - Чуют, твари, что тут можно поживиться, - заметил Силин.
 - Какая девушка, удивительной красоты! - сказал Барсуков, кивая на Дельдику. - Я обратил на нее внимание еще во время службы.
 Оглядывая толпу, Дельдика кого-то искала.
 - Да, да! Чудесная! Мохнатая, как японский цветок, как хризантема!..
 Чиновники остановились.
 - Какое-то влияние юга. Побьюсь об заклад, что в ней есть что-то малайское.
 - Эка куда вы хватили! - отозвался Оломов.
 - Моя приемная дочь, - сказал Бердышов. - Она подросла и стала как мохнатая курилка.
 - Да, она хороша! В русском платье - сочетание необыкновенное.
 Иван поманил Кальдуку.
 - Вот ее родной отец.
 Кальдука подобострастно кланялся и дрожал от страха. Барсуков через Ивана спросил его о предках:
 Кальдука ответил, что дедушка брал жену с Сахалина - аинку.
 - Как он узнал, кто у нас в роду? - спросил старик у Бердышова. - Я не потому ли такой маленький, спроси вот этого, который с бородой: он все, наверное, знает.
 - Айны родственны туземцам южных морей, - рассуждал бородатый чиновник в очках.
 - А спроси-ка его: в тайге у нас еще много зверей? - приставал Кальдука к Бердышову.
 Вокруг чиновников собралась толпа. Илья слышал, что говорят о Дельдике.
 - Ты, я слыхал, не хочешь ее выдавать за русского? - спрашивал Барсуков у Ивана.
 - Ей свой нравится.
 Дельдика заметила, что ею любуются. Она захотела обратить на себя еще больше внимания.
 - Илюся! - позвала она.
 Илья быстро шагнул к ней, но мимо шли девушки, его окликнула Дуняша.
 - Эй, надвое разорвешься, - раздался Терешкин голос.
 - А у тебя ни одной, - отозвался Илья.
 Неожиданно для него вокруг засмеялись.
 - Илья нашелся! Вот сказанул!
 Все смеялись над Терешкой.
 Толпа молодежи двигалась к роще. Золотисто-красный, чистый березовый лес стоял на молодом, поднявшемся из озера мысу.
 Тут не было бурелома, на новой земле росло первое поколение берез. Деревья были стройны, молоды и не теснили друг друга. Чистая трава зеленела, как в мае.
 Девушки вошли в рощу, обнявшись. Стояла немая тишина. Чувствовалось последнее осеннее тепло. Кругом все в цветах осени - яркое солнце, желтые листья, голубая вода и голубое небо.
 - Терешка с Ильей сегодня драться будут, - поговаривали парни.
 Илья заметил, как скуластый Овчинников что-то сунул в кулак белобрысому Андрюшке Городилову и, сверля его зелеными глазами, что-то шептал.
 "Вам же хуже будет..." - подумал Илья.
 Городилов широко растянул гармонь. Терешка разбил хоровод, растолкал девиц. Дуня с гордостью отстранилась, избегая его прикосновений.
 Терешка пустился в пляс. Волоча ноги, он обежал поляну и вызвал Илью. Ко всеобщему удивлению, и тот, избоченясь и лихо заломив картуз, проскакал по кругу. Тогда Терешке захотелось передразнить его, и он попытался изобразить, как Илья пляшет.
 - Козелком-то, - небрежно молвил Илья.
 И снова все засмеялись.
 - Терешке крыть нечем, - хохотал Санка Барабанов.
 Дуня, вытянув свою гибкую, в русых завитках шею, зорко следила за соперниками: Илья пустился вприсядку. Могучие ноги, взлетая то вправо, то влево, долго носили его стройное тело по траве.
 Гармонь заиграла веселей. Андрюшке, видимо, нравилось, как Илья пляшет, он заулыбался и под звуки гармони покачивал головой.
 Илья ползунком добрался до Терешки.
 - Ух, ух! Раз-раз! - с восторгом приговаривали вокруг, хлопали в ладоши, притопывали, подсвистывали.
 Веселье охватило всех. Побледневший от злости Терешка опять пустился плясать, но Илья явно забивал его.
 Парни, как кочеты, то подскакивали, то отскакивали друг от друга в танце.
 - Еще не дерутся, а уже налетают! - посмеялся Санка.
 Услышав о драке, Терешка подумал, что, быть может, его подозревают в трусости. Подскочив, он ударил увлекшегося танцем Илюшку. Илья споткнулся, но устоял на ногах.
 Глаза его загорелись. Развернув грудь, он ринулся вперед.
 - А что тебе? Еще надо? - бледнея, отступил Овчинников.
 Бросив гармонь, сбоку подступал рослый Андрюшка Городилов.

- Илья! - отчаянно вскрикнула Дуня.
 В этот миг Илюшка шагнул к Терешке. Размахнувшись правой рукой, он вдруг неожиданно для всех с силой коротким ударом левой руки хватил не его, а Андрюшку. Тот упал на спину. Из кулака у Городилова выпала свинчатка. Вторым ударом Илья сшиб Терешку.
 - Всех подряд! - крикнул кто-то.
 Толпа тамбовских парней с криками кинулась во все стороны по березняку.
 * * *
 В разгар пира поп, не стесняясь присутствием городских гостей, громко сказал, обращаясь к Гао:
 - Ты не надейся, что скоро крестишься. Грешишь много, окаянный. Пока не раскаешься, крестить не стану.
 Но Гао улыбался с наглостью. Сегодня он сделал, что хотел. Гао показал всем должникам, что близок русскому начальству и попам и даже деньги дает на церковь. "Дикари теперь поймут, - думал он, - что жаловаться на меня некому". На сочувствие мылкинского попа Гао раньше времени не надеялся. "Но городским чиновникам и священникам взнос должен понравиться. А это мне еще пригодится".
 Гао не ошибался. Сизый поп с черной бородой то и дело с вожделением поглядывал на богатого китайца.
 - Как мышь на крупу! - приговаривал Силин, которому чернобородый попище был как бельмо на глазу.
 А Гао весьма заинтересовал попа. "Новое поле деятельности открывается перед нами, - размышлял он. - Китайцы, как видно, народ сообразительный, услужливый, с ними скорее можно столковаться, чем с тунгусами и гольдами. Начальство надо убедить, чтобы везли сюда побольше китайцев. Привезут рабочих, а из них, глядишь, поднимутся и богатенькие".
 - Да, рыбак рыбака видит издалека, - ловя поповские взгляды, бормотал Тимошка.
 Взнос Гао тронул и рыжего мылкинского попа. Деньги были нешуточные, но поп чувствовал, что среди своей паствы высказать благодарность китайцу он не смеет. Поп понимал, что сейчас надо потрафить народу - мужикам и гольдам, побудить их на ревностные деяния. "Китаец дал мне хороший повод", - думал он и в душе хвалил Гао, но внешне старался показывать Гао, что строг и грозен. Возвысив голос, он сказал торговцу:
 - Запишу твой взнос не от тебя, а от должников твоих. Это деньги народа...
 - Наша русскому богу давай. Наша русских начальников любит, любит, улыбался китаец, косясь на исправника и попов.
 - А вот сегодня один мужик дал на церковь десять рублей, - продолжал священник. - Вот это славный взнос! Для мужика десять рублей - плод великого труда его, пота и крови, пролитых на пашне. Десять рублей - это куль муки. Надо было мокрую землю выдрать из-под тайги, высушить ее, вырастить на ней зерно, построить мельницу. Богу приятны такие дела.
 Говоря так, поп думал, что если умело повести дело с Гао, то, пожалуй, с него можно еще получить и не такие деньги.
 "Он, хитрец, хочет церковью прикрыться, заставить попа работать на себя. А я смотрю, как бы заставить его постараться в мою пользу. Поглядим еще, кто кого. Я его, окаянную душу, нехристя поганого, приведу в христианскую веру! Довольно ему, поганцу, разбойнику, быть некрещеным".
 - А вот гольд сегодня дал один рубль, - назидательно, как бы читая проповедь, продолжал поп. - Рубль - тоже угодные деньги. Свой рубль получил он за ранние* меха, за плоды неусыпных трудов.
 _______________
 * Р а н н и е м е х а - добытые осенью, когда еще снег не
 выпал.
 - А ты, Сашка, креститься будешь? - спрашивал Силин сидевшего по правую руку китайца.
 - Нету! Моя не надо! Моя мужик, моя не купец!
 За столом бородатый чиновник беседовал о попе с Барсуковым.
 - Служил он хорошо, вдохновенно. Я сам прослезился. Знаете, как подумал, что такое церковь на Руси, - заволновался. Ведь издревле вся Русь стоит на трех китах: церковь, острог и кабак. Как ни печально, но это именно так. И вот, как вспомню наши великие просторы и этак, знаете, колокольный звон на пасху. От церкви к церкви - по всей Руси звонят колокола... Но сейчас, надо признаться, вам, похож батюшка больше на атамана, чем на попа.
 - Да, будет поп-атаман у наших таежников, - смеясь, согласился Петр Кузьмич. - Он, говорят, при случае не прочь на кулачки выйти. А какова паства?
 Взор Барсукова обежал длинные ряды краснолицых, покусанных мошкой и сгоревших от солнца пьяных прихожан,